Скрижали Судьбы

Я лежала на кровати, сжимая в руках альбом, и меня охватывала такая тоска, что мне казалось, я никогда не смогу выбраться из этого болота, в которое сама себя завела. Я погрузилась в туман своих мыслей, не в силах вырваться из этих воспоминаний, которые продолжали меня терзать. Он был уже не здесь, и я не могла вернуть его, но боль, которую я ощущала, была живой. Она была частью меня, как тень, что всегда следует за тобой. И я знала, что эта тень не исчезнет, пока я не пойму, как освободиться от всего, что я потеряла. Я не помню точно, когда всё началось. Может быть, это было в тот вечер, когда дождь стучал по окнам, и мы сидели в его комнате, погружённые в тишину, которая была глубже, чем всё, что я когда-либо чувствовала. Всё было так ясно и так запутано одновременно. А может, это случилось раньше — в том моменте, когда его взгляд встретился с моим, и я ощутила, как будто весь мир вдруг сжался до одной секунды, не давая мне возможности сбежать от этого чувства. Но, пожалуй, всё началось именно в тот момент. Я лежала на диване, он рядом, и всё вокруг нас как будто исчезло. Мы не говорили, не двигались, но напряжение в воздухе было таким, что его можно было бы потрогать. Он сидел на полу, скрестив ноги, его глаза следили за мной с такой серьёзностью, что я почувствовала, как под ногтями снова потеют руки. Я не могла ни отвести взгляд, ни скрыться. Мы оба знали, что между нами что-то есть, но никто не решался сделать первый шаг. Не решался даже признаться в этом. Взгляд его был тяжёлым, как если бы он пытался понять что-то, что я сама не осознавала. И я всё равно не могла повернуться, не могла скрыться. В тот момент весь мир для меня сжался в этом взгляде. Стены, которые казались мне защитой, теперь стали клеткой. Мои мысли метались, но я не могла вырваться, и это меня пугало. Когда я повернулась к нему, его рука, тихо и без усилий, скользнула по моей, не требуя ответа. Не требуя ни слова, ни жеста. И я поняла — этот момент был решающим. Я поняла, что потеряла контроль. Внутри меня всё зашевелилось — не просто нежность, но невообразимая боль, которая не отпускала, как только он приблизился. Воздух был тягучим, влажным, но для меня это всё слилось в одно — жаркое, давящее ощущение, что всё, что я хотела, было прямо передо мной, но я не могла к этому подойти. Я сжала пальцы, ощущая кожаную текстуру его куртки, когда он прошёл мимо меня, его локоть едва коснулся моего плеча. В этом прикосновении было что-то необъяснимое, что заставило меня дёрнуться от неожиданности и все мои мысли мгновенно растворились. Я не могла дышать. Я не могла смотреть на него без того, чтобы это чувство не пробивалось сквозь меня, как плотная стена, которую я не могла разрушить. И вот тогда, в ту секунду, когда я осознала это, всё вокруг словно застыло. Я больше не могла лгать себе — влюблена. По уши. И это было нечто большее, чем чувства, чем просто эмоции. Это было поглощение. Это было всё, что я пыталась скрыть, все эти стены, что я возводила вокруг себя. Мир стал ярче. Каждая его черта, каждый звук, каждый запах вдруг приобрёл новую, невообразимую интенсивность. Я не могла дышать, не могла думать. В этот момент он был не просто человеком, сидящим рядом. Он стал целым миром, который я вдруг хотела полностью захватить, но боялась потерять. И вот, когда я поняла это, когда осознала, как он захватил каждую клеточку моего тела, моего разума, я поняла — не убежать. Не от этого чувства. Не от того, что он был, есть и будет частью меня, независимо от того, что я с этим буду делать. Меня разбудил голос отца — резкий, почти крик. Я мгновенно открыла глаза, и воздух в комнате сразу стал тяжёлым, давящим, как будто я снова оказалась в том же самом месте, которое мне не понравилось. Всё было не так. Это не тот мир, не тот момент. Я почувствовала, как меня охватывает паника. Мне хотелось вырваться отсюда, вырваться из этой комнаты, из этого места, из города, который мне был чужд. Хотелось вернуться в тот момент, в тот сон, который был единственным спасением — два года назад, когда было легче дышать. Тогда я могла скрыться, хотя бы на мгновение, от того, что теперь было моим реальным миром. — Кэсси,что с тобой? На весь дом слышен этот плач! Что случилось? Опять кошмары? Что? — его голос звучал будто сквозь туман, но мне не становилось легче. Он подошел ко мне с этой его неизменной заботой, которая, в такие моменты, только обостряла всё внутри. Я пыталась сосредоточиться, но всё расплывалось и опять двоилось в глазах. Я не могла понять, где я, что происходит, как мне быть. Я чувствовала, как мои щеки влажные от слёз, а подушка под головой совершенно промокла, будто её можно было бы выжать. Мокрые волосы прилипли к лицу, и каждый вздох отдавался горечью в груди. Мне хотелось просто уйти от всего этого, укрыться в тени и забыть. Но я не могла. Я не могла игнорировать эту боль, этот оглушающий, тяжёлый страх, который снова пробудился внутри меня. — Я помню, пап... — слова вырвались с трудом, как будто я их выдавливала через сдавленное горло. И в тот момент я поняла, что это не просто кошмар. Это было настоящее. И я уже не могла скрыться от этого. Я попыталась показать ему, где болит, указав на грудь. — Мне вот тут болит, сильно... — голос предательски сорвался, а тело затряслось от нарастающей истерики. Сердце колотилось, как сумасшедшее, и мне казалось, что оно вот-вот вырвется из груди. — Очень болит, пап! — я повторяла, не в силах остановиться. Слёзы, которых было слишком много, продолжали литься, и я не могла остановить их поток. Боль в груди не отпускала, сдавливала меня ещё сильнее, но хуже всего было то, что я не могла объяснить, что именно причиняет такую боль. Я не могла найти слов для этого чувства, которое не укладывалось ни в одну категорию, ни в одну норму. Это была не просто физическая боль. Это было нечто большее — ужас и тоска, неописуемая в своих формах. Мои руки бессильно сжались в кулаки, и я почувствовала, как пальцы впиваются в ладони, но это не помогало — боль не стихала. Я пыталась вдохнуть глубже, но каждый вдох оказывался как нож в сердце, и он резал, будто вырывал что-то важное и неотвратимое. Всё было так ярко, так интенсивно, что казалось, весь мир вокруг меня исчезает, остаётся только этот страх и боль, которые затопили моё сознание. — Я... не могу, не могу... боль...но! — мои слова превращались в шёпот, словно я не могла выговорить их вслух. Я пыталась что-то сказать, но вместо этого просто поглощала воздух в отчаянной попытке остановить этот хаос внутри. Плакать стало уже невозможно, мне не хватало сил для этого. Я была в каком-то кошмарном состоянии, где время тянулось медленно и тяжело, а пространство становилось всё теснее. Мой взгляд метался по комнате. Я видела только тусклый свет из окна, невообразимо отдалённый и холодный. Всё было слишком... пусто. Отголоски старых воспоминаний и неясные образы в голове, вроде облаков, которых я не могла поймать. Я знала, что он здесь, рядом. Знала, что Сириус рядом, но это не успокаивало. Он был таким сильным, таким отчаянно заботливым, а я... я была таким переполненным сосудом боли и отчаяния, что не могла найти пути назад. Вдруг его рука оказалась на моём плече, тёплая, сильная. Я почувствовала её как спасение и одновременно как ещё одну напоминание о том, что я не могу быть сильной, не могу справиться. Я сжала его руку, пытаясь унять эту бурю внутри себя, но чем сильнее я держала, тем больше она меня раздирала. Я почувствовала, как из груди вырывается дикий, почти животный крик, и мне стало страшно от того, что мне не хватает сил, чтобы успокоиться. — Кэсси... мне страшно... Что с тобой...? — его голос дрожал, и я знала, что ему больно. Он не знал, как мне помочь, не знал, как остановить этот поток боли. — Пап... я… — я не могла закончить фразу. Внутри меня было слишком много всего. Слишком много мыслей, слишком много боли, слишком много невыраженного. Я была потеряна. Потеряна в себе, потеряна в этом мире, где боль стала частью моего дыхания, а осознание того, что я не могу с этим справиться, было словно точка невозврата. Я прижалась к его груди, чувствуя его тепло, как утешение и одновременно как источник боли. Всё перемешивалось — и это, наверное, было самое страшное. Всё, что я когда-то скрывала, все те чувства, которые я прятала, вырвались наружу в этот момент, в этот сгусток туманных воспоминаний и страха, который так плотно сжал меня. Сириус вглядывался в меня, как будто пытался понять, что происходит, что стало причиной моих слёз. Когда его взгляд скользнул по альбому в моих руках, что-то в его выражении изменилось — страх, тревога и растерянность, как будто он осознавал, что это не просто альбом. Это было нечто большее, нечто, что я пыталась скрыть, что я не могла контролировать. — Ты открыла его, — его голос был мягким, но в нём чувствовалась какая-то тяжесть, как будто он чувствовал, что не в силах защитить меня от боли, которую я переживала. — Папа... помоги мне,— я едва выговорила, словно эти слова могли хоть как-то облегчить моё состояние. Но что-то в его объятиях, в его теплоте, ощущалось настоящим, неподдельным. Он посмотрел на альбом, и его глаза начали тускнеть, как будто он понял, что этот альбом был не просто коллекцией фотографий. Каждая страница была частью истории, которую я пыталась так долго вспомнить, и от которой не могла избавиться. История любви с Никлаусом, которую я пыталась заглушить, отгородиться от неё. Каждый снимок был как маленький нож, вонзающийся в меня с новой силой. — Ты помнишь всё, — его слова были не столько вопросом, сколько утверждением. Он знал, что это не просто кошмары или воспоминания, а что-то гораздо более болезненное. Но не знал, как это принять, как помочь мне справиться с тем, что я чувствовала. Я сжала его руку, прижав её к своему лицу, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться в груди. — Я не могу избавиться от этого, — прошептала я, прижимаясь к нему ещё крепче. Мои слова заполнили комнату, но они не могли охватить всей той пустоты, которая разрасталась внутри меня. Это было не просто воспоминание. Это было что-то настоящее, живое, что я не могла заглушить. И в то же время я знала — ничего не могло вернуть меня в то время, когда я была с ним, когда я была целой. — Так болит, что сердце хочется вырвать, чтобы оно не жгло! — я вырвала слова из себя с такой силой, что мне казалось, будто сам воздух вокруг меня становится тяжёлым. Мои руки, в панике, беспорядочно терли грудную клетку, пытаясь хотя бы немного заглушить эту резкую, невыносимую боль. Каждая клетка моего тела была наполнена огнём, от которого невозможно было избавиться. Боль сжала меня, как лапы невидимого чудовища, и я не могла от неё сбежать. Я почувствовала, как слёзы, не остановившиеся с самого момента, как я коснулась альбома, снова начали катиться по щекам. Они горячие, как та боль, которую я переживала, как жгучая реальность, которая с каждым мгновением становилась только ярче и реальнее. Я была на грани, и я не могла вырваться, не могла понять, что со мной происходит. Всё, что я знала — это что-то внутри меня разрушалось. — Помоги мне! Что со мной?! — я выкрикнула, и в голосе моём звучала не только боль, но и настоящая отчаянная мольба, как если бы я искала спасение, но не знала, где его найти. Моё дыхание прерывистое, я еле могу удержать себя от полного обрушения. Но что могло мне помочь? Сириус крепче обнял меня, его глаза были полны беспокойства, но в них был и опыт, был какой-то тихий, но уверенный взгляд, будто он знал, как помочь мне справиться. Слышится его спокойный, чуть сдавленный голос: — Это любовь, дочь, — его слова проникали в меня, но они не снимали боли. Он продолжал, не отпуская меня из своих объятий. — Тебе болит от того, что чувства были перекрыты, забыты, а теперь все они тебя накрывают, и ты утопаешь. Это сердце болит, дорогая. От тоски и желания чувствовать его здесь и сейчас. Его слова были не как утешение, а как ключ, который открыл дверь в ту самую темную комнату, которую я так тщательно запирала. Он был прав, и это осознание сделало боль ещё ярче, ещё глубже. Всё, что я чувствовала в этот момент, — это непрерывное ощущение недостаточности, невозможности вернуть время назад. Я чувствовала, как эта боль захватывает меня полностью, как она не даёт мне дышать, как каждый её порыв разрывает меня на части. И я понимала, что это не просто физическая боль. Это было что-то гораздо большее — это была душевная пустота, тоска по тому, что уже не вернуть, по тому, что так легко ушло и исчезло. Руки отца были на моей спине, и это немного успокаивало, но невозможно было избавиться от этой боли. Моё сердце, казалось, было стиснуто невидимой рукой, и никакое утешение не могло её освободить. Я была потеряна в этом мире чувств, в этих воспоминаниях, которые не отпускали. И даже если я пыталась дышать, пыталась найти в себе силы, чтобы всё это пережить, всё равно мне казалось, что я утону в этом океане боли и тоски. Комната, казалось, поглотила все звуки, но даже в этом молчании Эйлин, как всегда, не замедлила появления. Она вошла, сонная и немного растерянная, её чёрные волосы, разметавшись по плечам, намекали на недавний сон. Но взгляд её был ясным, моментально оценивающим ситуацию. — Что у вас здесь происходит? Третий час ночи! — её голос был резким, как всегда, но от него не исходила обычная насмешка. И вот она увидела меня, прижатую к Сириусу, с мокрым от слёз лицом, а альбом, лежащий на полу, словно молчаливое свидетельство всего произошедшего. Я пыталась сглотнуть слёзы, но в глазах она всё равно видела эту невыносимую боль. — Чё ты ревешь, как банши? — она продолжила, но её слова были теперь полны сомнений. За её маской строгости скрывалось нечто другое, и она почувствовала, что что-то не так. Эйлин с шагнула ближе, её лицо смягчилось, и вдруг я почувствовала, как весь мир сужается, и она, как всегда, становилась тем оплотом, на который можно опереться. Все её привычные жесты вдруг исчезли, оставив только истинное беспокойство. — Что... что с тобой? — её голос теперь был полон тревоги, а её пальцы осторожно касались моего плеча, словно боясь, что я разобьюсь от её прикосновения. Я не могла говорить, не могла даже шевельнуться, настолько сильно сжало всё внутри. Это был тот момент, когда каждая клетка тела ощущала себя не в состоянии справиться с тем, что я переживала, и я просто упала в её объятия. Всё, что я смогла, это хрипло прошептать: — Я вспомнила... всё вспомнила, Эйлин... Слёзы снова вырвались, но на этот раз это не было просто горем. Это было осознание того, что я потеряла часть себя, того, что я пыталась скрыть. Всё, что произошло, вновь нахлынуло, и я не могла избежать боли. Скозь истерику, я снова слышала голос Эйлин, которая пристала ко мне, её голос звучал тоном, который я хорошо знала — тем, в котором она всегда пыталась заставить меня заботиться о себе, несмотря на моё сопротивление. Она всерьёз верила, что настойки, зелья и всякие снадобья могут решить мои проблемы. И как всегда, она не уступала, даже если я отмахивалась. — Кэсси, — она подошла ближе, уже почти не скрывая нетерпения в голосе. — Ты должна выпить. Это поможет, ты не можешь продолжать так, ты не в себе! Я инстинктивно отмахнулась от её рук, чувствуя, как это раздражение внутри меня растёт, словно огонь, который я не могу потушить. Я к Сириусу в объятия, как будто он мог защитить меня от всего этого, от боли и от Эйлин, которая не понимала. Всё было слишком, и мне не хотелось, чтобы кто-то снова вмешивался в мои чувства. — Не трогай меня! — я выкрикнула, и моя рука взмахнула в сторону её предложения. Слёзы, которые я так старалась остановить, снова набегали, но теперь это был уже не просто ужас. Это был гнев. Гнев на всё вокруг — на то, что я снова погружалась в это безумие, на то, что мне не хватало сил остановить всё, что происходило внутри меня. Сириус, крепко прижимающий меня к себе, начал что-то говорить, но его слова тонули в шуме моего собственного отчаяния. — Кэсси, успокойся, — его голос был мягким, но в нём чувствовалась настойчивость. — Ты не можешь продолжать так, тебе нужно принять это. Зелье поможет, доченька. Оно снимет напряжение, тебе нужно просто успокоиться. И Эйлин не отставала. Она, как всегда, была настойчива, уверенная в том, что мои эмоции можно «выправить» такими простыми способами, как зелья и настойки. — Или ты выпьешь его сама, или я волью его в тебя, как всегда! — её голос стал твёрдже, чуть угрожающим. Это было её «стандартное» решение, её способ справляться с любыми переживаниями. Её взгляд был решительным, как всегда, когда она не терпела возражений. Я посмотрела на неё, пытаясь удержать хоть какой-то контроль над собой. Но её слова были как ножи, прямо в сердце. Она не понимала! Она не видела, что я пыталась не просто забыть боль, а почувствовать её. Я не могла позволить себе заглушить её. — Ты не понимаешь! — я прошептала, но голос был полный слёз. — Ты не знаешь, как это больно… и как мне не хочется, чтобы всё это исчезло! Эйлин в этот момент будто окаменела. Она наблюдала за мной с какой-то неуверенной строгостью, но при этом с явным беспокойством, что скрывалось за её твёрдостью. — Кэсси, — её голос стал мягче, но в нём всё равно оставалась доля упрёка. — Такие скачки не полезны для твоего ментального здоровья. Ты снова хочешь истощения? Ты не можешь держать себя в таком напряжении, это опасно! Прими зелье и остановись, пожалуйста. Я замерла, не зная, как правильно поступить. Всё в моём теле протестовало против этой «помощи», но в то же время я чувствовала, что всё уже не может быть как раньше. Сириус взял зелье из рук Эйлин, его пальцы уверенно схватили стеклянную бутылочку, и он откупорил крышечку, с тихим звуком, который прозвучал как приговор в этой тишине. Я почувствовала, как всё внутри меня напряглось. Он повернул флакон в руках, будто размышляя, как лучше подать мне это. Его взгляд встретился с моим, и я увидела в нём какую-то усталость, а может, и беспокойство. — Дорогая, — его голос был мягким, но решительным. — Это поможет тебе. Ты не должна страдать из-за того, что не можешь контролировать всё. Я знаю, как тебе тяжело, но ты не сможешь с этим справиться в одиночку. Ты заслуживаешь покоя, — он посмотрел на меня с такой настойчивостью, что мне стало не по себе. Это была не просто просьба, это было как требование, скрытое за заботой. Я почувствовала, как боль в груди снова накатывает, и, несмотря на все мои внутренние сопротивления, я не могла продолжать бороться. Мне казалось, что если я не приму это зелье, я просто утону в этом океане чувств, не в силах выбраться. — Я знаю, — прошептала я, снова ощущая, как боль в груди становится невыносимой, — но я не уверена, что это поможет. Сириус осторожно приблизил флакон ко мне, и я увидела, как его пальцы слегка дрожат. Он глубоко вдохнул, как будто собрался с силами перед каким-то важным шагом. — Прими это сейчас, и ты хотя бы сможешь немного отдышаться. Я смотрела на него, на его уставшее лицо, полное беспокойства. Он был рядом, и это дало мне хотя бы немного уверенности, но внутри всё ещё не было полной готовности. Я знала, что он прав, но мне было сложно позволить себе признать это. — Хорошо, — наконец произнесла я, медленно и с сомнением в голосе. Мой взгляд не отрывался от его лица, а его глаза не покидали меня, пока я не решилась сделать первый шаг. Я взяла флакон из его рук и осторожно, с некоторой дрожью, поднесла его к губам. Зелье было горьким, и оно наполнило меня каким-то холодом, но также и облегчением. С каждым глотком я чувствовала, как внутри всё становится чуть тише, как будто кто-то погладил меня по голове и сказал, что всё будет в порядке, даже если я ещё не могла поверить в это. Когда зелье начало действовать, моё тело стало тяжелым, а разум медленно погружался в сон. Тени и образы в голове начали расплываться, а боль, которая так сильно сжала моё сердце, начала отступать. Мой взгляд размывался, и мир вокруг меня стал всё более далёким, как если бы я уносилась в место, где не было боли, не было памяти — только тишина. Я почувствовала, как моё тело расслабляется, как дыхание становится ровным и спокойным. Сон накрыл меня нежно, обволакивая, как мягкое одеяло, в котором я ощущала покой. Эйлин, Сириус... всё исчезло, стало фоном, и я погрузилась в тёмную безмолвную пустоту. Но перед тем, как уснуть окончательно, в последний момент я почувствовала, как кто-то лёг рядом. Это был Сириус — я чувствовала его тепло рядом, и хотя это был лишь миг, он был настоящим, настоящим как никогда. *** Я проснулась с ощущением тягучей тишины в комнате. Мои глаза ещё не могли до конца сфокусироваться, но я уже слышала их голоса, сквозь приоткрытую дверь. Слова резали воздух, пронзая меня, как холодный ветер. — ...что это за проклятье рода Блэк? — спросила Эйлин, её голос, казалось, был полон озадаченности и тревоги. — Я помню, Андромеда упоминала, что это коснулось Беллатрикс и Вальбурги. Реальное безумие? Сириус молчал, его ответ был не сразу. Я чувствовала, как его мыслительный процесс тянется, как будто он борется с чем-то, пытаясь выбрать слова, которые не причинят мне ещё большей боли. — Проклятие рода Блэк... — наконец произнёс он, его голос был тихим, полным усталости и напряжения. — Да, это не просто проклятие. Это нечто гораздо хуже. Беллатрикс... Вальбурга... они... они все это пережили. Это не просто случайная порча. Это нечто, что должно было затронуть всю семью, всех нас. И оно коснулось их, и теперь может коснутся ее. Эйлин снова заговорила, её голос становился всё более настороженным, почти требовательным: — Но кто проклял вас? Кто осмелился наложить такое на ваш род? И зачем это проклятие вообще существует? Что оно делает с вами? Я могла представить, как Сириус морщит лоб, как он переживает каждый момент, когда ему нужно раскрыть такие мракобесные тайны. Я знала, что ему сложно говорить об этом, но для меня эти слова становились ударом, всё больше и больше тревожных вопросов вставало передо мной. — Это... не просто какой-то древний обряд, — продолжал он, его голос срывался от напряжения. — Это проклятие связано с тем, что мы, Блэки, всегда пытались контролировать... судьбу. Мы считали, что способны управлять всем, даже тем, что должно оставаться неизменным. Это проклятие должно было в конце концов уничтожить нас, убирать тех, кто решит, что он может играть с тем, что выходит за пределы понимания. Это даже не проклятие, а... наказание, — сказал он, будто поняв, что самые простые слова не могут объяснить то, что происходит. Эти слова, как стрелы, впились в моё сердце. Я не могла лежать безучастно, но не могла и подойти, чтобы вмешаться. Моё тело было всё ещё в состоянии сна, но моя душа уже не могла оставаться в покое. — Так почему ты не говоришь ей всего этого? — снова спросила Эйлин, её голос становился мягче, но в нём было столько беспокойства. — Ты должен объяснить ей, Сириус. Она имеет право знать, что с ней, возможно, происходит. Если это действительно затронуло её... она не сможет избежать этого. Она должна быть готова. Мы должны успеть это предотвратить. Я не могла понять, что именно я чувствую в этот момент. Это была смесь страха, тревоги и какого-то гнева. Они говорили обо мне, но я была здесь, и они не знали, что я их слушаю. И когда Эйлин произнесла эти слова, я вдруг почувствовала, как меня сдавливает этот страх — страх того, что я даже не знаю, с чем мне предстоит столкнуться. — Она знает об этом. Она просто забывает. Думает, что молодая, что её это не коснётся. Но с её нервной системой она в зоне риска, — сказал Сириус, его голос звучал низко и отчаянно. — И я не могу заставить её бороться с этим, она сама не хочет. Она же не делает больше эти дыхательные практики, которые ты ей дала... Эйлин, наверное, заметила, что я уже проснулась, потому что её голос стал более напряжённым. Она явно переживала. — Если она так реагирует на воспоминания, что с ней происходит от реальных действий? — её вопрос был наполнен тревогой. — Это всё просто выводит её из равновесия. Я не могу поверить, что она так игнорирует своё состояние. Я почувствовала, как холод проникает в меня, но с трудом заставила себя встать с кровати. Дыхательные практики, о которых они говорили... Я давно о них забыла, а когда-то они приносили облегчение. Но сейчас я даже не могла вспомнить, когда последний раз их делала. Я подошла к двери, немного приоткрыв её, так чтобы не привлекать внимание, но достаточно, чтобы услышать каждое слово. — Я знаю, что она не может принять это, — продолжал Сириус. — Но как ей помочь, если она отказывается слушать? Как ей помочь, если она не хочет видеть правду? Я не могла слушать их больше. Не могла продолжать быть пассивным слушателем их разговоров. Я отворила дверь и вышла в коридор, пряча глаза под темными локонами. — Я слышала, — сказала я, и мой голос был странно спокойным, будто это не я только что разрывалась от боли и вопросов. — Я знаю, о чём вы говорите. Сириус замолк, когда я появилась в дверях. Его лицо выразило смесь облегчения и вины, как будто он всё же знал, что я должна была всё услышать, но никак не ожидал, что это произойдёт именно так. — Касси, — начал он, но Эйлин перебила его. — Ты не понимаешь, что ты делаешь, Касси, — её глаза смотрели на меня с беспокойством. — Ты пытаешься игнорировать все эти чувства, забыть, но это не исчезнет. Ты не можешь забыть. Ты вечно будешь с этим бороться. И ты знаешь, что ты должна вернуться к практике, если не хочешь разрушить себя. Я почувствовала, как моя грудь сжалась, а дыхание стало тяжёлым. В груди было настолько тесно, что слова застряли в горле. — Я не хочу, чтобы это было, — тихо сказала я, ощущая, как слёзы снова подступают к глазам. — Я просто не хочу больше чувствовать. Сириус подошёл ко мне, его ладонь осторожно легла на моё плечо. Он был таким же расстроенным, как и я, но с его глаз нельзя было взять пример — там была отчаянная забота, почти смирение. — Ты не можешь игнорировать то, что с тобой происходит, Касси, — сказал он, его голос был почти уговаривающим. — Ты не можешь избегать того, что есть внутри. Эйлин выглядела так, будто она хотела что-то сказать, но я прервала её. — Я знаю, что я должна это сделать. Я знаю, что мне нужно работать с собой. Но как мне не бояться, что это... что это возьмёт меня в этот раз? Сириус вздохнул, и его рука чуть сильнее сжала моё плечо, словно хотел дать мне уверенность, которой мне не хватало. — Ты не одна, Касси, — тихо сказал он. — Ты не одна, я с тобой. И если тебе будет трудно, мы пройдём через это вместе. Я попыталась улыбнуться, но получилась лишь слабая попытка. Слёзы вновь накатывали, и я больше не могла их сдерживать. Вдруг, Сириус резко ударил кулаком по столу, и звук грохота эхом разнесся по комнате. Его лицо было покрасневшим от ярости, глаза горели яростью, как огонь в темном лесу. — Достать его из под земли и притащить сюда! — выкрикнул он, его голос дрожал от напряжения и обиды. — Альбомы он высылает! Идиот! Кто так на чувствах играет?! Я стояла неподалеку, зажатая между обостренным гневом и страхом. Слова Сириуса меня тревожили, потому что я могла понять его боль, даже если она была переполнена яростью. Он переживал за меня. Он всегда переживал. Но... этот поступок Ника... он был будто ударом в сердце, и не только для меня, но и для отца. — Сириус, я... — начала я, пытаясь найти слова, но мне не хватало их. Я чувствовала, как слова словно застревают в горле, как тяжесть на груди. Сириус повернулся ко мне, его выражение было жестким, но в глазах все еще читалась обеспокоенность. Он знал, что я не могла контролировать это — эти воспоминания, эти чувства, этот обвал эмоций, который накрыл меня. Но он не знал, как помочь. — Ты не должна это терпеть, Касс, — сказал он, его голос стал мягче, но в нем все равно оставалась сила, настойчивость. — Он не имеет права так поступать с тобой, с твоими чувствами. Он сыграл с тобой как с игрушкой, и ты не должна позволять этому повториться. Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. Это не было страхом, а скорее ощущением пустоты — я была в ловушке своих собственных чувств, и не знала, как выбраться. — Ты думаешь, я могу контролировать это? — прошептала я, и мой голос был почти не слышен. — Ты думаешь, я могу просто выключить всё, что я чувствую? Я сама не понимаю, что происходит. Он был частью этого. И теперь я... я не знаю, что с этим делать. Сириус подошел ближе, его руки обвили мои плечи в попытке дать хоть немного тепла и поддержки. Он пытался что-то сказать, но слова застряли, потому что сам не знал, что сделать. Он был в растерянности, как и я. Я подняла глаза, и хотя в них всё ещё плавали слёзы, что-то в его словах заставило меня почувствовать себя чуть более уверенно. Хотя бы на секунду.