сценические варианты

За окном лают сверчки да светит сквозь стекло невероятно яркая луна – редкость.  Иван лежит уперевшись взглядом в потолок, в позе солдатика, а по черепной коробке, словно тараканы, ползают умопомрачительного характера мысли. Словно муравьи тащат на спине крошку печенья, которая в десять раз превышает их вес; вот только Иван не был муравьём, и это о многом говорило.  — Тилль... — в пустоту шепчет он, не в силах поднять руку и прикоснуться к плечу парня, лежащего к нему спиной.  Он не знает, что его побуждает. Возможно, то была усталость, а может всепоглощающая тоска, может нечто масштабнее, чем просто краткосрочная хандра – Иван не знал.  А может, он просто не был муравьём, и это было исчерпывающе... — Тилль, ты спишь? — это было тихой просьбой на одном дыхании, подрагивающими кончиками пальцев.  Это было не похоже на него.  Эта надежда, что спина напротив, которую он так старательно жжёт взглядом в ожидании, не двинется.  Эта надежда, что Тилль наоборот проснётся, чтобы что? Что хотел Иван?  Чего добивался? Прерывистым вдохом, поджатыми губами, он трясёт за плечо спящего, вскакивает в положение сидя во внезапной панике на периферии.  Кажется, что-то идёт не так... — А что, не похоже? — недовольно бубнит Тилль, который хоть и поворачивается к нему, но смотрит очень недовольно.  Это, конечно, ожидаемо.  Какой человек, которому вставать в шесть утра, будет рад очнуться в три ночи по чужой бессмысленной инициативе. Иван даже не может ничем важным подкрепить этот мотив. Но он почему-то не ожидает такой реакции, поэтому натягивает привычную улыбку на лицо, вызывая у Тилля невероятный приступ бешенства – ведь Иван умеет читать его с полужеста, со вздернутой брови.  — Помнишь, год назад я сказал, что задерживаюсь на работе? — спрашивает он, наблюдая как чужое лицо совсем уж приобретает постное выражение лица.  Наверняка Тилль решил, что Иван – это просто Иван.  И такое случается, что он несёт и совершает откровенную сумасшедше-странную херню, поскольку это просто слишком по-ивановски.  Но сам он, подобно белому мелу по цвету кожи, закрывая слабые лучи луны своей головой на приподнявшегося в локтях Тилля, старается не сбрасывать с лица въевшуюся улыбку и зачем-то продолжает – хотя не понимает чего хочет, совсем.  — Так ты мне всё же изменил? — Тилль явно не помнит по расстерянной хмурости между бровями, поэтому он просто предпочитает ругаться. В отличие от Ивана, он слишком плохо читает не только других, но и себя, поэтому обожает прямоту в людях.  Интересно, как он смог полюбить такой каштан в лице Ивана? — Нет, я... — повисает глубокая пауза, когда Иван руками щупает другую свою руку, выламывает пальцы на ладони. Ощущал ли Иван себя настолько нервным когда-либо ещё?  Но Тилль, на удивление молчит, хмурит брови ещё сильнее, до серьёзных кожных складок между ними, и это говорит о том, что он больше не шутит, что теперь он настроен серьёзно и кажется даже начинает беспокоиться, когда хватается за чужие ладони, заставляя перестать царапать короткими аккуратными ногтями кожу кисти.  Ох, видимо Иван перестарался и сдал себя, своё волнение, но главное, что он всё ещё улыбается. — Я соврал тогда, — кислород заканчивается, вне возможности вдохнуть новую порцию, — я тогда вышел из такси гораздо раньше, на мосту...  Перерыв.  Маленькая пауза для дрожащего вдоха, для того, чтобы осознать – он больше не улыбается.  — ...Я стоял там очень долго, думал, но ты прислал сообщение о том, что приготовил котлеты... — лицо Тилля приобретает неясно какой оттенок, но он выглядит сконфуженным до ужаса, словно вспомнил что-то невероятное о том, чтобы никогда больше это не проживать.  — Эти дерьмовые котлеты, — это почти стон о помощи.  "Забудь и никогда не вспоминай" — именно такой посыл читает Иван. — Да, те откровенно дерьмовые котлеты, они самые... — Иван нервно смеётся, но улыбается уже не натянуто, а вполне реально, с морем ласки.  Как же он бесконечно любил Тилля.  Его обескураженные эмоции, ведь Иван никогда не допускал, что у Тилля что-то может плохо получиться. Даже если то было объективно. Даже если мама самого Тилля не врала в этой правде – Иван все равно упёрто врал. Да даже не факт, что действительно клеветал, может серьёзно считал его настолько идеальным. — Это был первый приготовленный тобой ужин, первое, что было сложнее макарон и пельменей... — Тилль успокаивающе мял его длинные пальцы в своих, перекленных пластырями, — и я подумал, что если не попробую эти дерьмовые котлеты, то ты расстроишься... Тилль роняет своё лицо поверх их рук, сжимает чужие пальцы сильнее, до болезненного побеления.  — Ты мудак, Вань, такой мудак...  Кажется он вдруг плачет.  Нет, Тилль действительно плачет. Такое чуть ли не впервые, поэтому Иван отрывает его от себя с дрожью, держит в плечах и пытается убедить, что всё в порядке своей улыбкой, но получает лишь растопыренной пятерней по лицу.  — Хватит делать вид, что все в порядке! Всё нихрена не в порядке! — кричит Тилль чуть ли не в истерике, накидываясь на него с объятиями, прижимая к кровати, утыкаясь в тёплый изгиб между шеей и плечом.  Иван чего-то не понимает, но ему несомненно приятно.  И страшно... Страшно одновременно, потому что такая реакция Тилля его несомненно пугает.  — Я люблю тебя, идиот, блять... — Тилль выдыхает, судорога в горле, всхлип соплей из носа. Это происходит, кажется, спустя пять минут чужих рыданий и панического осознания.  Иван должен сказать: "всё хорошо, я здесь, рядом".  Но он не может и слова выдавить из себя, он тупит взгляд на чужое заплаканное лицо, лишь мажет пальцами по мокрым красным щекам в попытках утереть слёзы. — Я бы... Я бы, блять, убил тебя ещё раз, если бы ты не пришёл тогда домой, ублюдок! Ты понимаешь это?! — он хватает его за грудки, сжимает белую, промокшую в плече и груди футболку, роняет новые слезы.  Необычная картина.  — Пообещай, что никогда больше... — Иван больше не может слышать этот надломленный тон, видеть эти сжатые губы, этот изгиб бровей в невероятном выражении смешанной боли, укола в сердце и страха.  — Никогда больше... — Обещай! Уёбок, убью, если ещё хоть раз подумаешь о таком!  — Обещаю, — его трясут за футболку, как глупую детскую игрушку, но Иван чувствует себя по-глупому счастливым.  Кажется он сам начинает плакать, когда понимает... Не в сраных котлетах дело.

21.01.25