Скрижали Судьбы

Рождественское утро было затянутым, но нежным. Свет утреннего солнца пробивался сквозь окна, играя золотыми лучами на снежном покрове, лежащем за домом. Внутри было тихо — все ещё спали, погружённые в послепраздничную дремоту, или же просто отдыхали после вечернего веселья. Однако этот момент спокойствия был нарушен резким хлопком, который раздался, когда в окно влетела сова, несущая письмо. Письмо было аккуратно завёрнуто в чёрную ленту, и его перо едва касалось стёкол, как будто оно пыталось быть как можно тише, чтобы не разбудить дом. Но эта попытка не удалась. Сова ворковала, пока не оказалась в комнате и не уселась на подоконник. Её взгляду не было видно, но мне было ясно, что письмо явно не несёт хороших новостей. Я подошла к сове, аккуратно сняла свиток и развязала ленту. Внутри меня ожидало короткое, но тревожное сообщение, от которого у меня внутри всё сжалось: "Сириус, здравствуй. Министр приходил в наш дом на Рождество. Он пытался сделать из Гарри рекламный щит для своей борьбы. Я не могу поверить, что он так поступил. Это игра, в которой Гарри не хочет быть пешкой.“ Медленно опуская письмо на стол, я почувствовала, как нарастает тяжесть в груди. Я знала, что ситуация не будет простой. Гарри Поттер, всегда был частью этой войны, и теперь, казалось, министр магии решил использовать его имя и репутацию как часть своей борьбы, превращая юного волшебника в инструмент пропаганды. Это была не просто политическая игра — это было безумие. Сама мысль о том, что взрослые, правители этого мира, могут использовать детей в своих играх, вывела меня из равновесия. Я отпустила письмо и огляделась, в голове всё крутились мысли, но мне нужно было что-то сказать. Задумчиво взглянув на окна, я наконец протянула письмо Сириусу. — Это… — Я почти не знала, что сказать, но голос сам вышел: — Это слишком. Как можно использовать его так, словно он просто фигурка на шахматной доске? Ник рядом со мной молчал. Я знала, что в его глазах — тяжёлые мысли, темные тени, но он всегда предпочитал оставаться сдержанным. — Что будем делать с этим? — наконец спросил он. Я выдохнула, хотя ощущала, как этот вопрос давит на меня, а с ним и вся эта ситуация. Но я знала, что стоит взять в руки и ответственность. — Разберёмся, — я покачала головой. — Но теперь это не только о нас. Мы должны защитить Поттера. *** Я лениво перебирала пальцами тёплую ткань пледа, лежа на диване, пока Никлаус читал что-то заумное, сидя рядом. В доме было тихо. Непривычно, но приятно. Сириус остался в доме дяди Альфарда, а Эйлин… Эйлин, которая в принципе не любит путешествия и считает их пустой тратой времени, вдруг рванула в Румынию с Чарли Уизли. Я всё ещё не могла понять, что между ними происходит, но, учитывая, что её чемодан собирался за рекордные десять минут, там явно что-то интересное. — Удивлена? — раздался мягкий голос Никлауса, когда я в который раз перевела взгляд на камин. — Что Эйлин улетела с Чарли смотреть на драконов? Более чем, — я повернулась к нему, вытягивая ноги на диване. — Мне казалось, она их и так достаточно видела в Дурмстранге. — Возможно, это не драконы, которые её заинтересовали. Я фыркнула. — Надо было поспорить, уехала бы она или нет. Я бы проиграла. Никлаус закрыл книгу, положив её на стол. — Ты бы точно проиграла. Я закатила глаза и лениво потянулась, не убирая ног с дивана. Никлаус наклонился вперёд, поймал мои пальцы и нежно сжал их. — Ты снова устала? — Мое аутентичное состояние, — буркнула я. — Ты снова плохо спала… — Да нет… Сплю я уже намного лучше. Он усмехнулся, не отпуская моих рук. — Давай просто посидим спокойно? Без разговоров о твоих опасных рабочих буднях, без анализа чужих отношений и без твоих попыток доказать, что ты не нуждаешься в отдыхе. Я прищурилась. — Звучит подозрительно. — Звучит как нормальный вечер, — он наклонился и легко поцеловал меня в висок. — Что-то из этого тебя пугает? Я скептически хмыкнула, но сдалась, уютно устроившись рядом. Мы просто сидели на диване, согретые камином, без ненужных разговоров и напряжения. Иногда такие вечера казались мне чем-то невозможным, но Никлаус знал, как сделать так, чтобы я не чувствовала, будто обязана быть начеку. Когда время подошло к позднему вечеру, я перекинула ноги на пол и, неохотно встав, направилась на кухню. — Чай? — Чай, — отозвался он, наблюдая за мной. Я поставила воду, достала кружки, потом задумалась и, пожав плечами, взяла плитку шоколада. — Видишь, я вполне способна на заботу о себе, — сказала я, ломая кусочек шоколада и забрасывая его в рот. Никлаус рассмеялся. — О, да. Один кусочек шоколада в день — залог здоровья и долголетия. — Запомни это. Он подошёл ко мне, обняв сзади, положив подбородок мне на плечо. — Уже. И это было достаточно. Просто обычный вечер, когда не нужно ничего выяснять, не нужно держать оборону, не нужно доказывать, что я справлюсь одна. Потому что сегодня я была не одна. Я вернулась к дивану с горячими чашками в руках, Никлаус уже устроился поудобнее, прислонившись к подушкам. Он провёл пальцем по краю чашки, наблюдая за мной, как будто с лёгким интересом, но без давления, без того странного ощущения, что мне нужно что-то показывать или говорить. — Почему ты такая молчаливая сегодня? — спросил он, беря чашку и отпивая небольшой глоток. Я вжалась в подушку, задумавшись. — Пытаюсь понять, почему ты ещё не замучил меня разговорами о каких-то делах или твоих идеях. Никлаус засмеялся, его смех был тихим и теплым, почти как его прикосновения. — Потому что сегодня я просто хочу быть с тобой, без дел. Нет никакой работы, никаких деловых встреч. Ты не умираешь от усталости, и я тоже. Просто... мы. Я задумалась. В такие моменты я не знала, что думать. Ведь с ним было легко, слишком легко, и мне было комфортно, несмотря на мой хронический страх перед привязанностями. — Ты ведь не собираешься внезапно принести какую-нибудь свою проблему из работы, да? Я не против, но знаешь, с такой крепкой концентрацией на нерабочих моментах мне совсем не хочется возвращаться к твоим заморочкам. Никлаус снова засмеялся, но на этот раз его смех был тёплым, с лёгкой грустью, как будто он понимал, о чём я. — Нет, не собираюсь. Иногда у меня тоже бывают моменты, когда мне хочется просто молчать с кем-то и смотреть на огонь, а не разгадывать мир. Я коснулась его руки, лежащей на диване. В такие моменты мне не хотелось ничего, кроме как просто быть рядом. Нет планов, нет замыслов, нет обязательств. Это была привязанность без давления, без попыток привязать меня к себе. Я могла быть здесь, в этом моменте, и это было достаточно. — Понимаю, — я посмотрела на него, и его взгляд встретился с моим. — Ты правда знаешь, как усыпить мою настороженность. — Это не так сложно, когда понимаешь, что ты — не объект заботы, а кто-то, с кем можно просто быть. Моя улыбка была почти неуловимой, но я её почувствовала, когда он осторожно привлёк меня к себе, мягко приобняв. Это было почти безмолвное утверждение того, что можно быть вместе без слов, без разговоров, без всего. Просто быть. Я даже не заметила, как уснула, прислонившись к его плечу. Вечер прошёл слишком быстро, но оставил ощущение, что нам не нужно ничего менять, чтобы быть счастливыми. Просто быть. Я вернулась с чашками в руках, едва не споткнувшись на ковре, но Никлаус уже устроился на диване, подложив подушку под спину. Он поднял взгляд и улыбнулся, и мне стало немного легче. Я поставила чашки на столик, села рядом и откинулась на спинку. Он положил свою руку на спинку дивана, позволяя мне устроиться, как мне хочется. — Ты знаешь, что это по-настоящему странно? — сказала я, покачивая ногой, стараясь выглядеть, как всегда. Он взглянул на меня с интересом. — Что странно? — Всё это. — Я жестом обвела вокруг себя. — Мы тут сидим, никто нас не тревожит, не гонит по делам, не напоминает, что у нас важные встречи или планы. Как будто просто… можно быть. Никлаус засмеялся, положив чашку на стол. — Это что-то новенькое? Ты обычно так не говоришь. — Ну, я бы предпочла сидеть с тобой в молчании, чем слушать твои заумные размышления о том, как мне нужно вести свои дела, — я скривила губы. — Не то чтобы я жаловалась. Ты, конечно, шикарно управляешь моими планами... но сегодня хочется просто ничего не делать. Он привлёк меня к себе, обвив рукой плечо, и я откинулась на его грудь. — Ты всегда так скрытна. Почему не признать, что ты хочешь провести вечер просто с кем-то, кто не будет пытаться изменить твой мир? — Кто сказал, что мне это нужно? — Я попыталась сопротивляться, но его близость снова приглушила мои возражения. Он улыбнулся, легко коснувшись моих волос. — Я уже заметил, что тебе достаточно иногда просто тишины. Я в порядке с этим. Я посмотрела на него, раздумывая, и ответила с лукавым взглядом: — Ну да, а то бы ты сидел с Эйлин, раз она всегда такая разговорчивая. Никлаус хмыкнул. — Эйлин не даст мне даже секунды покоя, если я буду пытаться что-то из себя строить. Ты хоть замечаешь, как она всегда всё контролирует? — Да, замечаю. Но она хотя бы не пытается быть как ты. Ты же знатный манипулятор. Он притянул меня ближе, и я почувствовала, как его голос стал тише. — Я не манипулирую, просто понимаю, что тебе нужно. У тебя всегда есть план, ты всё контролируешь, но иногда мне хочется, чтобы ты просто… расслабилась. Я подняла голову и посмотрела в его глаза. — Иногда тебе повезло, что я решила расслабиться. — Да, но я думаю, что всё равно это не случайность. Ты выбираешь быть здесь, с тем, кто знает, когда тебе нужен отдых, а когда — внимание. Я едва сдержала улыбку, но затем снова откинулась на его грудь, потягиваясь. — Ты же знаешь, что мне трудно доверять, не так ли? Он на мгновение замолчал, потом тихо сказал: — Я знаю. Но это не значит, что я перестану пытаться. И я не буду тебя торопить. Ты сама решишь, когда откроешься. Я снова почувствовала, как его слова достигают меня. Не было обещаний, не было давления — только его спокойная уверенность, что он рядом, и что всё будет в своё время. Я слегка пожал плечами, глядя на огонь в камине. — Наверное, это всё не так уж и плохо, — сказала я, не глядя на него, но слыша его дыхание рядом. — Что? — Быть с кем-то, кто понимает, что не всегда нужно говорить. Никлаус слегка усмехнулся и поцеловал меня в макушку. — Мне нравится твоя молчаливая версия «я тебя люблю». Я почувствовала, как его слова скользят по коже, как тепло его прикосновения, и не могла сдержать лёгкую улыбку. Это было так тихо и естественно, что мне даже не нужно было что-то отвечать. Я просто устроилась ещё удобнее, прижалась ближе, ощущая его ритм дыхания, его запах — привычный и такой успокаивающий. — Ну, ты, наверное, уже догадался, — сказала я, взглянув на него. — Иногда молчание говорит больше, чем все слова. Никлаус вновь ухмыльнулся, но теперь в его глазах было что-то большее, чем просто игра. Он приподнялся немного, как будто готов был что-то сказать, но затем просто взял мою руку, чуть притянул и наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб. — Ты удивительная, — прошептал он, и мне показалось, что его слова были не просто комплиментом, а признанием, которое он не всегда мог выразить. — Удивительная в чём? — спросила я с лёгким сарказмом, но в глубине души мне было приятно. Он всегда умел говорить так, чтобы мои сомнения и страхи растворялись в этих словах. Он обнял меня крепче, и, казалось, весь мир вдруг исчез за стенами нашего уютного дома. — В том, что можешь быть так близка, не переставая быть собой. Ты как остров, на который не так-то легко попасть, но если уже пришёл, не хочется уходить. Я почувствовала, как что-то тёплое расползается по груди, и на какое-то мгновение мне показалось, что я действительно могу позволить себе отдаться этому ощущению. Молчание стало для нас вторым языком, самым настоящим способом общаться, когда все слова лишние. — Ты что, поэзию начал? — я издала фальшивый, но игривый смешок, стараясь вернуть хотя бы немного привычного сарказма в разговор. Никлаус только улыбнулся в ответ, его рука всё так же лежала на моём плече, и этот жест был гораздо сильнее слов. — Я ведь обещал тебе не перегружать разговорами, — сказал он. — Просто быть. Я затихла, и его слова снова начали звучать в голове. Простое «быть». Мы не стремились к чему-то большому, не искали смыслов в каждом движении или взгляде. Нам достаточно было сидеть здесь, в этот момент, в нашем маленьком мире, где не было мест для забот и тревог. — Это не так уж плохо, правда? — я спросила тихо, почти шепотом. Он поднес мой локоть к себе, обвив его рукой. — Нет. И ты не обязана объяснять мне, почему ты рядом. Знаешь, иногда я думаю, что я бы мог так сидеть часами, а ты бы всё равно оставалась тем, кто мне дорог. Без объяснений. Я взглянула на него в темноте, увидев, как его лицо мягко освещает тусклый свет от камина, и почувствовала странное спокойствие. В его глазах не было спешки, не было желания сделать момент особенным. Он был просто здесь, рядом со мной. Мы были просто мы. — Ты слишком много думаешь о таких вещах, — сказала я, притворно вскидывая брови. Но он ничего не ответил, только наклонился, и я снова почувствовала его губы на своём лбу, его дыхание. И хотя я не сказала ничего ещё, в тот момент мне стало ясно, что иногда молчание — это действительно лучший ответ. Никлаус был поглощён страницами книги, его глаза бегали по строкам на немецком, и я всё пыталась удержать взгляд на его лице, но это было трудно. Его голос — спокойный, глубокий, слегка резкий, как всегда, но с оттенком умиротворённости, будто каждое слово было сказано специально для того, чтобы убаюкать. Немецкий звучал как тихая мелодия, колышущаяся под звёздным небом, его интонации переплетались с лёгким шёпотом огня в камине, с шумом вечернего ветра за окнами. Эти слова, не требующие перевода, обволакивали меня, поглощали, заставляя расставаться с реальностью. Я почувствовала, как моё тело само собой расслабляется, как тяжесть дня постепенно уходит, уступая место странному, тягучему ощущению спокойствия. Каждое его слово было как лёгкая волна на побережье, которая медленно, без спешки накатывает на песок, и вдруг ты замечаешь, что уже не на поверхности, а глубоко внутри, среди этих мягких волн, где всё знакомо и безопасно. Немецкий — это не просто язык. Это как прикосновение. Его слова как тёплый плед, который завертывает тебя, когда ты не хочешь больше думать. Я пыталась сопротивляться. Думала, ещё немного, вот сейчас я точно соберусь и открою глаза, чтобы встретиться с ним, но каждое слово, каждое движение его губ усыпляли меня всё больше. В голове всё больше путалось, и вот уже не было сил сдерживаться. Как-то естественно, как будто это было моим правом, я позволила себе расслабиться, а потом просто забыла обо всём. Забываю, как называются слова. Забываю, как говоришь ты. Просто слышу твоё дыхание и отдаюсь этому покою, который я так редко себе позволяю. И так сладко падать в сон, когда ты рядом, когда в тебе нет тревоги, а есть только мягкость его голоса, медленно уносящего меня в туман забытья. *** Вечер обещал быть спокойным. По крайней мере, так мы его планировали. Эйлин не любила шумных праздников, да и я, честно говоря, тоже. Взрывоопасные вечеринки с танцами на столах и магическими фейерверками пусть остаются для Гриффиндора – наша компания предпочитала другой формат. Мы собрались в гостиной дома Гриммо. В камине потрескивал огонь, на столе стояли напитки – что-то покрепче для Чарли и Люпина, сливочное пиво для меня и Тонки. Эйлин выбрала травяной настой – в её случае неудивительно. Закуски простые, но вкусные: сыр, оливки, домашний хлеб, что-то мясное, какой-то суп, который приготовил Люпин (и, что удивительно, никто не умер). Эйлин сидела в кресле, спокойно попивая свой настой, когда мы начали вручать ей подарки. Первой, конечно, была Тонкс. Она выложила перед Эйлин свёрток, обёрнутый в нелепую, криво завернутую бумагу с узором из маленьких черепов. — Ты же работаешь с трупами, ну вот, — с самодовольной улыбкой пояснила Тонкс. Внутри оказалась тонкая серебряная цепочка с кулоном – флакончиком, в котором плескалось нечто янтарное. — Амулет, — пояснила Тонкс, — внутри эликсир, который усиливает концентрацию. На случай, если какой-то пациент начнёт тебя бесить. Эйлин скептически посмотрела на неё, но цепочку надела. Чарли протянул ей небольшой деревянный ящичек. — Нашёл в Румынии. Очень редкие травы, — сказал он. — У вас в Англии таких точно нет. Эйлин приподняла бровь и открыла ящичек. В воздух поднялся лёгкий горьковатый аромат. — Это же… ночная валериана? — удивлённо сказала она, доставая небольшую веточку с тёмно-фиолетовыми листьями. — Ага, — кивнул Чарли. — Помогает при ожогах драконьим пламенем. У нас без неё никак. Эйлин хмыкнула и кивнула, признавая – подарок хороший. Люпин подарил ей книгу. Большую, старую, с кожаным переплётом и тиснением на обложке. — Это трактат по целительным практикам семнадцатого века, — сказал он. — Там есть главы о зельях, о травах… — О том, как снимать последствия укусов оборотней? — с лёгкой иронией спросила Эйлин. Люпин улыбнулся. — В том числе. Я же протянула ей скромную коробку. — Сама варила, — пояснила я, когда Эйлин её открыла. Внутри было несколько маленьких флаконов, в каждом – зелье, приготовленное по старым рецептам, которые я отыскала в семейной библиотеке Блэков. — Это обезболивающее, это снимает усталость, а это — ускоряет заживление тканей, — перечислила я. Эйлин посмотрела на меня, затем снова на флаконы, затем снова на меня. — Ты правда их варила? — Конечно, нет, — фыркнула я. — Просто наложила иллюзию на бутылки с водой. Она скептически усмехнулась, но, кажется, осталась довольна. Весь вечер прошёл именно так, как хотелось – спокойно. Мы сидели у камина, обсуждали какую-то ерунду, Чарли рассказывал истории про драконов, Тонкс в какой-то момент случайно опрокинула стакан прямо на Люпина, за что получила суровый взгляд именинницы. Я сидела, слушала и понимала – такие вечера мне нравятся. Без политики, без заговоров, без магических интриг. Просто мы, напитки, разговоры и тепло огня. Жаль, что так бывает редко. Мы уже выпили достаточно, чтобы разговоры свернули в сторону полной ерунды, но недостаточно, чтобы это стало по-настоящему глупо. Так что, когда Тонкс, задумчиво вращая в руках пустой бокал, внезапно заявила: — Вот если бы ты, Эйлин, училась в Хогвартсе… на каком бы факультете ты оказалась? Все оживились. — О, вот это интересно, — поддержал Чарли. — Давай разберёмся. Эйлин скептически посмотрела на нас поверх чашки с настоем. — Это что, групповой сеанс сортировки? — Именно, — ухмыльнулась Тонкс. — Ставлю на Слизерин. — Как неожиданно, — сухо отозвалась Эйлин. — Слушай, ну ты же дочь Снейпа, — пояснила Тонкс. — Холодная, расчётливая, упрямая. К тому же, отличный стратег. В общем, классический Слизеринец. Эйлин пожала плечами, не споря, но и не соглашаясь. — Нет, я бы сказал, Когтевран, — вмешался Люпин. — Она обожает знания. Глубоко копает, изучает всё до мельчайших деталей. Только когтевранец станет разбираться в алхимии настолько дотошно, как это делает Эйлин. — И только когтевранец способен так презрительно смотреть на людей, которые не могут запомнить разницу между лунным корнем и вечерней травой, — добавила я. Эйлин хмыкнула. — Но в то же время, — задумчиво протянул Чарли, — я бы не исключал и Пуффендуй. Все повернулись к нему с выражением глубокой озадаченности. — Чарли, ну вот нет, — покачала головой Тонкс. — Почему нет? — пожал плечами он. — Она же трудолюбивая. Работает сутками напролёт, не жалуется. Да и пациенты в Мунго живы именно потому, что Эйлин заботится о них, даже если ей наплевать на них лично. Пуффендуйцы — это не только дружелюбные пирожочки, но и те, кто вкалывают ради результата. Эйлин с лёгким интересом наклонила голову. — Итак, я либо расчётливая змея, либо надменная знаток, либо уставший работяга. Что-то ещё? Я вздохнула. — Гриффиндор, конечно же. — Ха! — рассмеялась Тонкс. — Касси, даже ты в это не веришь. — Слушайте, но она же бесстрашная. С кем ещё бывали случаи, когда во время операции она просто заканчивала работу, даже если весь остальной медперсонал паниковал? Она же не боится вообще ничего. — Это не храбрость, а прагматизм, — отмахнулась Эйлин. — Гриффиндорцы тоже часто путают эти вещи, — заметил Люпин. — Ну вот, — кивнула я. — Значит, — заключила Тонкс, сложив пальцы в замок, — по сути, выходит, что шляпа бы очень долго выбирала. — Но в итоге отправила бы меня в… — приподняла бровь Эйлин. Мы переглянулись. — Слизерин, — сказали одновременно я и Тонкс. — Когтевран, — добавил Люпин. — Пуффендуй, — хмыкнул Чарли. Эйлин закатила глаза и подняла чашку. — Выпьем за то, что я не училась в Хогвартсе, — сказала она. И с этим никто не стал спорить.