Первый период

Пятое января — Я сейчас сорвусь, черт возьми, — смеётся Винс, стараясь изо всех сил зацепиться за самую далёкую от него деревяшку. Его голос звучит нарочито бодро, но пальцы срываются, и он судорожно цепляется локтем: — Зальцман убьёт меня, если я что-нибудь себе сломаю. — Сначала это сделает Харпер, приятель, — смеётся в ответ Тео, подталкивая Коулмана ближе к краю, — твоя рука или бедро вряд ли успеют срастись за десять дней до свадьбы, а она точно не выпустит тебя в гипсе к алтарю. Я смеюсь, представляя эту картину, и что-то тёплое, чуть щемящее, пронзает меня. До свадьбы моего лучшего друга с детства и моей самой близкой подруги, которая мне как сестра уже долгие годы, осталось всего десять дней. Десять дней — и всё изменится: они будут мужем и женой, с одинаковыми кольцами и одинаковыми фамилиями. Я не думал, что это вообще как-то отзовётся во мне, но сейчас это ощущается... по-настоящему. Будто в груди разливается то самое чувство, которое обычно показывают в кино, когда у главного героя вдруг щёлкает в голове, что он стоит в правильном месте, в правильное время, с правильными людьми. Через десять дней они произнесут торжественные клятвы, их свяжут узами брака, и всеобщие слёзы счастья превратятся в чёртовски дорогую и весёлую гулянку, которую я жду как ребёнок Рождество. Я не задумывался о том, как это будет, несмотря на то, что я — главный друг жениха. Всегда было ощущение, что свадьба — это где-то вне меня, что это история про взгляд со стороны. Но когда Тео произносит это вслух... Я буду там. Буду наблюдать, как одни из моих самых близких людей, которые любят друг друга, будут стоять у алтаря. Она — в белом, наверняка чертовски роскошном платье, в котором будет выглядеть как кинозвезда на ковровой дорожке. Он — в идеально сидящем чёрном смокинге, немного нервный, но светящийся изнутри. И я уверен, что они оба будут плакать. Черт, да даже я думаю, что буду плакать — и не потому что это торжественно, а потому что это чертовски правильно. — А это не нарушает нашего контракта с Орлами? — настороженно спрашивает Спенсер, толкая меня в бок локтем, будто пытаясь разогнать мои внезапные мысли. — Нет, — хрипит Винс, наконец зацепившись за нужную палку, — я узнавал у адвоката Орлов, и нам дали добро на детские шалости. Он перебирается через подвесной мостик на другой конец площадки и оборачивается на нас с довольной ухмылкой, как будто прошёл полосу препятствий в армии, а не просто лазил по деревяшкам. — Детские? — почти серьёзно возмущается Тео, расправляя плечи, — То, что это весело — не значит по-детски. Я чуть не убился на трёх последних пролётах. И он чертовски прав. Это всё действительно правда — весело и тяжело. Лучший мальчишник, на котором я когда-либо был. Не то чтобы я был на многих, но этот чувствуется... другим. Здесь нет банального похода по барам, ужина в чертовски дорогом ресторане или просмотра очередного ужастика в кино. Здесь мы — просто ребята, просто друзья, которым не нужно притворяться. Мы словно скинули с себя всё взрослое, корпоративное, выдрессированное, и снова стали собой. Вечер начался с боулинга, где я позволил себе быть не лучшим снайпером НХЛ, а просто парнем, который бросает шар и орёт, когда выбивает страйк. Затем был картинг — и чёрт, я хотел победить. Хотел быть первым. Хотел почувствовать, что могу не только раздавать пасы, но и обгонять. Был азарт, стремление, и ветер, который хлестал по лицу. Но... не это осталось в моей памяти, а моменты... момент когда Тео, визжа как школьник, подрезал меня и врезался в бордюр, а потом расхохотался, как будто не было ничего важнее этого столкновения. Момент, когда огонь был в глазах Винса, который вел свой карт с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь, распевая во все горло фанатский гимн одного из гонщиков Формулы-1. Или как мы — мокрые от шампанского, смеялись, когда Дерек и Зальцман обливали нас, победителей, с ног до головы. Мне было всё равно, что я взял второе место. Мы были вместе — и это было чертовски приятно. А теперь мы здесь — в деревянном лабиринте, построенном посреди огромного зала, размером с ледовую арену на несколько тысяч человек. И несмотря на то, что это крытое помещение, внутри всё сделано так, что кажется, будто ты в настоящем лесу. В воздухе пахнет хвоей, на стенах проекцией играют солнечные блики сквозь ветки, и эхо наших голосов уходит в «глубину» леса. Сам лабиринт — чёртова авантюра: уровни, перекладины, лестницы, узкие тоннели, куда кто-то не может пролезть из-за широкой спины, а кто-то слишком низкий, чтобы дотянуться до «упрощённого» маршрута. Где-то кто-то застревает, кто-то орёт от страха высоты, но всё это — так искренне, так по-настоящему, что невозможно не улыбаться. Здесь не нужно быть спортсменом, хоккеистом, бизнесменом, невестой или женихом. Здесь можно просто быть собой. — Давай, друг, — хлопаю по спине Тео, когда тот начинает в разминке подпрыгивать на месте, — Ты не жених, так что на тебе гнев Харпер не распространится, если ты себе что-нибудь сломаешь. — Но я друг жениха, — снова тянет он, оборачиваясь с тем самым видом, будто сейчас начнёт спорить. — Сразу после меня, — хмыкаю я, вставая так, чтобы как бы «прикрыть» его с правой стороны, — Встану так, чтобы прикрыть твой гипс, если при падении перенесёшь тяжесть на правую сторону. — Станешь моей медсестричкой? — на лице Тео появляется его привычная «я тебя снимаю» улыбка, и мы со Спенсером позади него смеёмся, почти в голос. — Давайте быстрее, — отзывается Винс на противоположной стороне подвесного мостика, — Там дальше ещё хуже. — Не спойлери, — отзывается Тео, наконец подпрыгивая до первой деревянной перекладины, и на мгновение замирает, будто забыв, как дышать. И все же мы доходим до вершины очередной платформы, дыша как после овертайма, футболки прилипли к спинам, лица горят, но еще слишком рано останавливаться. — Моя бабушка Меги быстрее тебя, Тео, — хмыкаю я в спину другу, когда он как червь ползет по деревянному брусу, — а ей восемьдесят. — Я искренне рад за неё, — фыркает Тео сквозь смех, — но вряд ли ей грозит упасть с двухэтажной высоты. — Там чертова сетка, — вмешивается Винс, ложась на брус следом за Маршаллом, — это наверняка будет смешно, когда кто-то из вас туда свалится. И мы все с ним чертовски согласны. Пока никто не упал, но это дело времени — напряжение висит в воздухе, как и мы сами. Я цепляюсь за каждую перекладину, чувствуя, как в груди то ли сердце стучит, то ли легкий страх, перемешанный с адреналином. Руки дрожат, но это от восторга, потому что всё тело словно оживает. Смеемся, подтягиваемся, чертыхаемся — будто вернулись в детство, где самое важное — не свалиться и не проиграть друзьям. В такие моменты ты забываешь про всё: кто ты, где ты, сколько тебе лет — и остаётся только ощущение, что ты жив. Добравшись до зиплайна, мы зависаем на платформе, и она как будто специально сконструирована, чтобы дать тебе пару лишних секунд на обдумывание: «А точно ли я хочу лететь на этой штуке?». Но это же мы. — Чур я первый, — с самодовольной ухмылкой отзывается Винс и с разгона прыгает вниз по канату. Он летит как чертов герой боевика, орёт от восторга и нецензурных эмоций, а мы сгибаемся от смеха. Смотрим на него снизу вверх, как на подростка, который только что сорвался с уроков. Следом идет Тео — и это уже целый спектакль. Он отталкивается с криком, его раскачивает в воздухе, он ловит ветер лицом и тоже орёт от радости, но на одном из поворотов не справляется с натяжением — и срывается в сетку. Падение не опасное, но настолько неожиданное и нелепое, что мы начинаем ржать почти беззвучно, потому что воздух в лёгких просто исчезает. — Я же чуть не убился! — орёт снизу Тео, сам давясь от смеха, а Винс уже не может подняться — он стоит на четвереньках на одной из платформ на другой стороне, задыхаясь от смеха. — Ты будешь следующим, Найт, — смеётся Тео, раскинувшись в сетке, как герой мыльной оперы. — Очень на это надеюсь, — отзываюсь я, заливая ладони магнезией, будто от этого что-то зависит, и отталкиваюсь с платформы. Меня подхватывает скорость. Всё вокруг размывается, ветер рвёт волосы, сердце бьется как бешеное, а лицо само собой расплывается в улыбке. Мгновение — и я будто один в целом мире, лечу, ощущая как меня тянет то влево, то вправо, как натяжение каната цепляется за каждый поворот. Я кричу, не сдерживаясь — от восторга, от свободы, от счастья. Но, конечно, всё слишком весело, чтобы закончиться гладко. Меня раскачивает на первом же повороте, а на втором — черт, я чувствую, как теряю контроль. И всё — падение. Я лечу вниз, хлопаюсь в сетку рядом с Тео, он взвизгивает и тут же смеётся. Мы оба лежим, как два глупых воробья, сбившиеся с курса. И мне чертовски хорошо. Только одна мысль царапает. Было бы совсем идеально, если бы Планета была рядом. Со своим огнем в глазах, с этой улыбкой, которая появилась только в последние месяцы — настоящей, чистой. Я бы даже хотел, чтобы она пошутила надо мной в момент падения, вытащила какую-то колкость, которая задела бы, но приятно. Она бы точно справилась с этим лабиринтом лучше меня — я это знаю. И если она сейчас хотя бы на десятую долю так же смеётся с подругами, как я с парнями здесь — день точно прожит не зря. Мы с Тео берём передышку, просто молча лежим на чертовой сетке, которая едва заметно сотрясается от нашего прерывистого загнанного дыхания, и наблюдаем, как над нами по зиплайну скатывается Спенсер. Его крик растворяется в воздухе, но всё равно доносится до нас, как эхо чужой радости. Винс заливается смехом где-то впереди, и по какой-то непонятной причине мне становится тепло. Я улыбаюсь — больше, чем просто от удовольствия — а как будто от чувства, что всё правильно, что сейчас мы в точке, где каждый из нас чувствует себя по-настоящему живым, нужным, частью чего-то большего, чем просто команда. — Можешь в это поверить? — хмыкает Тео, всё ещё глядя в потолок, будто ища там подтверждение своим мыслям. — Винс женится через десять дней. — Знаю, — я всё ещё чуть улыбаюсь, вглядываясь в паутину балок и прожекторов, — это безумие. Спустя столько времени это наконец случится. Как будто всё это назревало годами, а теперь просто... щёлк — и произошло. Словно мир решил, что пора, и сам закрыл за ними дверь в новую главу. — Ага, — отвечает Тео, и что-то в его голосе меняется. Что-то тонкое, но цепляющее, как дрожь в нотах знакомой песни, которая вдруг звучит иначе. Я поворачиваю голову к нему. — Ты в норме? Он только пожимает плечами, не встречаясь со мной взглядом, и убирает руки под голову, как будто от этого на секунду станет легче. — Да, в смысле... — Маршалл чуть хмурится, и я вижу, как его мысли метаются, как тени от прожекторов на потолке, — это прекрасно. Мне кажется, все мы ждали этого больше, чем они сами. Просто... ну ты понимаешь. — Нет, чувак, не понимаю, — признаюсь честно. Потому что хочу понимать. Хочу быть рядом в этом, что бы это ни было. И от этой мысли внутри что-то почти болезненно сжимается за друга. За друга... Не за приятеля. Это слово почему-то застревает у меня в горле, потому что мы с Тео никогда не называли это дружбой. За всю мою карьеру в Бостонских Орлах мы были лишь приятелями — мы вместе смеялись, напивались, веселились — но я не искал в нем друга. Мы никогда не делились переживаниями, какими-то своими мыслями или секретами, просто... между нами не было доверия. И это странно. Потому что я не знаю что и когда изменилось между нами сейчас. Может быть после урагана на его дне рождении, или когда он был за меня в перепалках с Мэтью Питерсом или Тренером Зальцманом. Или когда он пытался отстоять мою честность и преданность после девицы в Вегасе, доказывая Планете, что все было вовсе не так, как утверждает незнакомка. Но что-то на это, черт возьми, повлияло. Потому что теперь мне хотелось назвать его своим другом, хотелось знать что его беспокоит и могу ли я как-то ему помочь. Потому что он бы сделал это для меня. — Не знаю, просто... — он всё ещё ищет правильные слова, и я заставляю себя не перебивать. — Он и так одержим Харпер, как, в целом, и должен. Но теперь она станет миллиардным приоритетом. Я понимаю. Не логически, а по ощущениям. Так выглядит и чувствуется взрослая жизнь — люди строят семьи, уходят в своё. Но Коулман всё равно будет с нами. Это же Винс. Он не умеет по-другому. — Ты, чёртов герой-любовник, женишься следом, — продолжает Тео, и я слышу в его голосе попытку снова спрятаться за юмором. — Сколько тебе нужно? Год-два? — Я подумывал о восьми месяцах, — шучу я, и это выходит легко, почти естественно. Он хмыкает, но я чувствую, что это его даже не удивляет. Может, потому что он догадывается, что за моей шуткой скрывается реальность. Потому что я бы женился на Планете, будь у нас всё по-настоящему. Даже если сейчас мы просто... «пара по договору». Потому что внутри меня всё давно не договор. Я не знаю, когда это изменилось — может, когда она начала засыпать у меня на плече, или когда я стал искать её взгляд первым в толпе. Я не говорил об этом, потому что не хотел пугать её. Потому что видел, как она замыкается, когда речь идёт о чувствах, и видел, как шаг в её сторону может стать причиной её бегства. Но если бы всё было по-настоящему — если бы она захотела — я бы женился на ней хоть завтра. Потому что... чертова новогодняя ночь... она была одной из лучших в моей жизни. Потому что Планета была моей. По-настоящему. Даже если это спровоцировала чертова незнакомка, за что я был ей безумно благодарен. Пусть тогда в Планете была капля ревности, возможные переживания, но я доказал ей обратное. Я доказал ей, что хочу только ее, потому что это чертова правда. Я хотел бы, чтобы она поняла это без негативных эмоций от девушки в красном платье, чтобы этот разговор между нами — как сильно я нуждаюсь в ней — был при других обстоятельствах, но вышло как вышло. Даже если я хотел сделать это иначе — она все равно наконец-то стала моей. По-настоящему. И больше я не собирался подвергать ее этим ужасным чувствам. Я хотел быть для нее уверенностью, стабильностью, теплом, в котором не нужно сомневаться. Хотел, чтобы в моих касаниях она чувствовала, что она в безопасности, что она дома. Потому что с того вечера всё изменилось — внутри меня всё горело от неё, от каждого взгляда, каждого движения, от осознания, что это всё — наше, настоящее. Я видел, как горели её глаза, когда я касался её талии через тонкую ткань платья в голубых пайетках. Видел, как замирала её грудь, как перехватывало дыхание, когда мои пальцы скользили чуть ниже, рисуя круги, будто открывая заново каждую клетку её тела. Её губы приоткрывались, влажные, зовущие, как будто она хотела сказать что-то — но могла только дышать, только чувствовать. И когда моя ладонь легла на её голые бедра, она задрожала, и я почувствовал, как сильно она меня хочет. Слышал и чувствовал, как она стонет мне в рот, когда мои пальцы входили в её невероятно тугую киску — так туго, так горячо, что я едва держался. Она сжимала их так, будто боялась, что я исчезну, будто это единственное, что держит её в этом моменте. Она выгибалась, содрогалась, терялась подо мной, когда я ласкал её своим языком, и я видел, как её руки хватались за столешницу, за мои плечи, за воздух — как будто хотела утонуть в этом. Я чувствовал, как сильно она жаждала большего, когда мы смотрели в зеркало, и я входил в неё пальцами, сжимал её горло, смотрел в её глаза, доказывая, как нуждаюсь только в ней. Она не отворачивалась, не боялась, не убегала — наоборот, будто впервые позволила себе всё это принять. Я надеялся, что это изменит всё между нами. Что это станет чем-то реальным для нас обоих, даже если мы не успели обсудить это вслух. Что теперь это не для других, не ради договоренности, не из-за игры на публику — только для нас. Что я могу поцеловать её, когда захочу. Что она может прижаться ко мне просто потому, что хочет. Потому что выбирает меня, как я каждую грёбаную секунду выбираю её. И я поцеловал её в полночь. Под салюты и фейерверки в центре Вегаса, под гул толпы, под восклицания "С Новым годом!", потому что именно так я хотел начать год. Потому что я хотел всю оставшуюся жизнь проживать именно так — с её губами на моих, с её телом прижатым ко мне, с её тихим, едва слышным стоном, превращающимся в улыбку. Потому что теперь она наконец была моей — без условий, без "если", без "временно". Даже если я еще не сказал этого вслух. — Ты чертовски влюблён в неё, верно? — наконец Тео едва заметно улыбается, взглянув на меня. — Чертовски верно, — подтверждаю я, не отводя взгляда, — она невероятная. Я не добавляю больше ничего, потому что иначе не смогу остановиться. Потому что в груди всё сжимается от того, как много я о ней думаю. — Чертов везунчик, — демонстративно, но не по-злому закатывает глаза Маршалл, — а я вот остаюсь без друзей и без подружки. — Это неправда, — почти сразу отмахиваюсь я, с лёгкой усмешкой, — мы всё ещё будем тусоваться вместе. — Знаю, — соглашается он, и в голосе уже нет обиды, просто лёгкая грусть, — просто это всё равно будет иначе. Для Дерека ничего не существует, кроме его семьи, ещё немного — и Винс с Харпер решат завести ребёнка, ты будешь сходить с ума по своей женщине, а Спенсер... это Спенсер. Я начну один ходить в бар, напиваться, чтобы заглушить одиночество, у меня разовьётся алкоголизм и я лишусь карьеры. — Да, — в шутку продолжаю я, подыгрывая, — потеряешь квартиру, друзей, станешь бездомным и через пару лет умрёшь от цирроза печени. — Вот именно, — соглашается он, кивая так, будто серьёзно обдумал этот вариант, — а всё потому что мои лучшие друзья завели себе подружку раньше меня. Только когда на лице Тео появляется намёк на улыбку, я позволяю себе наконец рассмеяться, пока мы дожидаемся Винса и Спенсера внизу, когда они окончательно проходят полосу препятствий. Сетка под нами ещё едва покачивается, будто не хочет отпускать этот день, но мы уже прыгаем на землю, хлопая друг друга по плечу и обмениваясь шутками, словно ничего в мире не существует, кроме нашей четвёрки. Я любитель шумных компаний — именно так всё и началось сегодня утром, когда мальчишник состоял из двадцати пяти приглашенных — но совсем не расстраиваюсь, что под конец остаёмся только мы: в этой камерности есть что-то домашнее, что безумно мне нравится. Единственное, чему я больше всего рад — это то, что продолжение вечера запланировано вместе — с будущей невестой и её подружками, и от этой мысли внутри словно щёлкает выключатель: хочется мчать на всех парах. Поэтому я чертовски оперативно еду с Винсом до его дома, выскакиваю из машины ещё до того, как двигатель стихает, и через минуту уже вбегаю к себе, оставляя за дверью запах мокрого дерева, пота и дешёвого шампанского. Душ смывает остатки дневного хаоса, а вместе с ним и хаотичные мысли, оставляя только один ритм — ожидание. Чёрная рубашка с закатанными рукавами по локоть, чёрные джинсы, чёрный бомбер — я смотрю в зеркало и представляю, как её взгляд скользнёт по мне сверху вниз, и внутри поднимается приятный, почти подростковый жар. Точно так же, как мой пульс скачет каждый раз, когда в ящике всплывают её чертовски сексуальные трусики, оставленные месяц назад «для правдоподобности» — они, как маленький маркер, напоминают: да, она бывала здесь, и теперь, вероятнее всего, будет оставаться по настоящему. Я попутно забираю Винса, Тео и Спенсера, и дорога до центра Бостона пролетает на одном выдохе: улицы ещё дышат праздниками, гирлянды отражаются в лужах, люди толпятся у морозных витрин, будто город решил не отпускать праздничную эйфорию пятого января. Старбаксы переполнены, уличные музыканты всё ещё играют рождественские каверы, а дети, заплутавшие между родителями и туристами, визжат так громко, словно Новый год не закончится никогда. Я паркуюсь у самого входа в клуб и передаю ключи и чаевые парню-камердинеру, который по-киношному ловко садится за руль. У входа в новомодный и оправдано дорогой клуб толпа густая, как утренний кофе: девушки в блёстках, парни в костюмах, все подрагивают на холоде, мечтая попасть внутрь, где играет диджей с фамилией, которую невозможно произнести. Мы же стоим отдельно, словно невидимая ленточка ограждает нас от всеобщих локтей, и ощущение странное — привилегия, которая обычно смущает, сегодня кажется просто дружеским хлопком по спине. Пара человек из очереди узнают нас, начиная выкрикивать кричалки «Орлов», и я ловлю себя на том, что вместо привычного раздражения в груди разворачивается тёплая, почти гордая волна. Винс подыгрывает, поднимая руки, Тео подхватывает ритм, и я смеюсь, чувствуя, что всё это, чёрт возьми, правильно. Когда перед клубом останавливается чёрный лимузин, гул толпы набирает высоту, словно кто-то включил громкость на максимум. Дверца распахивается, и они выходят — Харпер первой, сияющая даже в уличном свете, следом подруги, а потом она — Планета, и я почти забываю вдохнуть. Белое платье с узлом на груди подчеркивает каждый изгиб ее тела, туфли сливаются с кожей, а длинное чёрное пальто только подчёркивает хрупкость бёдер. Темно‑бордовые волосы падают идеальными волнами, словно кто‑то нарисовал их карандашом в скетчбуке, а глаза сверкают ярче неоновых вывесок. Она громче всех скандирует хоккейные кричалки, отбивая кулачком такт и заливисто смеясь. Когда она подходит ко мне, мир сужается до одного мгновения — я ощущаю аромат её парфюма, ванильный с кокосом, и внезапно понимаю, что всё, кроме неё, фон. — Привет, красавчик, — её голос искрится, когда я скольжу ладонями под пальто и нахожу ее талию через тонкий шёлк. — Ты невероятная, Планета, — шепчу я, целуя ее. И этот поцелуй делает вечер официально прекрасным: губы встречаются мягко, но в глубине чувствуется нетерпение, будто мы слишком долго держались на поводке. Она целует смело, так, словно привычка «притворяться» стёрлась вместе с новогодним конфетти, и мне непривычно легко показать, насколько я по ней скучал. — Как твой день? — улыбается она, пальцами играя с воротом моей рубашки, — я скучала по тебе. Эти слова, крохотные, но острые, будто иголка адреналина, вонзаются прямо в грудь, потому что для неё это признание почти подвиг. Я опускаю голову, ловлю её взгляд и чувствую, как внутри что‑то дрожит от благодарности: она дала мне ключ от комнаты, куда раньше не пускала никого. — Уверен, — отвечаю я, и хочу, чтобы она ощутила вес каждого слога, — я скучал больше. Тео наверняка чертовски устал слушать мои ворчания, что мы не виделись полдня, и даже трижды сказал мне сбросить скорость, пока мы мчали сюда, — я усмехаюсь, прижимая её ближе, — но я безумно хотел увидеть тебя. Она смеётся искренне, запрокидывая голову назад, пальцы крепче сцепляются на моей шее, и этот весёлый звон разрывает вечер, как салют: в нём нет стеснения, нет условной договорённости, только чистая, заразительная радость. И я понимаю, что граница между «мы притворяемся» и «мы вместе» растворяется быстрее, чем тает лёд под январским неоном. — Ты хорошо провела этот день? — я хочу знать, что она в порядке. — Чем вы сегодня занимались? — Оо да, — Планета светится еще сильнее, — сначала мы создавали парфюмы на мастер-классе, затем у нас был урок по прическам и макияжу, и нам подарили гору уходовой косметики. Планета хвастается белым крафтовым пакетом из дорогого бутика и наклоняется ближе, чтобы прошептать: — Там гора масок для лица, — она хитро подмигивает мне. — Ты когда-нибудь делал их? — Нет, но уже жду не дождусь, когда сделаю это. Я улыбаюсь, когда она снова смеется, и на этот раз сама тянется, чтобы поцеловать меня. Она едва касается моих губ, но этого достаточно, чтобы во мне мгновенно вспыхнуло желание, и я едва ли не стону от этой мягкой, почти невинной близости. Всё внутри сжимается от простой мысли, что она выбрала прикоснуться ко мне первая, словно даже не задумываясь, как будто это естественно. Как будто мы уже пара — не играем в это, не изображаем, а действительно ей являемся. — Ну всё, голубки, — смеется Тео, когда Планета улыбается сквозь поцелуй и нехотя отстраняется, — мы поняли, что вы влюблены и чертовски счастливы вместе. Но я очень замёрз и хочу уже нажраться. Я отпускаю Планету, чтобы она поздоровалась с остальными, пока сам обнимаю Харпер, в очередной раз поздравляя лучшую подругу с помолвкой, и здороваюсь с её коллегами, которых видел до этого всего пару раз. Но мысли мои остаются с ней, с моей девушкой, даже если мы пока не обсуждали, что теперь мы вместе. Даже если мы всё еще придерживаемся нашего плана, я чувствую, как эти условности медленно распадаются. Она снова делает то, что всегда делает — заставляет всех вокруг чувствовать себя чертовски важными. Винса — когда говорит ему, как рада, что именно он жених Харпер, потому что это действительно много значит для него, и он чертовски нуждался в этом. Тео — когда говорит ему, как рада в очередной раз понаблюдать за их с Харпер тверк-баттлом и обещает болеть за него, потому что Тео всегда душа компании, даже если сам забывает об этом. Спенсеру — когда говорит ему, что рада его присутствию, что он прекрасно справляется в новой команде, даже если он сам в этом сомневается — потому что она знает, что и кому нужно. И это было бы раздражающе, в самом начале нашего общения всё так и было — казалось, что она просто умеет нравиться людям, умеет быть удобной. Но потом я понял: всё, что она говорит о других — это её искренность, её внимательность, её правда. Это не маска. Это не фасад. Это её способ видеть мир и делать его добрее. Поэтому когда она возвращается в мои объятия, я снова целую её. Потому что я знаю, что ей это нравится так же сильно, как и мне. Потому что я вижу по её глазам, что она всё чувствует точно так же, даже если мы не говорим об этом вслух. Но ещё я думаю о том, как благодарен самым внезапным идеям Тео, даже если он никогда не задумывается о последствиях. Потому что в прошлый раз из-за его идеи отпраздновать Новый год в Вегасе мы с Планетой стали очень близки, очень по-настоящему, даже если так и не довели всё до конца. Ну и я трахнул её своими пальцами и языком — не то чтобы это не оставило след. Но сейчас, когда по идее Тео мы празднуем девичник и мальчишник вместе в клубе, где Планета наконец снимает своё пальто, когда мы оказываемся в VIP-секторе на втором этаже, и её спина и татуированные руки снова оказываются на виду — я любуюсь всем, чем только можно, касаюсь всего, до чего могу дотянуться. Я оставляю влажные поцелуи на тех местах, где это пока ещё можно — ключица, плечо, линия челюсти, и она не останавливает меня. Планета сидит на соседнем от меня барном стуле за VIP-столиком и смеётся, болтая с Тео и Харпер, а я просто смотрю на неё. И думаю — если это всё ещё игра, то я хочу играть в нее всегда. Тео приводит свой план в действие — действительно старается изо всех сил напиться, спаивая будущих мужа и жену, одну из коллег Харпер и изо всех сил пытается распространить свои пьяные флюиды на нас с Планетой и Спенсера. Но Спенсер отвлечённо болтает с Винсом о каком‑то новом отрезке календаря, Планета уходит танцевать с подругами, а я просто стараюсь держать себя в руках при виде того, как она двигает бёдрами в такт басам. Каждый изгиб её тела словно имеет прямую связь с моими нервными окончаниями: стоит ей провести ладонями от груди к талии, как по моему позвоночнику бежит ток, отчего ладони вспоминают её кожу. Она лукаво улыбается мне через пол‑зала, ловит мой взгляд и нарочно замедляет движения, будто нажимает на педаль газа, а во мне поднимается жар, такой сильный, что джинсы мгновенно становятся теснее. Господь, это заводит сильнее, чем должно, но член напоминает о себе сразу, как только она поднимает руки над головой, просто чтобы лениво провести ими по всему телу, и я понимаю, что ещё минута — и я заберу её прямо с танцпола. Она возвращается ко мне, но напряжение никуда не уходит, только сильнее вибрирует в воздухе, как дополнение к биту. Настолько, что мне приходится ухватить стул Планеты за ножку и придвинуть её ближе, соприкасаясь нашими коленями. — Это чертовски горячий жест, ты знаешь это? — шепчет она, дыхание обжигает мою шею, и мне приходится сжать челюсть, чтобы не застонать громко. — Стараюсь быть горячим для чертовски горячей девушки, — хриплю я, губами скользя к её уху и оставляя влажный поцелуй за ним, чувствуя, как она дрожит. В этот момент её рука ложится мне на бедро, пальцы уверенно прижимаются к внутренней стороне, и мир сужается до нее одной. — Вы, — Тео тыкает в нас пальцем, и я замечаю, как его взгляд уже плывёт, — вы должны выпить с нами. — В другой раз, друг, — отмахиваюсь я, зная, что Планета может не захотеть этого разговора. Она скользит взглядом по рюмкам, и я чувствую, как её тело чуть расслабляется, когда понимает, что я не толкаю её в этот омут. — Я не пила так долго, что даже не помню, каково это, — она шутливо хмыкает и чуть наваливается на меня, а её ладонь на моём бедре рисует такие орбиты, от которых у меня темнеет перед глазами. — Уверен, — я перевожу ладонь со спинки её стула на её голую спину, едва касаясь кожи и чувствуя, как под пальцами вспыхивают мурашки, — Тео выпьет больше всех, но завтра будет самым бодрым, Харпер отлежится пару дней, а Винс будет обнимать туалет до полудня. Планета едва улыбается, наблюдая, как друзья снова чокаются стопками и во весь голос распевают что‑то откровенно непевучее. — Я почти решилась выпить тем вечером, — признаётся она, всё ещё отведя взгляд, — тем самым, когда ты появился на пороге моей квартиры и мы укатили в бар кататься на быке. — Почему ты хотела этого? — тихо спрашиваю, стараясь не выдать, как беспокоюсь. Она делает глубокий вдох, и на секунду мне кажется, что музыка стихает: — Моя жизнь катилась к чёрту, — хмыкает она и наконец смотрит мне в глаза, — но потом появился прекрасный принц и спас меня. — Это неправда, — отвечаю я, чуть наклоняясь, чтобы она видела серьёзность в моих зрачках, — это всегда была ты. Кто спасал меня, себя. Нас. От того, что ты живой человек и решила выпить, но планы поменялись — не делает меня твоим спасителем, а тебя тем, кого нужно спасать. — Но я хотела этого, так что... — она пожимает плечами, и в этой полуулыбке читается неуверенность, которую она редко показывает. — А сейчас хочешь? — задаю вопрос почти шёпотом, позволяя пальцам медленно скользнуть по её позвоночнику вниз. — Не знаю, — она слегка хмурится, но остается расслабленной в моих руках, — возможно. Просто не думаю, что клуб — лучшее место закончить мой безалкогольный целибат. — Почему нет? — я удерживая наш контакт взглядом, как якорь. — Я здесь. Рядом. И точно не позволю даже тени неприятности подойти к тебе, Планета. Ты это знаешь? Она кивает, дыхание становится глубже, грудь чуть приподнимается, касаясь моего плеча. — Да, просто... — она крутит в пальцах край моей рубашки, будто проверяет, реально ли я здесь. — Я не настаиваю, — говорю, смягчаясь и целуя уголок её губ, — просто напоминаю, что я здесь для тебя. Я всё равно заберу тебя этой ночью. В свою постель. «Ты живёшь. Дышишь. Наполняешь своё пространство тишиной, смехом, делами. Умеешь быть один, даже в шуме. Умеешь быть цельным, не терять себя в каждом мгновении. И всё вроде бы как надо — красиво, стабильно, правильно. Но потом, внезапно, что-то внутри сдвигается. Не больно. Просто чуть иначе. И ты ловишь себя на том, что момент уже не тянет на максимум. Что он как будто не завершён, пока ты не разделишь его. Не с кем-то. А с тем самым. Особенным. Важным. Тем, кто делает даже воздух вокруг вкуснее, даже обычную песню — особенной. И ты не можешь объяснить, почему. Просто знаешь — если этот человек рядом, всё окрашивается по-другому. Свет ярче. Эмоции глубже. Радость легче. Ты не ищешь причин, ты не выстраиваешь логики. Просто хочешь делиться. Всем. Глупостями, укусами неудачного утра, новым вкусом кофе, страхами, успехами, даже тишиной. Особенно — тишиной. Не потому что одному плохо. А потому что вдвоём — это как будто... ближе к истине. Ближе к себе. И всё уже не про момент. Всё — про него. Про этого человека. Любимого. И внутри тихая, едва уловимая надежда: может, ты — тоже тот самый. Тот, о ком думают так же. Только никто этого вслух пока не сказал. Но ты чувствуешь. И этого почти хватает.»