Первый период

Пятое декабря — Я всё равно заберу тебя этой ночью. В свою постель. — голос у Джордана низкий, хриплый, и звучит это не как вопрос, не как просьба, а как факт. Он будто стелется под кожу, проникает в самые беспокойные участки и заставляет их гореть. И если быть честной, то да — если для того, чтобы оказаться рядом с ним сегодня, мне нужно выпить, я в деле. Но, чёрт, не всё так просто. Пить для меня — не просто расслабиться. Это — как дать контроль кому-то другому, даже если на пять минут. А я слишком хорошо помню, каково это — теряться в собственном теле, когда голова не соображает, а ноги подкашиваются. Каково это — не дойти домой, оказаться в чужом месте, надеяться, что люди рядом окажутся не мудаками. Мне тогда везло. Дважды. Но страх не исчез, он просто сменил обёртку. И теперь он сидит внутри и шепчет: «Не делай этого. Опять.» Я не боюсь Джордана. Наоборот — если с кем и быть уязвимой, то с ним. Он никогда не давил, не навязывал, не перекраивал меня под себя. Он принимал всё, даже то, от чего сама хотела бежать. Он был рядом, даже когда я это не заслуживала. Поэтому страх — не в нём. Он — во мне. В том, что я могу потерять контроль, стать слишком слабой, слишком честной, слишком открытой. Слишком собой. А что, если я ему не понравлюсь такой? Но может, именно поэтому я и хочу попробовать. Потому что если кто и может доказать, что мне можно быть собой и остаться в безопасности — это он. Может, я всё ещё не до конца верю, что заслуживаю этого тепла, этой заботы, этого «я рядом», но именно поэтому мне это и нужно. Чтобы не убегать каждый раз, когда что-то напоминает прошлое. Чтобы не позволять страху держать меня на коротком поводке. Даже если завтра он уйдёт — сегодня я в безопасности. С ним. И я тянусь к нему. Не раздумывая. Просто беру и целую. Резко, с нажимом, как будто сказать словами всё равно не получится, а поцелуй — единственный способ объяснить, что происходит внутри меня. Его губы тёплые, мягкие, и он сразу отвечает, будто ждал этого. Я чувствую, как его рука ложится на мою талию, как он прижимает меня ближе, будто опасается, что я передумаю. Но я не передумаю. Я только начинаю. Я углубляю поцелуй, лениво, будто пробую на вкус всё, что держала в себе — сомнения, раздражение, желание. Скольжу языком в его рот, и он глухо выдыхает, впечатывая меня в себя. В его ладонях нет грубости, только тепло и нужное количество сдержанности, чтобы не сломать то, что между нами расплавилось. В этом нет ничего правильного, зато слишком много настоящего. — Повторить два бокала красного вина, одно безалкогольное пиво и две стопки текилы, верно? — голос официанта будто пробивает наш пузырь. — Три, — бросаю я, не отрывая взгляда от Джордана, и только теперь замечаю, как вся компания наблюдает за нами, едва ли не аплодируя. Тео улюлюкает, Харпер что-то визжит, а Винс, конечно, сияет, будто это он устроил шоу. Джордан хмыкает мне куда-то в шею, и его улыбка цепляется за кожу. Она тёплая. Не нарочитая. Просто настоящая. Я хочу развернуться и сказать ему что-то глупое, но он крепче сжимает меня за талию, и я остаюсь так — прижатой, оглушённой, почти спокойной. — Думаю, ты сделала этой парочке лучший свадебный подарок, Планета, — шепчет он, и от этих слов щёки сразу начинают гореть, а внутри хочется рассмеяться. — Он прав, — сипит Тео, спотыкаясь о музыку и собственные мысли, — на мою уже тоже можешь ничего не дарить. — Правда? — выдыхаю я, прижавшись к Джордану всем телом. — И когда же твоя свадьба? Я знакома с невестой? — Полегче, подруга, — хмыкает он, пытаясь перекричать шум, — даже я ещё с ней не знаком. И я смеюсь. Не потому что смешно, а потому что вдруг стало легко. Слишком легко для меня, если честно. Но, может, это и есть норма — когда ты в компании тех, кто не осуждает, когда ты с человеком, рядом с которым не нужно притворяться сильной. Я не знаю, куда всё это ведёт. Но на этот вечер — мне больше не страшно. Я смеюсь, и весь этот хаос почему-то расслабляет меня, будто растворяет остатки тревоги, прячет их между громкими голосами, музыкой и запахом лайма с солью. Может, всё дело в чертовски ловких пальцах Джордана, что вырисовывают круги на моей спине — медленно, почти лениво, как будто он не спешит и уверен, что я всё ещё здесь, рядом. А может, в его взгляде, чуть более сосредоточенном, когда официант ставит перед нами напитки и передаёт мне стопку текилы. Он не смотрит на меня как на хрупкую, не делает лишних движений, не суетится, но я чувствую — он просто... рядом. В этом безмолвном «я с тобой» есть больше поддержки, чем во всех длинных речах на тему доверия, и это заставляет меня притянуться ближе и поцеловать его — коротко, тихо, но с благодарностью, которую пока невозможно выразить иначе. Звон бокалов, смешки Харпер, брови Тео, вскинутые в немом «ну-давай» — и я подношу к губам свою рюмку. Запах спирта щекочет нос, язык уже слизывает соль, лимон зажат в другой руке. Я не хочу думать. Не хочу анализировать или взвешивать, не хочу ворошить старые истории — просто пью. Текила мгновенно обжигает горло, горячей волной скатывается внутрь, и даже лимон не спасает — но внутри становится теплее, спокойнее, будто я прошла ещё один рубеж. Я не хочу, чтобы Джордан весь вечер оставался в режиме тревожной опеки — потому что знаю, насколько он любит такие тусовки, насколько он живёт ими, как будто шум и свет подпитывают его изнутри. А ещё потому, что я больше не хочу быть девочкой, за которой надо следить. Я вовлекаю его в разговоры, подталкиваю в шутки Тео, скидываю на него часть моих диалогов с Харпер, чтобы он расслабился и перестал всё держать под контролем. И через какое-то время он действительно отпускает его — смеётся в голос, спорит со Спенсером, выдыхает — но каждые пятнадцать минут всё равно поворачивается ко мне, целует за ухо, наклоняется и спрашивает: «Ты в порядке?» — Джордан, — говорю я, подражая его тону, — если ты не прекратишь это спрашивать, мне придётся заткнуть тебя. — Правда? — усмехается он, и его пальцы уже скользят вверх-вниз по моей спине, будто лениво дразня, — и как ты это сделаешь? — Тебе лучше не знать этого, милый, — хихикаю я в его ухо и чувствую, как он едва заметно замирает, а потом расслабляется, расплываясь в своей самой тёплой, самой безмятежной улыбке. — Хорошо, — он кивает, тянется к моей щеке губами. — Давай обсудим. Ты хочешь, чтобы в определённый момент я тебя остановил или ты хочешь напиться? — Напиться, — рискую я, потому что кажется, мне правда этого хочется. — Тогда отдыхай, Планета, — его голос совсем рядом, и он снова целует меня в висок, прежде чем вернуться к разговору со Спенсером, а я — к своей стопке. Вторая рюмка заходит легче. Третья — почти не оставляет вкуса. Четвёртая — как будто впечатывает мне в грудь улыбку, которую уже не стереть. Меня накрывает лёгким, пьяным настроением: я становлюсь судьёй в импровизированном тверк-баттле между Тео и Харпер, где ничья случается так часто, что кажется уже ритуалом. Я помогаю Винсу и своей лучшей подруге собрать целый паровозик из незнакомцев в VIP-зоне, танцующих под «Макарену», ору так, что срывается голос, и мне до чёртиков весело. И наконец я уговариваю Джордана потанцевать со мной пару песен. Он смеётся — так, как будто заранее знает, что сопротивляться бесполезно, и даже не делает попытки отказаться. Сначала всё похоже на сцену из студенческой комедии: Тео прыгает, как одержимый, Джордан подхватывает ритм и выдает какой-то нелепый, но удивительно точный танец робота вместе с Винсом, а потом Харпер хватается за него и учит тверкать, чересчур серьезно комментируя его движения, отчего я чуть не падаю от смеха. Он танцует со всеми, искренне, с полным погружением, и это ощущение — быть с человеком, который может позволить себе быть нелепым — опьяняет не хуже алкоголя. Но в какой-то момент он всё-таки сдаётся, поворачивается ко мне и притягивает к себе за талию, и я замираю, потому что это уже совсем другая энергия. Я оказываюсь к нему спиной, облокачиваюсь на его грудь, и он инстинктивно кладёт ладони мне на бёдра, будто мы делали это сотню раз раньше. Музыка льётся через тела, через кости, и стоит мне чуть-чуть пошевелить бёдрами — в ритм, в такт, как будто просто играю — как я чувствую, как его член напрягается сквозь одежду. Резкий толчок желания поднимается из живота, но я не убегаю, наоборот — чуть глубже прижимаюсь к нему. Он не говорит ничего, но его хватка становится жёстче, руки обнимают плотнее, и я чувствую, как он скользит одной ладонью по внешней стороне моего бедра, не опускаясь слишком низко, но всё равно достаточно, чтобы кожа вспыхнула. У меня подкашиваются ноги, и я закрываю глаза, просто двигаясь в его ритме, как будто мы забыли про весь этот клуб, про всех людей, и остались только вдвоем. Но он разворачивает меня к себе — медленно, вальяжно, как будто у нас на это вечность. Между нами почти нет пространства, только воздух, наполненный алкоголем, жаром и напряжением. Его глаза скользят по моему лицу, цепляются за губы, и я чувствую, как в этот момент перестаю дышать. Джордан наклоняется, касается меня губами, сначала мягко, но с каждым мгновением становится глубже, горячее, влажнее. Он не торопится. Исследует. Забирает. Я чуть прикусываю его нижнюю губу, он шепчет мне на ухо, почти рычит, и от этих слов меня прошивает: — Текила ещё никогда не чувствовалась так вкусно, — говорит он, и мне кажется, что всё в мире вдруг становится на свои места. Я не в стельку пьяна — пока. Но реальность уже подрагивает, как рябь на воде. Всё чуть ярче, чуть ближе, музыка будто льется под кожу. Кажется, я улыбаюсь шире, чем могу контролировать, и почти смеюсь, когда Харпер подносит мне ещё одну рюмку. Тео подмигивает, как будто ждал, пока я догоню их. Я не думаю. Просто беру. Мы же просто веселимся, правда? Просто вечер, просто танцы, просто люди, которых я люблю. Поэтому я поднимаю рюмку, чокаюсь и позволяю жидкости снова обжечь горло. И так продолжается большая часть вечера — я пью с друзьями и танцую с Джорданом, которому, кажется, действительно всё равно, выпила я или нет. Это неравнодушие без контроля, без напряжения, без лишних взглядов через плечо — и от этого становится тепло, до мурашек. Я постепенно пьянею, всё ещё держась на плаву, но уже чувствую, как мир становится мягче, углы — округлее, а мои мысли — легче. Я не спешу останавливаться, потому что впервые за долгое время не чувствую страха за то, что будет дальше. Я просто... расслабляюсь. В полном смысле этого слова. Особенно, когда Винс заказывает для Харпер Dancing Queen из «Mamma Mia» и она, не скрывая своей гордости, надевает ту самую мини-фату с блестящей короной, которую мы искали с ней на Этси месяц назад. Я сразу же хватаю её за руку, и мы вместе бросаемся в середину танцпола, босиком, с мокрыми от коктейлей пятками, но с самыми счастливыми лицами на планете. Мы прыгаем, вертимся, машем руками вверх, и даже пытаемся повторить движения из фильма — когда Харпер делает шаг в сторону с поворотом, я спотыкаюсь, но тут же подхватываю ритм, задыхаясь от смеха. Мы почти кричим слова песни, не всегда попадая в тональность, но кого это волнует, когда вокруг нас образуется круг из друзей и даже незнакомцев, которые хлопают в ладоши и тоже начинают подпевать. Я уже плохо вижу — в смысле, вижу, но всё слегка плывёт, как будто кто-то размыл края картинки. Меня это не пугает. Наоборот — будто снимает внутренний тормоз. Я оглядываюсь, чтобы найти Винса, и он уже стоит рядом, улыбаясь так, будто мы с Харпер только что выиграли что-то важное. А в следующую секунду — конечно, с его помощью — она запрыгивает на стол, громко взвизгивает и тянет за собой последний припев, вытягивая руку в зал и как будто дирижируя всем этим сумасшествием. И мне это не кажется странным. Наоборот, я смотрю на неё с такой любовью, с такой необъяснимой гордостью, что внутри что-то хрупко сжимается. Она выходит замуж. Моя лучшая подруга. И прямо сейчас она танцует, как будто жизнь — это мюзикл, и финальная сцена уже наступила. Я не лезу за ней, просто остаюсь на земле рядом с Винсом и пою вместе с ней, потому что знаю — ей нужно, чтобы её голос кто-то подхватил снизу. И я подхватываю. Громко, без стеснения, с чуть хриплым голосом, с руками над головой, раскачиваясь в такт. Мы смеёмся. Мы живём. Мы наполняем это пространство собой, и в этом состоянии невозможно думать о будущем — есть только этот вечер, эти люди и эта чёртова песня, которая теперь будет ассоциироваться с самым счастливым танцем Харпер в её жизни. — Если чертов Тео не снял это, — смеётся Харпер мне в ухо, пока Винс помогает ей спуститься со стола, — я отказываюсь это повторять. Я не уверена, что услышала её слова правильно — в голове шумно, будто прямо в черепе играет та же песня, под которую только что она дирижировала всем клубом. Но мне смешно. Настолько, что я не могу остановиться и начинаю судорожно хвататься за воздух, как будто смех и лёгкость могут улететь, если их не удержать. Как будто я слишком долго этого не чувствовала — такой чистой, беззаботной радости, в которой нет тревоги, только объятия друзей, яркие огни и глупая песня из детства, что теперь станет гимном целой эпохи. Тео и Винс не отстают — они танцуют под Low от Flo Rida, с каждым припевом реально присаживаясь всё ниже, пока в какой-то момент Винс не падает на живот и не начинает извиваться, как червяк, через толпу, собирая овации и слёзы смеха. Джордан стоит позади меня, обнимая за талию, и мы тоже едва ли присаживаемся на каждом low, low, low, low не сдерживая улыбки. Его грудь вибрирует от смеха, и я чувствую это всем телом. Удивительно, как он умеет быть моим якорем и моим безумием одновременно. Здесь, в шуме, в людях, в сигналах света — он всё равно сосредоточен только на мне. К трём часам нас остаётся шестеро — жених с невестой, Тео со Спенсером и мы с Джорданом. Самые трезвые, конечно, берут на себя ответственность собрать остальных по кусочкам. Пока мы с Харпер и Тео ждём свои последние стопки, Джордан подходит сзади и начинает аккуратно надевать на меня пальто. Он делает это так бережно, будто я хрустальная и в любой момент могу разбиться, хотя мне чертовски жарко, и я в пальто танцую под Тейлор Свифт, упрямо двигаясь в такт ритму, как будто сейчас сцена, и я — её главная героиня. — О мой бог, — изображаю театральную сценку, чуть повернув голову, — взгляни на это личико, ты похож на мою следующую ошибку. (прим. автора — Oh my god, look at that face, you look like my next mistake — Blank space от Тейлор Свифт). — Ауч, — фальшиво хмурится Джордан, не скрывая довольной улыбки. — Любишь игры? Хочешь сыграть? — подпевает Тео, вдруг подбегая и кидаясь Джордану на плечи, обхватывая его так, что тот почти теряет равновесие. — Твоё счастье, что завтра нет тренировки, — усмехается Джордан, выпутываясь из его объятий, и снова возвращается к пуговицам на моём пальто. — Чтобы не замёрзла. — Я пила текилу, красавчик, я не замёрзну, — фыркаю, чуть не спотыкаясь, но успевая сделать глоток из своей последней стопки и чокнуться с Харпер. А вот дальше — начинается бедлам. Харпер и Тео вцепляются в последние минуты веселья зубами и ногтями. Спенсеру приходится буквально тащить Тео, уговаривая, что флиртовать с незнакомками можно будет и на следующей неделе, а Винс ведёт переговоры с Харпер, обещая, что сейчас же включит «Mamma Mia» в машине, если она согласится ехать домой. Я не выдерживаю и объявляю себя адвокатом Харпер. Мы можем остаться ещё на пару песен! Мы — за любовь и свободу! Пока я распаляюсь, на мне всё ещё это пальто, и в нём становится невыносимо жарко. Но Джордан, как ни в чём не бывало, собирает мои туфли и сумку с пакетом косметики, пока я доказываю Винсу, что Харпер верно поет припев этой песни. Я не сразу понимаю, что делает Найт, пока не оказываюсь перекинутой через его плечо, и мир не начинает раскачиваться в такт его шагам. — Может, ты уже поставишь меня на землю, здоровяк? — хмыкаю, уткнувшись ему в спину. — Планета, — он хлопает меня по заднице, чем вызывает смешок даже у Спенсера, который тащит Тео за собой, — тебя не смущает отсутствие туфель на ногах? — Зато они не болят, — отвечаю гордо. А потом начинаю икать. И это почему-то кажется мне самым смешным моментом за весь вечер. Я смеюсь, даже не пытаясь сдерживаться, а Джордан уносит меня подальше от VIP-зоны, как будто я трофей, который нужно оберегать от нового раунда веселья. Всё плывёт, но в этом нет страха. Только смех. Только лёгкость. И его руки, надёжно обхватывающие мои бёдра. Тео и Спенсер, кажется, уезжают на отдельном такси — по крайней мере, я где-то краем глаза ловлю, как Спенсер тянет его за собой, когда Тео вдруг начинает размахивать руками, как будто клянётся в любви всему персоналу клуба. Но всё это будто сквозь стекло. Размазанно, с замедленным эхом и фоновой дымкой, будто я нахожусь внутри мыльного пузыря. Мне смешно, горячо и немного не по себе — но следующее, что я осознаю — я уже в гелентвагине Джордана. Переднее пассажирское сиденье, мягкая кожа под ладонями, пальто скользит вниз по рукавам, и мне хочется просто откинуться и закрыть глаза. Но тут Харпер занимает место сзади, а я оборачиваюсь к ней с такой важностью, будто сейчас мы обсудим итоги саммита. «Тебе не жарко? Печку или кондиционер? Ты знала, что я мечтаю об этой машине?» — мой голос звучит чересчур бодро, даже для меня. Винс где-то рядом улыбается, Харпер кивает рассеянно, но её взгляд застыл где-то между сиденьями, будто она всё ещё там, в клубе, поёт про танцующую королеву. Когда Джордан садится за руль, он будто по очереди раздаёт нам всем ключи от рая. Харпер получает «Mamma Mia» — громко, с припевами, с тем самым треком, под который мы прыгали босиком. Винс получает влог: телефон с камерой, зажатый между панелью и торпедой, и на экране мелькают наши лица, ещё улыбающиеся в уличных огнях. А я — я получаю его. Его бедро под пальцами. Его дыхание, что становится чуть громче. Его «блядь» — почти шёпотом. Я сразу же отдёргиваю руку, как будто касаюсь чего-то личного, слишком интимного, слишком... настоящего. Но он перехватывает мои пальцы и возвращает на место. — У нас просто лишние зрители, — говорит спокойно, почти тепло. И я замолкаю. Потому что он держит мою руку. Не просто кладёт на своё бедро — он переплетает пальцы. Управляет машиной одной рукой, будто это ничего не значит, хотя в этой позе есть нечто безумно интимное. Каждый его поворот рулём — это воспоминание в теле, в моих дрожащих коленях, в том, как большой палец однажды вел те самые медленные круги. Я чуть не прикусываю губу, чтобы не выдать себя. — Так значит вы... — Харпер появляется между нами, будто голограмма с растрепанными волосами и фатой, — ...вроде как подружились? Я смотрю на неё, не зная, что ответить. Почему-то этот вопрос звучит слишком громко. Как будто ты стоишь под открытым небом, и кто-то резко включает прожектор прямо в глаза. Мы не обсуждали, кто мы друг другу. Не дали этому ни одного ярлыка. Я даже не знаю наверняка изменила ли что-то для него новогодняя ночь. Но в тени этой игры «притвориться парой» вдруг стало тесно. И слишком тепло. Поэтому я не знаю, что сказать на это, но Джордан не даёт мне и секунды сомнений: — Мы действительно хорошо ладим, — отвечает он спокойно, без ухмылки или игривости, просто уверенно. — Всё остальное касается только меня и Планеты. Это называется личной жизнью, Харпер. — Хорошо, — кивает она и взмахивает фатой, — но вы должны успеть пожениться через полтора года, чтобы через три мы обе были беременны. — Вот как, — усмехается Джордан, приглушая музыку. — А остальные в курсе твоего плана? — Красавчик, — вклиниваюсь я, вытягивая его бедро под своей ладонью чуть сильнее, чем нужно. — Мы с трёх лет дружим, это наш совместный план. — Я в курсе с двадцати, — добавляет Винс, целуя Харпер в висок. — Так что, если ты не собираешься на ней жениться, — заявляет она с икотой, — сваливай на хрен с пути её будущего мужа, Найт. Он смеётся. И от этого смеюсь и я. Но где-то под этим весельем во мне замирает страх. Очевидно только одно: наши границы давно посыпались. Он кладёт ладонь мне на поясницу даже в коридоре без его друзей или тренера. Я первая тянусь к его губам, когда страх вдруг отступает, и всё, что остаётся — горячий импульс под кожей. Иногда я прижимаюсь к нему посреди разговора — для всех это часть спектакля, для меня — желание, потому что он не оттолкнёт. Никогда не отталкивает. Может, из‑за публики. Может, потому что ему просто нравится все это. Но есть ли под этим что‑то настоящее? Не знаю. Никто из нас еще не заговорил об этом. Вместо слов — влечение, привычка держаться ближе, чем нужно для убедительности. А я теряюсь, потому что одновременно хочу ясности, но боюсь её получить. — Я серьёзно, Найт, — Харпер снова хмурится и пихает его в бок. — Ты один из моих самых близких людей. Я люблю тебя как брата. Но ты не будешь мешать Нове быть счастливой. — Поверь мне, — говорит Джордан всё так же уверенно, — мы с тобой оба в этой команде. И в этот момент, несмотря на весь алкоголь, музыку, расфокусированный взгляд и чужие слова — мне становится так тихо внутри. Как будто он снова поймал меня, ещё до того, как я начала падать. И он делает это снова и снова. Когда мы подъезжаем к дому Винса и Харпер, он первым выходит из машины, обходит её по кругу и помогает им выйти, даже если Харпер наполовину спит, а Винс забыл, как открываются двери. Он не даёт мне босыми ногами ступить на прохладный асфальт, а просто приоткрывает переднюю дверь, чтобы я могла обняла их обоих. Мои руки лениво ложатся на плечи Харпер, потом на шею Винса, и на пару секунд я чувствую, как много всего случилось за этот вечер — сколько смеха, сколько песен, сколько текилы. Я почти шепчу: «поздравляю вас, ребята», и даже не знаю, слышат ли они меня. А потом — темнота за окнами, новые улицы за стеклом, лёгкий поворот руля и короткий треск сигнализации, когда Найт паркуется у своего дома. Он вырубает фары, всё вокруг кажется вдруг слишком тихим. В руках Джордана мои туфли, мои вещи, и я уже готовлюсь открыть дверь, когда он, как будто в точности повторяя свой любимый ритуал, берёт меня на руки, аккуратно закидывая через плечо. Я снова смеюсь, но тише, уже с замиранием, особенно когда его ладонь бьется по моей заднице — не больно, а намеренно, с отголоском желания. Это что-то знакомое, тёплое и слишком легко отзывается внизу живота. В доме пол скользкий и прохладный, я почти теряю равновесие, и мне приходится схватиться за его рубашку, прижаться, будто между нами не было уже трёх тысяч касаний за вечер. Я чувствую его запах — всё тот же, сбивающий с мыслей, спокойный, уверенный. Джордан сам снимает моё пальто, и я словно тону в его внимании. — Ты должна дать мне минутку, Планета, — почти шепчет он, целуя в макушку, а затем, не отпуская меня совсем, одной рукой вешает пальто, — И потом мы обязательно пообнимаемся. Это обещание мне действительно нравится, что даже на секунду отрезвляет и заставляет оторваться от Найта. В этой простой фразе было что-то почти невыносимо теплое, как будто он только что вскрыл меня до костей, показав, что видит во мне больше, чем просто желание. Сердце стучит в горле, как будто я только что упала с высоты, но падение оказалось сладким. Но лишь на секунду — потому что потом я снова падаю и цепляюсь за него, когда он снова подхватывает меня и, перекинув через плечо, несёт к себе в спальню на второй этаж. Его хватка крепкая, уверенная, и от этого у меня внутри всё сжимается, живот скручивается тугим узлом ожидания. — Мне определенно нравится ход твоих мыслей, Найт, — хмыкаю я и, опережая его шлепок, бью сама по его идеальной подтянутой заднице. Сладкий звук ладони по коже будто отзывается пульсацией между ног. Я знаю, что ему понравилось — по тому, как он напрягается, по тому, как тихо выдыхает сквозь смех. В этот момент я вся — одна сплошная дерзость и провокация, как огонь, под который он подставляет руки. — Оо, нет, Планета, — смеется Джордан, открывая дверь в комнату, — сегодня мы здесь только спим. Он аккуратно ставит меня, но всё, что я могу сделать — это мгновенно напрячься и скрестить руки на груди, как обиженный ребенок. В голове сразу вспыхивает протест: нет, я не хочу «только спать», я не создана для этой невинности, не сегодня. Мой взгляд цепляется за его спину, за линию плеч, за то, как он даже сейчас выглядит греховно привлекательным. Я словно снова падаю — но теперь в раздражение. — И что это, нахрен, значит? — цитирую я его с вызовом. Это определённо... неприятно. Даже обидно. В груди поднимается жаркое волнение — смесь желания и уязвлённой гордости. Я чувствую себя сбитой с толку, жаждущей, пульсирующей от нереализованного влечения. Он разжигает меня, доводит до предела, а потом бросает туда, где мне нечем дышать. И всё же, даже в этом — он чертовски сексуален. — Это значит, Планета, — Джордан подходит ближе и берёт моё лицо в свои большие и шершавые ладони, — что сейчас ты разденешься, выпьешь таблетку от завтрашней головной боли и ляжешь спать. Я застываю в его прикосновении, ненавидя, насколько мне нравится это спокойствие в его голосе, как он контролирует всё и меня в том числе. Его пальцы такие тёплые, такие реальные, что всё во мне мгновенно успокаивается — и в то же время хочется закричать. Я хочу, чтобы он сорвал с меня одежду, а не укладывал спать. Хочу его язык на своей коже, а не эту заботу, от которой больно. — Это ещё почему? — не унимаюсь я. Я отказываюсь быть просто пьяной девчонкой, которую надо уложить в постель. Внутри всё бурлит от нетерпения, от страсти, которая теперь жаждет выхода ещё сильнее. Я чувствую себя опасной, дерзкой, как натянутая струна, готовая лопнуть от желания. И не понимать, почему он сдерживается — это сводит с ума. — Потому что наш чёртов первый секс не случится, когда ты будешь в стельку пьяная, — он целует меня в лоб и, убедившись, что я стою ровно, идёт в свою гардеробную. Это почти убийство. Я смотрю ему вслед, сжав кулаки, чувствуя, как пульс стучит в висках. Даже от этих слов я хочу его сильнее, чем кого-либо ещё за всю свою жизнь, но просто какого черта? Он слишком правильный, слишком выдержанный — и это делает его ещё более желанным. Я готова разорвать этот контроль на куски. — Ну знаешь ли, — я почти начинаю злиться, — это вовсе сегодня не обязательно. Я чувствую, как голос мой становится чуть ниже, почти хриплым, насыщенным подтекстом. Это уже не просто игра. Это вызов. Это битва взглядов, тел и воли. Мои пальцы дрожат от нетерпения, от воображения, которое тут же рисует сцены, которые могли бы произойти. Я хочу, чтобы он сорвался — и хочу быть причиной этого срыва. — Правда? — хмыкает он, возвращаясь с его белой футболкой, которую я использую у него для сна. Её вид только злит меня сильнее. Это почти пощёчина — символ домашнего уюта, тогда как я вся — буря. И я решаю, что не отступлюсь просто так. Пусть он вспомнит эту ночь не за сдержанность, а за то, как чёртовски трудно ему было сдержаться. — Да, — пожимаю я плечами и сама ступаю ближе к нему, через чур невинно опуская руки на его пресс и пряжку ремня, наклоняясь к его уху, пока он держит меня за талию, — сегодня я бы могла сделать тебе приятно. Ну знаешь... Мои губы лениво, нарочно медленно качаются вдоль его уха и шеи, почти не касаясь, но оставляя за собой жаркий след, как огонь по сухой траве. Его дыхание учащается, и это слышно — каждый выдох будто становится громче, глубже. Я чувствую, как его пальцы вжимаются в мою талию, как будто пытаются зацепиться за реальность, пока я медленно разрушаю его самообладание. Внутри всё горит от желания почувствовать, как он теряет контроль. — Избавить тебя от всей этой лишней одежды, — я чувствую, как он замирает, — снять с тебя всё это напряжение. Мои слова капают ему прямо в вену, как яд, как обещание греха. Его тело отвечает быстрее разума, я это вижу — по дрожи в мышцах, по тому, как его зрачки расширяются. Я вся сосредоточена на нём — на том, как легко он мог бы взять меня прямо здесь, на полу, если бы только позволил себе. Я смотрю прямо на него, как он серьезен, как смотрит на мои губы, пока я медленно вожу длинными ногтями по его прессу и ремню: — Почувствовать, как сильно ты хочешь меня в ответ, — я намеренно якобы случайно касаюсь его стояка, но это работает и против меня, в горле пересыхает. Он твёрдый, тяжёлый, будто зовущий к себе. Моё тело откликается моментально — пульс в ушах, дрожь в коленях, жар между ног. Я кусаю губу, чтобы не застонать, и всё равно чувствую, как влага предательски нарастает. — Особенно когда мои пальцы будут скользить по твоему члену, а рот... Я продолжаю усыпать его шею и подбородок поцелуями, чувствуя, как он почти теряет контроль, который сейчас чертовски сильно мне мешает. Его запах дурманит, его кожа — как мрамор, тёплая и плотная. Я хочу его настолько, что почти теряю равновесие, цепляясь за него. — Грязные, очень грязные мысли, Планета, — он притягивает меня ближе к себе и наконец целует. Жадно, пылко и так желанно, что у меня подкашиваются ноги. Его язык настойчиво пробивается в мой рот, заставляя меня простонать, и когда я уже цепляюсь пальцем за его ремень, Джордан отстраняется, а мое тело кричит от протеста. — Но всё ещё не сегодня, — тяжело дышит он, заправляя прядь моих волос мне за ухо, — как бы сильно я не хотел оказаться в тебе сегодня, — он шепчет это уверенно, горячо, проводя своими ладонями вверх-вниз по моей спине, — или чтобы эти невероятные пухлые губы обхватили мой член. Он проводит большим пальцем по моей щеке, затем по рукам, заставляя меня слегка приоткрыть губы. Этот жест почти интимнее самого секса — как будто он меня читает, изучает, подминает под себя с ласковой жестокостью. — Но всё это случится, когда ты будешь трезвая и запомнишь каждую деталь происходящего. Я чувствую себя расплавленной, сломанной, но в то же время... любимой. Желанной. Он не просто мужчина — он как шторм, который можно либо пережить, либо раствориться в нём. — Как по-взрослому, — всё ещё злюсь я, закатывая глаза, но не отхожу от него. — Я серьёзно, Планета, — говорит он, и это уже не просто слова. Это почти признание, будто он раздевает душу, а не меня. Его голос чуть хрипит, пальцы дрожат на моей талии, и в глазах всё то, что он пока ещё не решается сказать. Я в курсе, что он серьёзен. Потому что его желание больше, чем просто плотское — оно глубокое, терпеливое, почти нежное. — Я чертовски сильно хочу тебя. Вчера, сегодня и всегда. Но я хочу, чтобы это было особенным для нас, понимаешь? Когда он прижимается губами к моему виску, я вздрагиваю от этого почти священного жеста. Он не просто целует, он будто молится. За нас. За этот момент. За право быть рядом со мной дольше, чем просто одну ночь. Его объятие сильное, медленное, поглаживания по спине — как заклинание. И всё моё сопротивление плавится между его пальцами. — Ты прав, — слабо улыбаюсь я, собираясь отстраниться, но Джордан реагирует быстрее, — Изви... — Нет, Планета, — его голос становится тверже, как камень, — не произноси этого. Ни сегодня. Ни завтра. Он смотрит на меня так, будто защищает не только чувства, но и мою вину, мою усталость, моё прошлое. — Ничего не произошло, чтобы ты произносила это или чувствовала себя плохо, правда? Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Впервые за долгое время я чувствую себя лёгкой. — Хорошо, — шепчет он, передавая мне свою футболку, мягкую и огромную, пахнущую им и чем-то родным, — я принесу тебе воды и таблетку. А потом помогу переодеться, хорошо? — Захвати, пожалуйста, мой пакет с косметикой, — кричу я ему вслед, усаживаясь на кровати и чувствуя, как мир плавно теряет фокус. — Да, Нова, — хриплю я себе под нос, стягивая платье, — спустя столько лет ты так и не научилась пить. Пальцы путаются в ткани, движения медленные, как в вязком сне, и я ненавижу себя за то, как много внутри пустоты от этого признания. Платье оказывается на полу, и я не торопясь надеваю футболку Джордана — она пахнет им, пахнет домом, и это почти утешает. Пока комната продолжает плыть, я ползу на свою часть кровати, укладываясь поверх одеяла — это единственное, на что хватает сил, потому что мне кажется, я даже успеваю задремать, пока жду Джордана, как ребенок, который знает, что его кто-то обязательно накроет. Но спустя какое-то время что-то мокрое и холодное касается моего лица, когда край кровати рядом со мной прогибается, заставляя открыть глаза и поморщиться: — Какого... — Все еще не успел увидеть твой пресс, — хмыкает Джордан, касаясь моего лица мокрым влажным диском. Его движения мягкие, аккуратные, неуверенные, но он продолжает чрезмерно внимательно делать это, словно в этом процессе есть что-то важное, большее, чем просто уход за кожей. В каждом прикосновении чувствуется забота, и я замираю, позволив себе просто чувствовать. — Что ты... — Смываю твой макияж, Планета, — объясняет он, читая что-то на банке в темноте, единственное супер тусклое освещение в комнате — всё та же подсветка за чертовски дорогой кроватью. Свет размыто касается его черт, рисует мягкие тени на скулах, и в этот момент он кажется почти нереальным: — Тут написано «мицелярная вода для снятия макияжа. шаг первый», все верно? — Наверное, — пожимаю плечами я, закрывая глаза. — Это нужно смыть как-то? — Понятия не имею. — Тут есть влажные салфетки, — тише произносит Джордан, доставая одну и убирая остатки чего-либо с моего лица. Его пальцы осторожно скользят по моей коже, почти как извинение, почти как обещание. — Главное, — не открывая глаз произношу я, поднимая указательный палец вверх, — увлажняющий крем. — Хорошо, — хмыкает Джордан, продолжая шуршать пакетом. Он продолжает что-то делать с моим лицом, и я полностью ему в этом доверяю — у меня нет сил делать это самой, и я вообще не уверена, что хочу этого. Всё это действует на меня как массаж и убаюкивает еще сильнее, потому что я не сразу чувствую, когда это заканчивается. Но Джордан будит меня, будучи уже в одних боксерах, и протягивает мне стеклянный стакан воды с шипучей таблеткой внутри, как будто я не могу запить её своей слюной от такого вида. Пьяный мозг слишком хорошо различает его прекрасные шесть кубиков пресса, упругую грудь и широкие плечи — вся эта картина подсвечивается тем самым мягким светом, будто специально создана для моих глаз. Он не выглядит как качок не вылезающий из зала — он выглядит... чертовски идеально для меня. — Зато я точно успела увидеть твой пресс, Найт, — заявляю я, не переставая пялиться, чуть приподнимаясь с постели. Голос звучит лениво, но в нем есть что-то большее — намёк, искра, признание. Он чуть приглушённо смеётся, передавая мне стакан, и целует меня в макушку, перелезая через меня на свою сторону кровати. В этом поцелуе столько нежности, что у меня перехватывает дыхание — как будто даже пьяной мне стоит помнить, что он рядом. Я возвращаю стакан на прикроватную тумбочку и позволяю Джордану забрать из-под меня одеяло, чтобы накрыть нас обоих. Но я даже не успеваю толком лечь, как Найт притягивает меня к себе и заключает в свои объятия. Его тело — теплое и крепкое — становится для меня якорем в этом размытом мире. — Как ты, Планета? Не тошнит? Ничего не болит? — Я в порядке, — киваю я, шумно выдыхая и утыкаясь носом в его шею, его кожа пахнет чем-то родным, почти как спокойствие, — а ты? — Более чем, — хмыкает он, сильнее прижимая меня к себе, когда его объятия — мой панцирь, моя защита от всех дурных мыслей. — Хорошо, — соглашаюсь я, как будто могу на это как-то влиять. Но мне нравится это ощущение — будто всё действительно хорошо. Сейчас, здесь, с ним. — Если тебе что-то понадобится ночью — разбуди меня, и я помогу. — Я справлюсь, — хриплю я, стараясь звучать хотя бы на половину так уверенно, как в своих мыслях. — Я знаю, Планета, — Джордан едва заметно трясётся от приглушённого смеха, и я чувствую, как он сильнее прижимает меня к себе, — но это не значит, что тебе нужно всё делать самой. Я хочу позаботиться о тебе. — Почему? — вырывается из меня слишком быстро, раньше, чем я успеваю остановить себя. Мой язык работает быстрее, чем мозг, и я почти чувствую, как слова падают между нами, обнажая меня. Но Найт не злится, не замыкается. Он смеётся, звонко и по-настоящему, откинувшись чуть назад так, чтобы видеть моё лицо — словно там спрятан ответ, который он не может не разгадать. — Потому что я этого хочу, милая, — говорит он с тем тоном, от которого в груди начинает чесаться какое-то чувство, похожее на уязвимость. Его пальцы нежно скользят к моему лицу, заправляют прядь волос за ухо, а потом, не теряя контакта, начинают медленно массировать мне голову. Я почти рычу от этого, от его чертовой идеальности, от тепла и прикосновений, от заботы, которую мне всегда приходилось зарабатывать с боем, а тут она даётся просто так. — Ты раздражающе идеальный, — бормочу я, слабо ударяя его в грудь, зная, что ни за что не смогу причинить ему боль, — Это ни капельки не справедливо. Он снова смеётся, мягко, будто я забавляю его всей собой — даже в моменты злости. — Это случилось только благодаря тебе, — отвечает он, не переставая водить пальцами по коже моего затылка, и я таю, будто эта ночь существует лишь для того, чтобы меня окончательно растопить. — Почему? — я вновь задаю вопрос, не умея останавливаться, не умея довольствоваться поверхностью, — В смысле, у тебя же наверняка были девушки и... Но его пальцы резко замирают, и я, словно лишённая силы, напрягаюсь. Этот стопкорд — как внезапное похолодание, но прежде чем я успеваю извиниться или свернуть разговор, он вздыхает. — Вообще-то, нет, — признаётся он, и от его голоса внутри всё сжимается. — Я имею в виду... да, за двадцать девять лет было несколько девушек. Но это не были полноценные отношения. Я застываю, полностью, даже дышать боюсь — он доверяется. — Тогда что? — едва шепчу я, будто боюсь спугнуть момент. — В старшей школе... — он делает паузу, и я уже знаю, что будет дальше, потому что Лавли рассказывала. Про ту девушку, про королеву школы, про розыгрыш. Про боль. И всё внутри меня сразу стирается в ноль — я не пьяная, я не дерзкая, я просто... рядом. — ...была одна девушка. Мы очевидно не подходили друг другу. Я был ботаником, а она королевой школы. Мы начали встречаться, но это оказалось одним большим розыгрышем с ее стороны. Я прижимаюсь губами к его ключице, едва касаясь, шепчу в кожу: — Мне очень жаль. — Не стоит, — он отвечает с лёгкой усмешкой, грустной, но уже переваренной временем, — Карма безумно хороша собой. Потому что пока она изменяла мне с парнем, который изначально все это придумал, она забеременела в шестнадцать и стала матерью одиночкой, потому что его посадили за кражу со взломом буквально через пару месяцев после случившегося. Он рассказывает дальше, и я слышу, как его голос остаётся ровным — почти равнодушным, как у того, кто действительно отпустил. И всё же, внутри меня сжимается. Всё равно. Потому что даже если она получила то, что заслужила, его сердце тогда было разбито. — Это всё равно не стоит разбитого сердца, — бурчу я, уткнувшись носом в его шею, словно пытаясь стереть остатки боли своими словами. — Мне нужен был урок, и я его получил, — пожимает плечами Джордан. — А что потом? — А потом был секс по дружбе. Одна девушка в колледже, одна после. — Так мало? — вскидываю бровь я, и он смеётся, легко, непринуждённо, будто сам знает, что это странно в его возрасте, — Почему ты не встречался ни с одной из них? Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и отвечает: — Ты же знакома с моими родителями, верно? — его голос становится тише, — Я всю жизнь видел ту самую любовь. Но не чувствовал ничего подобного с ними. Он говорит это так буднично, как факт — без драмы, без надрыва. Просто... как есть. — Мы хорошо ладили, тусовались иногда. Но чаще виделись только ради секса. — И почему перестали? — вырывается из меня раньше, чем я успеваю себя остановить. — Девушка из колледжа уехала в Англию, чтобы управлять бизнесом бабушки. А та, что была после... Он замолкает, и в этой тишине я вдруг ощущаю, как застываю. Я одновременно хочу, чтобы он договорил, и чтобы замолчал навсегда — чтобы эта часть его жизни оставалась закрытой. Но он продолжает. — Она не справилась с границами. У неё стали появляться чувства, и мы не смогли найти совместного решения. Я не мог дать ей того, чего она хотела и мы расстались. — Вы не общаетесь сейчас? — Нет, — усмехается он, — Но я знаю, что она вышла замуж за бизнесмена на Аляске и родила двоих детей. Он произносит это спокойно, без сожаления, без напряжения — просто как факт. И это... облегчает. Очень. Хотя внутри всё равно поднимается странный, тихий страх. Потому что сейчас я повторяю ее сценарий — мы хорошо ладим с Джорданом, тусуемся вместе на условиях чертовой сделки и определенно становимся ближе благодаря сексу. Но я знаю, что однажды захочу чего-то большего. Я уже хочу этого. Того, что он не захочет мне дать. Я не говорю этого вслух, просто сильнее прижимаюсь к нему, утыкаясь носом в его шею. — Но почему ты не выбрал их? Я задаю этот вопрос почти шёпотом, и, хотя он звучит просто, внутри меня он весит гораздо больше. Я думаю, что он замолчит на минуту, как это бывает у взрослых мужчин, которые привыкли всё тщательно анализировать, прежде чем что-то сказать. Думаю, он переберёт в голове, чем не подошла каждая из них — чем была не такой, не той, не его. Уверена, они были умные, красивые, добрые. Просто не его, и это нормально, но... почему не они? — Потому что они не ты, Планета, — отвечает он почти не задумываясь, словно это что-то настолько очевидное, что не требует лишних слов. Простое, прямое, невыносимо честное — и от этого сердце у меня болезненно сжимается в груди. Его голос не дрогнул, не оборвался, он просто сказал это, как правду, которую знал всегда. — Я изначально тебе даже не нравилась, — выдыхаю я, не в силах не напомнить об этом, чтобы перевести тему с чего-то, что так сильно звучит как признание. Мне хочется отступить, защититься, напомнить ему, как всё начиналось. Чтобы он передумал, может быть. Чтобы убедилась, что я не придумала — его неприязнь, его отстранённость. — Ложь, — усмехается он, и голос у него снова тёплый, ленивый, обволакивающий, как одеяло, — Мы не ладили, но это не значит, что ты мне не нравилась. Я даже при первой встрече сказал: «Извини, красотка». Я хмыкаю, но внутри чувствую, как меня охватывает тепло, как будто он только что смахнул пыль с первого, самого старого воспоминания, и оно вдруг засияло новым светом. — А потом повёл себя как мудак, — бросаю я, хмурясь скорее от смущения, чем от злости. — Это правда. Извини, красотка, — легко, с мягкой улыбкой повторяет он. Я улыбаюсь. Не потому что хочу казаться игривой или лёгкой, а потому что просто не могу по-другому. Мне нужна пауза, чтобы переварить его слова, каждое из которых ложится в меня мягко, глубоко. Как будто он открывает окно в наши первые дни — в тот самый ювелирный бутик, где я только-только узнала, что его зовут Джордан, и он способен довести меня до бешенства за пятнадцать секунд. Вспоминается, как я пришла в «арену» Бостонских Орлов, чтобы передать Винсу кольцо Харпер, и как позволила Джордану сказать, что я его девушка, только чтобы избежать лишних вопросов. И как мы снова и снова сталкивались — как ссоры плавно становились перепалками, подколками, чем-то вроде привычки. Как будто ты больше не по разные стороны, а рядом, рядом настолько, что даже дышишь уже в такт. И это случилось незаметно, без объявления. — Всё так... изменилось, — выдыхаю я, глядя в темноту, словно там, среди теней, можно найти ответ. — Правда? — его губы касаются моего лба, а голос звучит так, будто он знал это давно. — Я даже не заметила этого, — признаюсь я, и в груди щемит от правды, от времени, от уже привычной нежности. — Я точно знаю, когда всё изменилось для меня, — шепчет он, и его рука скользит по моей спине — так медленно, будто он не гладит, а удерживает от падения. — И когда же? — неуверенно спрашиваю я, решаясь посмотреть на него, хоть и боюсь услышать ответ, который не буду готова принять. — Очень скоро узнаешь, — его голос обволакивает меня, как спокойствие, как вера, которой мне так долго не хватало, — а пока спи, Планета. И почему-то я не чувствую страха от этих слов. Не чувствую подвоха, тревоги, паники. Просто... покой. Полное, редкое ощущение, что я в правильном месте, в правильное время, в правильных руках.