Скрижали Судьбы

Грюм выглядел так, будто его уже в который раз разочаровала сама жизнь. Он тяжело опустился на свой стул в центре зала для собраний, громко вздохнул, как человек, у которого с утра был не кофе, а воспоминания о войне, и пробежался глазами по собравшимся мракоборцам. — Ночь была спокойной? — спросил он так, будто если кто-то скажет «да», он лично устроит этому человеку очень беспокойный день. — Конечно, если не считать того, что кто-то решил поиграть в марионеток с магловским премьер-министром, — буркнул Кингсли, сложив руки на груди. — Точно, какая мелочь, — хмыкнула я. — Ну подумаешь, глава магловского правительства теперь чей-то послушный пёс. Обычная среда в Министерстве магии. Тонкс хихикнула, спрятав улыбку за рукой. Грюм скользнул по мне взглядом, в котором читалось что-то вроде: «Когда-нибудь ты сломаешься под грузом собственного сарказма». — Да, Блэк, именно поэтому ты здесь, а не на курорте, — проворчал он. — Империус наложили, скорее всего, Пожиратели. Цель пока неизвестна, но, как обычно, ничего хорошего ждать не приходится. — Что, никаких шансов, что это была продвинутая рекламная кампания нового магловского сериала? — невинно поинтересовалась я. Грюм мрачно на меня посмотрел. — Премьеру сейчас приставлена охрана. Главный — Кингсли. Он переходит в магловское правительство и будет там работать до дальнейших распоряжений. Кингсли вздохнул и потер переносицу. — Отлично. Мне всегда хотелось работать с людьми, которые вообще не верят в моё существование. — Надеюсь, хоть в костюме будешь? — уточнила Тонкс, едва сдерживая смех. — Я в костюме выгляжу, как человек, который вот-вот спросит "Добрый вечер, могу ли я предложить вам ипотеку?" — буркнул он. — Нет, лучше так, — улыбнулась я, принимая стойку, складывая руки лодочкой. — "Добрый день, не желаете ли вы, поговорить о Боге?" — Что ж, этот ужасный день для тебя только начинается, — бодро сообщил Грюм, затем повернулся к остальным. — Кроме того, мракоборцы теперь будут дежурить в Хогвартсе. Будем сменяться. Кто-то внутри школы, кто-то снаружи. Я закатила глаза. — О, Хогвартс. Давно я там не была. Почти… полгода или год? — Вот и проверишь, не соскучился ли по тебе кто-нибудь, — сказал Грюм с кривой усмешкой. — Если под «кто-нибудь» вы имеете в виду Дамблдора, то боюсь, он скучает по мне так же, как вы по здоровому сну. Тонкс опять прыснула, а Грюм покачал головой. — Прекрасно, Блэк. Именно тебя я и поставлю на первый же пост в школе. Твои вопросы? — Да. Можно ли мне заранее заказать нервный срыв или придётся стоять в очереди? Грюм громко вздохнул, словно ему не платят достаточно за этот цирк. Я вышла из зала собраний, ощущая приятную усталость — не ту, что изматывает, а ту, что говорит: «Ты честно отработала, теперь можешь позволить себе упасть лицом в подушку и не двигаться до самого вечера». Ночной патруль. Значит, у меня ещё есть время выспаться, прежде чем снова влезть в кожаную куртку, нацепить маску вежливого безразличия. Шагая по коридору Министерства, я на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь тишиной после очередной дозы Грюмова брюзжания. — Кэсс! Я вздрогнула и резко обернулась. Ну, конечно. Кто ещё мог вот так резко нарушить мой покой, если не самодовольный, вечно не к месту появляющийся Поттер? — Ты серьёзно? — простонала я, глядя на него с лёгким ужасом. — А что? — невинно спросил он, засунув руки в карманы. — Что ты тут делаешь? Ты вообще-то должен быть в доме своей тётушки, под защитой. Или Дамблдор считает, что ты достаточно опасен, чтобы защищать самого себя? — Ой, да ладно тебе, — он усмехнулся, но взгляд его был настороженным. — Я всего лишь... гуляю. — По Министерству магии? — я скрестила руки на груди. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? Это даже не наивность, это какой-то вызов здравому смыслу. Он лишь пожал плечами, но я заметила, что он явно что-то скрывает. — Ладно, живи, как знаешь, — вздохнула я. — Только если тебя схватят Пожиратели, не жди, что я брошу всё и примчусь тебя спасать. — У тебя золотое сердце, Кассиопея, — фыркнул он. — Ещё раз назовёшь меня так, и я покажу тебе, из чего оно сделано. Я развернулась и зашагала дальше, надеясь, что на этом мои столкновения с неожиданными гостями на сегодня закончились. — Я хочу его увидеть, — Поттер плелся за мной до самого входа, скрестив руки на груди. — Кого «его»? — устало спросила я, но ответ был очевиден. — Сириус. Я закатила глаза и собралась было сказать, что мне, в общем-то, надо спать, а не нянчиться с ним и восстановившимся после очередной передряги отцом. Поттер смотрел на меня. Не надменно, не вызывающе, а с той неловкой, почти детской мольбой в глазах, которая в какие-то моменты напоминала мне, что он не только легендарный избранный, но и ребенок, который когда-то потерял всё. — Ладно, — выдохнула я. — Только не вздумай мне потом жаловаться, что тебе не нравится мой чай. Я резко взяла его за руку, и мы трансгрессировали. Мы появились на небольшой площадке возле дома. Здесь всегда было тихо — я специально выбрала такое место, чтобы никакие случайные прохожие не путались под ногами. Дом возвышался среди старых деревьев, его стены были скрыты чарами, но для нас он выглядел вполне обычным. Только те, кому я сама разрешила бы, могли увидеть его и войти. — О, так ты всё-таки живёшь в приличном месте, — пробормотал Гарри, оглядываясь. — Не в пещере, если ты об этом, — усмехнулась я. — Чары доверия. Только я — хранитель тайны. — Мудро, — кивнул он. Я провела его внутрь. Дом встретил нас запахом свежезаваренного чая и лёгкого дыма — судя по всему, кто-то “привет, Эйлин”, снова экспериментировал с зельями на кухне. Сириус сидел на кухне, попивая чай. Когда Поттер вошёл, его глаза вспыхнули радостью, и он тут бросился к нему навстречу. — Сириус! — Гарри, — он широко улыбнулся. — Ты что за этот месяц ещё вырос? — А ты, кажется, наконец стал слушаться врачей. — Не без труда, — хмыкнул он. Я оставила их на кухне, где уже звучали оживлённые голоса и глухие удары чашек о стол и пошла отсыпаться. Потому что если я не посплю сейчас, то ночью на дежурстве кто-нибудь точно пострадает. Скорее всего, от меня. *** Я проснулась ровно в шесть вечера, в привычном полумраке, В комнате всегда пахло старым деревом и смешанным с чем-то едва уловимым — возможно, с гарью или магическим напряжением, повисшим в воздухе. Я вышла из комнаты закрывая за собой дверь, но почти сразу поняла, что что-то не так. Атмосфера была чужой, будто пропитанной скрытым электричеством, которое дрожало в воздухе и ждало момента, чтобы ударить. И тогда я услышала это. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! — рявкнул Сириус, и его голос, полный гнева, эхом разнёсся по дому. — Ты считаешь, что имеешь право решать, что мне делать? — голос Никлауса был резким, но сдержанным, как клинок, который не спешат вынимать из ножен. Что-то грохнуло — словно разбилась ваза или кто-то отбросил стул. Затем свистнуло заклинание. Я замерла на месте, сердце судорожно сжалось. — Ты отправил ей этот альбом! — продолжал Сириус, и теперь в его голосе звучало не просто раздражение, а боль, глубокая, почти всепоглощающая. — Ты думал, что это хорошая идея?! После того, что с ней случилось?! — Я хотел, чтобы она вспомнила! — Голос Никлауса сорвался, и мне вдруг стало трудно дышать. Я знала этот тон. Не холодное спокойствие, которым он обычно себя ограждал. Это было отчаяние. — Ты самодовольный, эгоистичный ублюдок, — рявкнул Сириус. — Ты понятия не имеешь, что она пережила! — А ты имеешь?! — взорвался Ник. — Где ты был все эти годы? Где ты был, когда её память стирали, когда её ломали, когда она забывала саму себя?! Я услышала всплеск магии, как если бы кто-то едва сдержал заклинание, готовое сорваться с губ. — Я не позволю тебе снова её сломать! — приглушённо бросил Сириус. — Ты думаешь, что я причиню ей боль?! — прорычал Никлаус. — Ты?! Ты, кто даже не знал, что у него есть дочь, пока она сама не появилась в твоей жизни?! Тишина накрыла комнату как плотное, удушающее покрывало. Я поняла, что стою, не в силах двинуться. Между ними не было просто злости. Это была война за право быть рядом со мной. И хуже всего было то, что я не знала, на чьей стороне мне быть. Я глубоко вдохнула и шагнула вперёд. — Довольно. Мой голос был негромким, но он пронзил напряженную тишину, как лезвие сквозь ткань. Оба замерли, словно хищники перед последним прыжком. Я стояла на пороге, едва дыша. Гостиная была похожа на поле боя. Перевёрнутый стол, разбитая ваза, магический свет искрил в воздухе, поглощая остатки выпущенных, но не долетевших до цели заклинаний. Никлаус выглядел так, будто готов был броситься в драку, кулаки сжаты, взгляд пылает. Сириус стоял напротив него, дыхание тяжёлое, грудь вздымается в ярости. — Касс... — тихо выдохнул Ник. Я посмотрела на него — и что-то внутри дрогнуло. Он был измотан. Тёмные круги под глазами, сжатые губы, пальцы дрожат. Но он был здесь. Ради меня. — Ты в порядке? — спросил он, игнорируя Сириуса. Я не ответила. Я перевела взгляд на отца. — Ты в своём уме, — прошипела я. — Разносить дом, швыряться заклинаниями! Чего ты добиваешься?! — Добиваюсь?! — Сириус сжал кулаки. — Добиваюсь, чтобы этот ублюдок понял, что нельзя играть на твоих чувствах! Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли, но боль в груди только усилилась. — Вы оба ведёте себя как идиоты, — выдохнула я. — Но знаешь, пап… Ты прав в одном. Мне больно. Чертовски больно. Мои пальцы дрожали. — Но это моя боль, и мне решать, что с ней делать. Сириус хотел что-то сказать, но я вскинула руку, останавливая его. Резко развернулась и в два шага оказалась между ними. — Вы вообще понимаете, как вы сейчас выглядите? — мой голос дрожал, но не от слабости, а от ярости. — Два взрослых мужчины, два чертовых идиота, которые решили устроить дуэль прямо в моём доме! Оба открыли рты, но я вскинула руку, не давая им вставить ни слова. — Ты! — я ткнула пальцем в Сириуса. — Напал на моего парня! Просто потому, что он посмел… что? Прислать мне альбом?! Ты вел себя как бешеный гиппогриф, хотя это вообще не твоё дело! — Он…А ты…— попытался возразить отец, но я прищурилась, и он осёкся. — Ты же хотел, чтобы я вспомнила! Ты сам говорил, что мне нельзя убегать от прошлого! Так какого же дракона ты на него бросился?! Сириус сжал челюсти, но не нашелся, что сказать. Я резко повернулась к Никлаусу. — А ты… — я ткнула пальцем в его грудь. — Ты хоть представляешь, что ты сделал?! Никлаус даже не шелохнулся, только молча смотрел на меня, позволяя мне вылить всю боль. — Ты просто… просто прислал альбом?! — в моем голосе дрожал смех, полный злости. — Ты хоть знаешь, что я чувствовала, когда листала его?! Когда на меня обрушились все эти воспоминания, все эмоции сразу?! Я стиснула зубы, ощущая, как внутри снова поднимается волна боли. — Почему ты со мной так поступил, Ник? — голос стал тише, но в нём всё ещё звенело негодование. — Ты думал, что это будет… что? Красиво? Эффектно? Что я пробегусь по тебе, как в дешёвом романе? Никлаус крепче сжал кулаки, но ничего не сказал. — У меня до сих пор болит сердце! Физически! — я ударила себя кулаком в грудь, едва не потеряв равновесие. — Как будто его выжгли! Я сжала губы, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. — За что, Ник? За то, что я забыла нас? За то, что… что я “динамила” тебя полтора года? Ты думаешь, я это заслужила?! Я задыхалась, смотря ему в глаза. В них мелькнуло что-то, что я не хотела расшифровывать. Сириус за моей спиной переместился, будто хотел вмешаться, но я взметнула руку. — Молчать. Оба. Повисла тишина. Густая, давящая. Я вытерла мокрое лицо и устало выдохнула: — Вы оба идиоты. Оба заслуживаете, чтобы вас заперли в подвале, пока не поумнеете. Сириус что-то пробормотал, но Никлаус, наконец, заговорил: — Прости. Я резко вскинула голову. — Прости? Это всё, что ты можешь сказать? Он на секунду закрыл глаза, словно собираясь с духом. — Я не знал, как иначе заставить тебя вспомнить. — Так вот в чём дело, да? Ты просто хотел вернуть себя в мою память? Любой ценой? Он молчал. — Тогда поздравляю, — я выпрямилась, несмотря на боль в груди. — Тебе это удалось. Я развернулась и пошла прочь. — Касси… — позвал Никлаус, но я уже не слушала. Сириус хотел что-то сказать, но я вскинула руку, останавливая его. — Я устала. Оставьте меня в покое. Я отвернулась и, не глядя на них, направилась к себе. Но, уходя, я почувствовала, как два взгляда — один полный вины, другой наполненный чем-то, что я боялась назвать надеждой — следили за мной, неотрывно. *** Комната была окутана мягким мерцанием свечей. Тёплый, чуть пряный аромат горящих трав наполнял пространство, смешиваясь с тонкими нотами деревянных палочек, которые обычно поджигала Эйлин. Впервые за всё это время я сделала это сама. Осознанно. По собственной воле. Я сидела на кровати, скрестив ноги, стараясь поймать ритм дыхания. Вдох — медленный, глубокий. Выдох — плавный, освобождающий. Как учила Эйлин. Как я всегда упрямо отказывалась делать, пока она не загоняла меня в угол угрозами силой влить в меня успокоительное зелье. Я даже усмехнулась, представив её лицо, если бы она увидела меня сейчас. О, она бы точно не удержалась от язвительного комментария. Пластинка Бетховена тихо потрескивала, заполняя тишину комнаты звуками музыки. Глубокие переливы фортепиано, плавные и меланхоличные, словно сама ночь нашла себе голос. И вдруг… Тихий скрип двери. Я не открыла глаза, но сразу почувствовала его. — Уходи, — голос прозвучал ровно, почти спокойно. Почти. Никлаус не ответил. Я услышала, как он осторожно прошёл внутрь и мягко опустился на пол напротив моей кровати. Он не ушёл. Я сжала пальцы на ткани покрывала, с усилием выравнивая дыхание. Вдох. Выдох. У меня не было сил спорить. Ни желания. Ни терпения. Минуты тянулись, наполненные только музыкой и моим замедленным дыханием. Я ощущала его присутствие каждой клеткой. Он не касался меня, не говорил ни слова, но его взгляд буквально прожигал воздух между нами. — Я не уйду, Касси, — наконец прозвучал его голос, тихий, но твёрдый. Я сжала веки крепче. — Мне всё равно. Ложь. — Ты всё вспомнила, — не вопрос, констатация. Я сглотнула, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжалось. — А если да? Тишина. Я открыла глаза. Он сидел прямо напротив меня, чуть наклонив голову, наблюдая. В глазах не было привычной хищной уверенности, только сосредоточенность. — Тогда скажи мне, — голос стал мягче, — ты жалеешь? Губы задрожали, но я тут же сжала их в тонкую линию. — Я не знаю. — Знаешь. Я резко выдохнула и, наконец, посмотрела на него прямо. — Мне больно, Ник. До сих пор. Он не отвёл взгляда. — Я знаю. — Тогда почему ты здесь? Он на секунду закрыл глаза, прежде чем ответить: — Потому что я люблю тебя. И потому что ты тоже помнишь, что любишь меня. Я почувствовала, как дыхание сбилось. И, возможно, впервые за всё время, я действительно этого не отрицала. Тишина между нами становилась всё тяжелее. Я смотрела на него, но не видела ничего, кроме своих собственных эмоций, отражённых в его глазах. Сердце билось так гулко, что казалось, будто он тоже может это услышать. — Любовь… — я усмехнулась, но голос предательски дрогнул. — Ты называешь это любовью? Никлаус не отвёл взгляда. — Да. — Это боль, Ник. Это удушающая, разрывающая, уничтожающая боль. — Потому что ты от неё закрывалась. Потому что ты не давала себе чувствовать. Я стиснула зубы. — А теперь чувствую! Доволен? Он медленно протянул руку и коснулся моего запястья, едва заметное движение. Я могла бы отдёрнуть руку. Должна была. Но не сделала этого. — Нет, Касси, — тихо сказал он. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я просто хочу, чтобы ты больше не пряталась. Я замерла. В глубине души я понимала, что он прав. Что я пряталась слишком долго. Что боялась заглянуть в собственное сердце, боялась того, что увижу там. — Ты зол на меня? — спросила я вдруг. — Нет. — Ты сердишься, что я забыла? — Я злился. Очень. Но потом понял, что ты была не виновата. Я закрыла глаза и медленно выдохнула. — Ты должен был прийти сам, а не присылать этот проклятый альбом, — мой голос звучал тише, почти без сил. — Я знаю. Я открыла глаза и посмотрела на него. — Так почему не пришёл? — Потому что боялся, что ты выгонишь меня. Я усмехнулась. — Ты ведь знаешь, что я всё равно не могла бы этого сделать. Он кивнул, и в уголках его губ мелькнула слабая, усталая улыбка. — Да, знаю. Я устало потерла виски. — Что теперь, Ник? Он наклонился чуть ближе, его голос прозвучал едва слышно: — Теперь ты сама решишь, Кэсси. Никто не будет давить на тебя. Никто не будет требовать. Только ты. Я долго смотрела на него. И впервые за всё время мне было страшно не потому, что я не знала, что делать. А потому, что я знала. Тишина окутывала комнату мягким, почти осязаемым покоем. Только музыка лениво струилась из старого проигрывателя, и я ощущала её ритм где-то глубоко внутри себя. Кажется, Бетховен звучал всю ночь. Никлаус не двигался, но его взгляд… Он был слишком пристальным, слишком наполненным всем, что мне приходилось так долго избегать. — Я устала, — прошептала я, потирая пальцами виски. — Тогда отдохни, — его голос был низким, мягким, но в нём звучала какая-то неподкупная настойчивость. Я вздохнула и провела рукой по волосам, собирая мысли в порядок. — Ты ведь знаешь, что всё не так просто, — я взглянула на него с лёгкой усталостью. — Конечно, — он едва заметно усмехнулся. — Но когда с тобой было просто, Касс? Я фыркнула, но улыбка тронула губы. Только он умел говорить так. Только он мог своими словами пробираться сквозь ледяные щиты, которые я строила вокруг себя. Я посмотрела на него снова, в его глаза — внимательные, выжидающие. Он был здесь. Рядом. Не призрачный силуэт из воспоминаний, не расплывчатый образ из сна, а настоящий. И тогда я вдруг поняла. Этот человек — единственный, кого я никогда не разучивалась любить. Грудную клетку будто сдавило изнутри. Я не могла говорить. Не могла даже вдохнуть.Только смотреть. Он это почувствовал. Медленно, осторожно, будто боясь разрушить этот момент, Никлаус поднял руку и едва коснулся кончиками пальцев моей щеки. Я не отстранилась. Он провёл пальцами по моей скуле, лёгкое, почти невесомое касание. Будто спрашивал разрешения. Будто ждал. Я не оттолкнула его. Не отпрянула. Не сбежала. Музыка в комнате звучала тише, или, может, это просто моё сердце стучало слишком громко. Я чувствовала, как он приближается. Как его дыхание смешивается с моим. Как пространство между нами сжимается до тонкой, хрупкой грани. Как его губы замирают всего в миллиметре от моих, давая мне возможность решить — отступить или сделать шаг вперёд. Я и подалась вперёд.