Скрижали Судьбы

Как только мы вышли из больницы, свежий воздух обернул лицо, и я не смогла сдержать облегчённый вздох. Но вот как только мы подошли к выходу, нас встретила Меда. Она стояла там, как всегда, с непередаваемой лёгкостью в движениях, но тут же прищурила глаза, заметив меня. — Кассиопея, ты что, с утра пораньше сбежала из дома? — её голос был одновременно и удивлённым, и слегка осуждающим. Я закатила глаза, не в силах скрыть улыбку. — Так уж получилось. Просто не могла дождаться твоей ежесекундной заботы. Она хитро улыбнулась, но её взгляд не задержался на мне. Меда тут же повернулась к Тонкс. — Ну, ты, наконец-то, выписываешься! Как ты себя чувствуешь, Дора? Всё ли в порядке? Меда с удовольствием перевела внимание на неё. — Не то чтобы „всё в порядке“, но лучше, чем было, я бы сказала. Я не могла не заметить, как Меда совершенно увлеклась разговором с ней, буквально забыв про меня, как про старую игрушку. С облегчением я откинулась на стену и позволила себе пару мгновений тишины. Хотя мне и не доставляло удовольствия быть забытым, но я признаюсь, что немного устала от постоянной заботы. — Ты, конечно, не возражаешь, если я чуть-чуть передохну? — я язвительно прокомментировала, но, несмотря на это, в душе была довольна, что хотя бы на минутку мне не нужно отвечать на бесконечные вопросы о самочувствии и планах на будущее. Меда не сразу ответила, её взгляд, наконец, вернулся ко мне. Она лишь пожалела плечами, но её губы всё-таки расползлись в лёгкую улыбку. — Ну что ж, отдыхай, но вечером жду тебя домой! Я улыбнулась, отмахиваясь. — О, я рад, что ты наконец-то переключилась на кого-то, кто этого заслуживает. Хорошего дня! Они продолжили разговор, а я пошла назад в больницу. Хотелось поговорить с Сириусом, пока он в отключке и не будет меня перебивать, как это бывает обычно. Я вернулась в палату и сразу почувствовала тяжесть в воздухе. Этот запах стерильности, смешанный с чем-то почти болезненным, что буквально висело в комнате. Сириус лежал там, как всегда — неподвижный, с закрытыми глазами, и я могла бы поклясться, что даже его дыхание не ощущалось. Он выглядел не как человек, а как кто-то, кто просто замер, застыв в времени. Его лицо было таким знакомым и чуждым одновременно — морщины, появившиеся с годами, не стирались, а волосы… даже в этой неподвижности они оставались теми же непокорными, которые я помнила из детства. На его лице, в этой хмурой, но родной усталости, не было той искры, которая однажды могла бы уничтожить всю тьму на своём пути. Сейчас он выглядел так, будто был где-то очень далеко, где-то за пределами этого мира. Я подошла к его кровати, и слова сорвались с моих губ, не в силах больше сдерживаться: — Сириус, я всё сделаю, — начала я шептать, чуть ли не истеричным голосом. — Я перестану спорить, перестану язвить... Буду тихой, спокойной и послушной дочерью... Если только ты откроешь глаза... Чёрт возьми, я даже курить брошу, если ты отчнёшься! Просто… проснись! Мои слова эхом отразились в комнате, а потом они сжались в тишину. Это был не просто крик, это было настоящее молчание, с сожалением, которое я даже не могла точно сформулировать. У меня было чувство, что если я скажу это достаточно громко, достаточно сильно, что-то изменится, но Сириус по-прежнему лежал там, как камень. Никаких изменений. Я стояла так, глядя на него, пока не услышала шаги. Это была Эйлин, которая вошла с блокнотом в руках, её лицо отражало свою обычно спокойную уверенность. — Как он? — спросила я, не отрывая взгляда от Сириуса. — Стабилен. — Эйлин, по-видимому, замечала каждое мое движение, даже в этой минимальной реакции. — Всё так, как было. Я запишу показания и пойду. Её слова не утешили меня. Стало ещё тяжелее. Я молчала, но внутри меня всё сжималось, и я не могла победить этот нахлынувший, удушающий страх. Я подошла ближе к Сириусу, тихо вздохнула и снова коснулась его руки. Это было неосознанное движение, но я не могла его остановить. Я вглядывалась в его лицо, надеясь увидеть хотя бы малейший намёк на жизнь, но так и не увидела. — Ты обещал быть рядом, Сириус. Обещал, что всё будет хорошо. — мой голос был тихим, но, наверное, это было даже громче, чем я хотела. — Не уходи. Не оставляй меня. Тишина снова окутала нас, но в ней было что-то такое, что стало ещё тяжелей. Воспоминания возвращались, как тени, и с каждым их наплывом мне становилось всё труднее дышать. В ушах до сих пор стоял её крик — тот пронзительный, пронизывающий до костей звук, который, казалось, не оставил мне ни малейшего шанса забыть. Я вспомнила тот момент, как стояла в лесу и как она появилась. Когда её крик прорезал пространство, я ощутила, как будто сама жизнь вырвалась из меня, а всё, что осталось, — это пустота, которую невозможно заполнить. И вот этот звук — он по-прежнему эхом отдается в моих ушах, мучая, с каждым мгновением всё больше. Я снова закрыла глаза, пытаясь избавиться от этого оглушающего шума, но он не исчезал. Этот ужасный, безумный вой… Я всё ещё чувствовала, как он проникает в самую глубину, как он проникал в моё тело, в мои кости, не давая спокойно мыслить, не давая дышать.. — Неужели ты действительно, опять собираешься оставить меня, пап? — я прошептала, не ожидая ответа, но взгляд мой всё равно задержался на его лице. *** Собрание Ордена Феникса прошло на редкость спокойно, что само по себе было тревожным сигналом. Дамблдор, как всегда, выглядел непроницаемым, словно его не касалась вся та буря, что разразилась в Министерстве. Но даже сквозь его вечную мудрую улыбку проскальзывала напряжённость. Новость о том, что Министерство наконец-то признало возвращение Волдеморта, вызвала смешанные чувства. С одной стороны, это значило, что нам больше не придется скрываться и играть в шпионов на своей же территории. С другой – официальное признание врага вовсе не делало его менее опасным. Скорее наоборот, теперь он, лишённый необходимости действовать из тени, мог перейти к открытой войне. Дамблдор раздал всем задания. Они были предельно ясны: слежка, контроль, бдительность. Ничего нового, если не считать того, что теперь на нас смотрели не как на сброд параноиков, а как на последнюю линию обороны. Я сидела в тени, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди. Слушала, но не вмешивалась. В комнате было тихо, никто не спорил, не высказывал сомнений – все понимали, насколько серьёзно положение. Грюм стал перед нами, его лицо было ещё более сосредоточенным, чем в раньше. Атмосфера в комнате снова напряглась. Его взгляд скользнул по каждому из присутствующих, и он начал говорить: — Есть ещё одна смерть, о которой вам нужно знать. В начале июля погибла Эммелин Вэнс. Убита в схватке с Пожирателями смерти. — Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание каждого. — Мы все понимаем, что это не просто случайность. Мы подозреваем, что её смерть может быть связана с убийством мадам Боунс. Тонкс, всегда полная энергии, подняла брови и вскользь посмотрела на Грюма. — Эммелин защищала Боунс? — спросила она, немного прищурив глаза. В её голосе слышалась настороженность. — Да, вполне вероятно, что ей было поручено обеспечить безопасность Боунс. Если бы она действительно была на задании, можно предположить, что они находились в том же месте в тот момент, когда напали Пожиратели смерти, — Грюм ответил, не сбавляя темпа. — Боунс была убита Волдемортом лично. И если верить этому, нет причин думать, что Вэнс осталась живой после встречи с ним. — Но подождите, — вмешался Кингсли, его голос был серьёзен, но в нём слышалась нотка сомнения. — А если это просто совпадение? Мы не можем точно утверждать, что их смерти связаны. — Я бы не стал исключать связь между этими двумя убийствами, — перебил его Грюм, его тон становился жёстким. — Он не убивает просто так. Каждое его действие имеет цель. Возможно, Вэнс погибла не случайно, а потому что защищала Боунс или же по приказу. Но будем честными — мы не можем точно утверждать, что они связаны. Эту версию тоже надо рассматривать. Тонкс нахмурилась, а Кингсли тихо заметил: — Но если они были связаны, почему никто не заметил? Почему Волдеморт так спокойно расправился с ними? Грюм слегка нахмурился, его взгляд стал ещё более холодным. — Он всегда действует по-своему, — ответил он, — и иногда, кажется, что он ничего не оставляет на случайность. Смерти не бывают случайными, если они касаются его. — Что мы будем делать дальше? — спросила я. — Мы продолжаем расследование. Мы не можем позволить себе забыть об этом. Но пока, всё, что мы можем — это держать ухо востро и готовиться к худшему. После его слов в комнате снова воцарилась тишина, и каждый из присутствующих понял, что они сталкиваются с чем-то гораздо более серьёзным, чем просто убийство. *** Воздух в палате Святого Мунго был густым от запаха зелий, трав и легкого привкуса палёной магии, оставшейся после многочисленных исцелений. Я сидела у кровати, привалившись плечом к спинке стула, переплетя пальцы в замке, опираясь на локти. Глаза горели от усталости, но я не могла уйти.. Две недели. Две недели он лежал без сознания, неподвижный, бледный, с тенями под глазами, словно застрявший где-то на границе жизни и смерти. Я говорила, не особо рассчитывая, что он услышит. — Ты валяешься тут уже достаточно. Война началась, так что не время расслабляться. У нас куча работы. Голос мой был твёрд, почти сердит, но в нём проскальзывали нотки усталости и… чего-то ещё. Беспокойства, тревоги, страха? Чёрт его знает. Я слишком долго не позволяла себе думать о том, что может случиться, если он не очнётся. И вдруг – шорох. Дыхание, чуть сбившееся. Лёгкий вздох. — …Кассиопея… Моё имя. Глухо, охрипло, словно он едва вспомнил, как говорить. Я вскочила так резко, что стул жалобно скрипнул, а мой собственный пульс ударил в виски тяжелым молотом. — Ты... Но договорить я не успела — дверь распахнулась, и в палату ввалились целители. — Вон! — один из них схватил меня за плечо и развернул к выходу. — Нет! — я дёрнулась, но меня вытолкнули за порог, захлопнув дверь перед носом. Я упёрлась ладонями в холодное дерево, прижимаясь лбом к двери, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Дверь передо мной захлопнулась, отрезая от палаты, от него. Я шумно выдохнула, пытаясь взять себя в руки, но ладони дрожали, а сердце всё ещё гулко билось в рёбрах. И тут меня схватили за плечи. — Касси, дыши, — голос Эйлин был ровным, но в нём сквозила мягкая строгость. Я резко обернулась, готовая вырваться, но её руки удерживали меня крепко. Её тёмные глаза внимательно вглядывались в моё лицо, и это было… почти раздражающе. — Он очнулся, — мой голос звучал странно даже для меня самой — сорванный, тихий, почти детский. — Да, я слышала, — кивнула она, сжимая мои плечи чуть сильнее. — Теперь позволь им сделать свою работу. Как только целители проверят его состояние, тебя пустят к нему. Ты ведь не хочешь, чтобы он снова потерял сознание, верно? Я моргнула. Конечно, не хочу. Но в голове билась только одна мысль — он жив. После всего, после двух недель неизвестности и ожидания, после мучительного страха, что он просто не проснётся. Он здесь. Живой. Я почувствовала, как напряжение в моих плечах немного спадает, и только тогда поняла, что сжала кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. — Давай присядем, — тихо предложила Эйлин, осторожно потянув меня за руку. Я позволила себя отвести в сторону, пусть и неохотно. Голова всё ещё гудела, эмоции бушевали, но теперь я хотя бы могла дышать ровнее. Когда дверь в палату открылась почти бесшумно, но внутри всё равно показалось, будто воздух сгустился, став осязаемым, тяжёлым. Сириус лежал на постели, опираясь на подушки, и выглядел… плохо. Он всегда был живым, энергичным, словно неистовая стихия, а теперь его кожа казалась бледной, даже болезненно-серой, а тени под глазами резко выделялись на фоне осунувшегося лица. Он был слаб. Но это, разумеется, не мешало ему сверлить меня пронзительным взглядом. — Ты долго, — прохрипел он, едва заметная усмешка мелькнула на его губах. — Прости, у меня не было пропуска в VIP-зал, — отозвалась я саркастично, подходя ближе. Сириус фыркнул, но тут же поморщился — видимо, даже это движение отдалось болью. Челюсть его на мгновение сжалась, но в следующую секунду он уже делал вид, что всё прекрасно. — Ну, давай, рассказывай, — он откинулся на подушки, подмигнув мне, словно у нас была какая-то обычная беседа, а не обсуждение событий, которые едва не стоили ему жизни. — Кто уже успел устроить катастрофу? Я тяжело выдохнула и села на стул рядом с его кроватью. — Катастрофа — это мягко сказано, — тихо проговорила я, переплетая пальцы в замке, пытаясь собрать мысли воедино. — Война началась. Всё изменилось. Орден теперь на передовой, Министерство кипит, Упыри повсюду, а ты… Я замолчала, прежде чем сказать что-то, о чём потом пожалею. — А я чуть не погиб, — подытожил он за меня, глядя прямо в глаза. Я резко подняла голову. Он говорил спокойно, без тени драматизма, словно констатировал факт. — Да, — признала я. На мгновение повисло молчание. — Ты был без сознания две недели, Сириус. Две недели. Я… — я запнулась, не в силах закончить фразу. Что я? Сидела у его кровати, боясь моргнуть, вдруг он исчезнет? Переживала так, что сама не замечала, как дрожат пальцы? Или, может, считала минуты до момента, когда его дыхание станет стабильным? Я не знала, как выразить это словами. Сириус смотрел на меня, и в его взгляде было нечто… глубокое. Он понял. Он всё понял без лишних слов. — Ты бы поступила так же, будь всё наоборот, — наконец, тихо сказал он. Я сжала губы, не зная, раздражает меня это или успокаивает. — Просто… будь спокоен, — выдохнула я, сцепляя пальцы. — Ты выжил. Ты нам нужен. А если ты решишь снова лезть на рожон — я лично прибью тебя. Его губы дрогнули в слабой усмешке. — Угрожаешь раненому? — Констатирую факт, — парировала я. Сириус хрипло рассмеялся, но тут же сморщился, прикрывая глаза. — Ладно, уговорила… пока что, — пробормотал он, снова переводя взгляд на меня. — Но ты ещё расскажешь мне всё в деталях. Я кивнула. — Конечно. Но позже. Сейчас тебе надо отдыхать. Он неохотно закрыл глаза, но прежде чем я успела встать, его пальцы коснулись моего запястья — слабый, почти неощутимый жест, но от него внутри что-то сжалось. — Спасибо, Касси, — прозвучало едва слышно. Я осталась сидеть рядом, молча, наблюдая, как дыхание его постепенно выравнивается. *** Когда Сириус наконец пришёл в себя, врачи буквально атаковали меня своими наставлениями. Они говорили о важности постоянного ухода, о необходимости наблюдения, о комфорте, который якобы критичен для его восстановления. Их голоса сливались в единый фон, звучавший как обязательство, от которого невозможно отвертеться. Я слушала, кивала и уже тогда понимала, что лучшим решением будет забрать его к себе — на северное побережье Британии, где за ним могли бы присматривать либо я, либо мои домовые. Это место было уединённым, спокойным, вдали от чужих глаз и, что самое главное, под моим контролем. Мне не хотелось выпускать его из поля зрения, даже если он сам этого ещё не осознавал. Когда мы начали собирать его вещи, Сириус, разумеется, тут же принялся спорить. В своём духе. — Я поеду в дом Альфарда, — заявил он с упрямством, достойным осадного тарана. — Нет, ты поедешь ко мне, — парировала я, вытягивая из его рук очередную рубашку. — Там за мной будут смотреть. —Кто там будет за тобой смотреть? Ты живешь один! А у меня за тобой будут смотреть, — я скрестила руки на груди. — Или ты думаешь, что мои домовые не справятся? И Эйлин живёт там! Он пытался ещё что-то возразить, но я уже знала, чем это закончится. В итоге, после долгого противостояния, он сдался. Не потому, что был полностью согласен, а потому, что понимал: я не отступлюсь. Так что Сириус Блэк, хоть и ворчливо, но подчинился. — Давай собираться поскорее, мне ещё надо успеть на “летучку” в отдел. Как только расположила Сириуса дома и дала наставление Тинки и Линки по уходу за ним, я через камин направилась в Министерство. Не хотелось слушать громкие речи от Грюма, о своем опоздании. Наконец-то. После всех этих недель, когда нас проверяли на каждом шагу, наконец-то можно было передвигаться по отделу без конвоя и без осмотров на проходных. Это ощущалось почти как свобода. Почти. Теперь мы могли выходить за пределы Министерства, а не чувствовать себя заключёнными, которым доверяют только работу с бумажками. Я наслаждалась этим утром, пока несла кипу документов в отдел транспортировки, пробираясь сквозь суету коридоров. И тут, среди множества магов, спешащих по своим делам, я заметила Поттера. Сказать, что я удивилась? Это ничего не сказать. Гарри Поттер стоял, нахмурив брови, взглядом выискивая кого-то среди проходящих сотрудников. Как только его глаза зацепились за меня, он тут же направился в мою сторону. — Кэсси! — окликнул он. О нет. Только не это. — Поттер, — я остановилась, сжимая в руках папку с документами. — Где Сириус? — без предисловий выпалил он. Я моргнула. — Дома, — ответила я спокойно, но уже предчувствовала, куда ведёт этот разговор. — Почему его забрали из Мунго, и почему мне никто ничего не сказал? — в голосе звучало явное возмущение, граничащее с обвинением. Я закатила глаза. Конечно, кто ещё, кроме Гарри Поттера, устроит сцену посреди коридора Министерства? — Потому что ему нужен покой, Поттер, — устало сказала я, перекладывая бумаги в другую руку. — Спокойная обстановка, уход. Домовые прекрасно справляются с этим. Они круглосуточно следят за ним. Ну и я, когда прихожу с работы. — Но... — он стиснул челюсти, явно злясь на меня за мой тон. — Я должен был знать! — Должен? — я приподняла бровь, криво усмехнувшись. — С чего вдруг? — Он мой крёстный! — воскликнул Гарри, и несколько проходящих сотрудников бросили на нас любопытные взгляды. Я тяжело вздохнула. — Гарри, — моё раздражение прорывалось сквозь голос, — Сириус сейчас не в том состоянии, чтобы разбирать твои постоянные проблемы. Он резко вдохнул. — Это не проблемы! — вспылил он. — Это важно! — Важно? — я покачала головой. — Важно для кого? Для тебя? Гарри сжал кулаки. — Ты не понимаешь… — Нет, Поттер, это ты не понимаешь, — я сделала шаг вперёд, наклоняясь чуть ближе. — Он только очнулся, ему нужен покой. И последнее, что ему нужно, — это твоё вечное нытьё и жалобы на то, что мир к тебе несправедлив. Его лицо вспыхнуло от злости. — Я не ною! — Да ну? — я фыркнула. — А что ты сейчас делаешь? Он сжал губы в тонкую линию, но мне было откровенно всё равно. — Если тебе так уж не терпится его увидеть, подожди, пока он сам этого захочет. А пока — занимайся своими делами. Я отвернулась и продолжила свой путь, оставив Поттера стоять посреди коридора, кипящего от негодования. *** Когда я пришла домой, все уже спали. Я заглянула в комнату Сириуса. Он спокойно дышал, когда я зафиксировала свое внимание на его грудной клетке. Я тихо выдохнула и прикрыла дверь. В комнате Эйлин горел приглушенный свет и тихо играла музыкальная пластинка. Это набор действий которые означали, что она уже уснула. Я пошла в свою комнату, скидывая на ходу мракоборческий плащ, зная, что с утра он уже будет чистый, висеть на вешалке в прихожей. В комнате все было точно так же, как и с утра, когда я уходила, за исключением одного. Сверху покрывала на кровати лежала массивная кожаная книга с туго натянутыми на корешок страницами. Обложка, глубокого темного оттенка, выглядела словно вырезанная из кожи древнего зверя, на её поверхности едва заметные серебряные штрихи, как слабое свечение звезды, вырезанные в какой-то затмённой ночи. Открыв книгу, я ощутила, как холодная, едва тёплая магия прикоснулась ко мне, моментально охватывая всё тело. Внутри находились живые фотографии — мгновения, застывшие в темных рамках, которые время от времени слегка подрагивали, как будто ждали, чтобы я прикоснулась. Как только я коснулась первой страницы, волна воспоминаний накрыла меня. Сердце сжалось, как будто вырвалось из груди, когда я увидела нас — Меня и Никлауса. Я была младше чем сейчас, с глазами, полными обещаний и неопределённости. Наши лица были такими же живыми, как в тот день, когда мы впервые встретились. Но едва я касалась каждого снимка, как резкая боль рвала меня изнутри, беспощадно врываясь в сознание. Всё возвращалось с силой, от которой я не могла убежать. Этот момент — каждый момент — вырывался из меня, будоража каждую клеточку моего тела. Момент, когда его рука впервые коснулась моей. Он был уверен, такой сильный и нежный одновременно. Я ощущала его тепло, когда он пытался меня поддержать, и было такое ощущение, что я теряю себя в его взгляде, но тот же взгляд уже отправлял меня в мир, где я не могла оставаться. Смешанные чувства обрушивались: счастье и отчаяние, привязанность и желание отстраниться. Я пыталась спрятать это, оттолкнуть его, но он продолжал быть там — в каждом снимке, в каждом движении, в каждом слове. Но это не была просто память — это было физическое ощущение, как будто всё, что я скрывала от себя, вырывалось наружу с такой яростью, что я не могла не ощущать каждую крупицу боли, которую скрывала. Сердце колотилось с бешеной скоростью, а боль была почти реальной — она прожигала меня, не давая забыть ни одного мгновения, ни одного слова, которое мы произнесли, ни одного взгляда, который он бросил в мою сторону. Это не было прошлым, это было настоящим, всё ещё живым, как сама кровь в моих венах. Он был в каждом кадре, в каждом воспоминании, и я не могла стереть его. Никакие попытки убежать, ни мрак, в котором я пряталась, не могли затмить его, потому что он был частью того, кто я есть. Я продолжала перелистывать страницы, и каждая новая фотография как удар током. Мы вместе сидим на старом каменном мосту, его рука на моей талии, тепло его прикосновения всё ещё ощущается в воздухе вокруг меня, словно он тут же, и я могла бы повернуться, чтобы найти его рядом. Но этого не было. Всё, что оставалось — это застывшая реальность на изображении, где мы смеемся, не думая о будущем. Не замечая, что даже в этот момент, как и во всех остальных, я пыталась скрыться, даже если сердце уже не знало, как бороться с этим чувством. Остановившись на следующем снимке, я почувствовала, как воздух вокруг меня сжимается. Мы стоим в темном коридоре, и его взгляд такой проницательный, будто пытается понять всё, что скрыто внутри меня. И я, сжимающая губы, с трудом скрываю то, что уже давно должно было вырваться наружу. Он что-то говорит, и я, с тревогой в глазах, поддаюсь ему, хотя в душе растет тот холод, который я так давно пыталась игнорировать. В тот момент, когда я должна была бы отвести взгляд, он уже знал — знал всё, что я пыталась скрыть. И я ощущала это. Я дотронулась до следующего кадра, и теперь я вижу нас в его квартире — темная комната, лишь несколько тусклых огней горят на заднем фоне. Я в платье, в котором всегда чувствовала себя неуютно, а он рядом — так близко, что я могла почувствовать его дыхание на своей коже. И снова этот взгляд — столь знакомый и болезненный. Я помню, как я тогда отступила, не будучи готовой дать ему себя целиком. Я всегда боялась, что если позволю себе отдаться, то исчезну, словно не буду больше существовать. Боль снова схватила меня за горло, почти физическая. Я заметила, как его лицо искажает выражение, понимая, что мои слова ранят, что я теряю его, что его чувства остаются неподлинными, потому что я не могла позволить себе чувствовать так сильно. Воспоминания рвались, как старое полотнище, невыносимо болезненно, но я не могла остановить поток. Никлаус. Он был настоящим, а я была беглецом, спасающимся от себя. От него. От нас. Я закрыла альбом, ощущая, как его магия всё ещё удерживает меня в своей власти. Сердце билось так громко, что я думала, оно разорвется. Теперь я понимала, что всё, что я прятала — всё, что я пыталась забыть — было неотделимо от меня. Это не было просто воспоминанием, это было частью моей сущности. И я снова была там, в той темной комнате, с теми же чувствами, с теми же вопросами, что не дали мне покоя тогда. Я разревелась. Слезы, которые я так долго сдерживала, наконец прорвались. Они катились по щекам, как дождь, который не мог найти выхода из моего сердца, полного гнева, сожалений и боли. Я плакала так, что казалось, сама вселенная сотрясается от этого. Всё внутри меня распахнулось — открылись все те чувства, что я пыталась скрыть за холодной маской и сарказмом. Каждая слеза была как кинжал, пронзающий меня в самое сердце, напоминая о тех моментах, когда я отталкивала его, когда не могла признать свою слабость. В этот момент я не была героем, не была сильной — я была просто девочкой, потерянной в своём собственном страхе. Я плакала так, что не могла взять в себя воздух. Горло сжалось, словно кто-то схватил меня за шею и не отпускал. Я выла от боли, не в силах сдержать этот рёв, который вырывался изнутри, как последний крик души. Я пыталась найти утешение в тишине, но ничего не помогало. Все те эмоции, что я так усердно прятала, теперь вырывались наружу, будто я не могла больше удержать их внутри. Боль была физической. Каждое воспоминание о нём, каждая неловкость, каждое разочарование, каждый момент, когда я отвергалась — всё это вновь всплывало, и я чувствовала, как оно разрывает меня изнутри. Мои мысли, которые я давно пыталась заглушить, снова вихрем мчались в голове, заставляя сердце сжиматься. Почему я так поступала? Почему я не могла просто довериться? Почему, когда он был рядом, я выбирала скрыться? Всё, что я хотела — это просто вернуть его, вернуть ту веру, которую когда-то потеряла. Но теперь всё, что оставалось — это горькие воспоминания, застывшие на фотоснимках. И я не могла ничего изменить. Я просто плакала, с каждым вдохом ощущая, как эта невыносимая тяжесть давит на меня. Мои слёзы не прекращались, словно потоки воды, которые когда-то затопили мой внутренний мир. Я больше не могла сдерживать этот поток эмоций, который стал настолько сильным, что я не могла его контролировать. Всё внутри меня трещало, рушилось, как старое здание, и не оставляло места для дыхания. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди и растворится в воздухе. Я кричала в тишину, но никто не слышал. Никто, кроме меня самой. Мне хотелось, чтобы этот момент остановился. Чтобы альбом исчез, чтобы фотографии с его лицом, с нашими лицами, вернулись в то время, когда всё было проще. Когда я могла бы быть просто рядом с ним, когда бы не было этой непереносимой пустоты между нами. Когда я могла бы снова ощущать его руку в своей, его дыхание на своём плече, а не холодную пустоту, которую оставило время. Я закрыла глаза, и снова передо мной стоял тот момент — момент, когда я в последний раз видела его взгляд, когда мы молчали, не находя слов, но чувства кричали в тишине. Я могла ощутить, как его рука касалась моей, но эта связь уже была оборвана. Как я могла быть такой слепой? Почему я не могла просто позволить себе быть с ним, когда у нас была эта возможность? Вдруг я почувствовала, как что-то в груди сжалось ещё сильнее. Боль стала ещё ярче, почти физической. Я снова вспомнила, как мы прощались — с теми последними словами, которые так и не прозвучали. И теперь, когда время прошло, мне стало ясно, что я потеряла его не потому, что он ушёл, а потому, что я сама оттолкнула его. Потому что я не верила в нас, в него, в то, что он был рядом.