Lacrimosa, ae

Окно шестой палаты мужского отделения хрипит одновременно с Лукой, накрытым тонким холщовым одеялом и плотно упакованным в белую ночную рубашку. Он живёт на всëм казённом, потому что мама ничего ему не приносит—Хëна предлагала ему все свои шмотки, но он чего-то не согласился: брезгливый, должно быть. У него в башке всё на полочках, и он сам лежит на нижней: типа, слишком жирный, вдруг провалится и порушит то, что выше: учёбу, маму или саму Хëну. У Луки всё выше самого себя, хотя он гордо смотрит на одноклассников и соседей по палате. всё это напускное или внушëнное. Хëна его насквозь видит—можно перестать водить его по анализам, она сама всё расскажет. Он тает на глазах, и Хëна не знает, чего он так страдает: можно просто сбежать от его конченой мамаши, запрещающей ему пить колу и не одобряющую ни одного друга. Луку возят в музыкалку и из музыкалки, в школу и из школы, на кружки и с кружков, и он обо всём докладывает—ему очень хотелось рассказать и о Хëне, но вот незадача: мама не пришла. Не вышло наябедничать. Какая жалость. Хëна наивно надеялась, что рано или поздно он поймёт, что без матери ему лучше, что без матери можно есть и пить, бегать и играть, жить, в общем, потому что она запрещает ему абсолютно всё, и у него в его шестнадцать стоит родительский контроль на телефоне. У Луки белые-белые руки, жуткие впадины под глазами, которые не пропадают даже при нынешнем режиме и отказавший желудок—пустой, белый, жуткий. Лука был таким с их первой встречи в столовке—ему тогда ещё разрешали есть там. Хëна выхватила у него хлеб, и он тихо поблагодарил её, намотав свои сопли на рукав какого-то платья. она подумала, что он женщина; потом поняла, что ей нельзя к нему подходить; потом подошла, и всё— теперь она живёт в стихотворении про девочку Юлю, которая плохо кушала и проводит всё своё время с помешанным и лазает к нему ночью—по карнизам. Хëна осматривает его, переодевает. считает рëбра, ломает кости, оглядывает шрамы—они у него маленькие, точечные, от детских падений, от горячего утюга. Она показывала ему свои, и он плакал, водил своими белыми пальцами по кривым швам, пытался заглянуть внутрь бедра Хëны, долго-долго пялился на её крепко перебинтованные запястья и тянул их в рот. Тупой, блять: бинты не едят. Лука вообще ничего не ест—ну и придурок, поэтому и не растёт. Хëна съедает свою порцию в столовой, а потом принимается за то, что приносят соседкам по палате: ей нужно, она растущий организм, она прорастёт и раскрошит крыши дурки, чтобы вынести отсюда Луку. На свежий воздух, хотя бы раз—Лука тепличный, гуляет пятнадцать минут в день и на поводке у мамочки. Он не умеет ни лазать по деревьям, ни прыгать по гаражам, и Хëне очень хочется показать ему настоящую жизнь: с кровью на коленках, с грязью, с перееданием, с рваными ранами, с ночами в обезьяннике, бухими друзьями на плечах и народной медициной. —Хëна,—шепчет он одними губами. Ему страшно: боится, что поймают. А у него репутация лучшего больного в мире. он послушный, глотает таблеточки при докторах—потом сплëвывает, потому что боится растолстеть. Он вычитал в своих книжонках, что от нейролептиков может набрать вес, и выбрал сдохнуть, чтобы никого не расстраивать. На Хëночку ему похуй. Может, она не хочет, чтобы он умирал. —Дохнешь тут, Лука?—грубо интересуется она. Садится с краю—он занимает меньше половины хлипкой кровати. Несмазанные пружины скрипят под её мясистым телом. Лука мучает свою постель бесконечными слезами, щелчками фрагильных костей и острыми локтями. —Не говори так,—просит Лука.—Они, они что-нибудь говорили? Мама придёт? Лука использует её в качестве информационного устройства, видимо, вместо телефона, который у него всё время отбирали: знает, что Хëна может достать для него что угодно. Она бы вытащила его отсюда, если бы он согласился, она бы носила ему сигаретки, если бы он курил, она б ему травы достала, но её угораздило связаться именно с ним—луке ничего не нужно, кроме внимания мамы. Это единственное, что Хëна не может притащить в частично раскрошившихся от кариеса коренных зубах. Его мать находится где-то вне её мирка, и она ненавидит её всей душой. Она ей нахер не сдалась, если честно, но Лука уже тлеет, раскладывается вместе с ровными ноготками и мягкими белыми волосами—Хëна просто хочет хотя бы замедлить этот необратимый процесс. Она знает, что рушит его сильнее своими прикосновениями: он слабый, у него появляются синяки, когда она слишком сильно хватает его за запястья в игровой, но она всё равно не отпускает: он распадëтся на куски, и это страшно. Хëна не хочет, чтобы он распался: она его любит. —Нет,—на выдохе шепчет она. Лука не меняется в лице, когда слëзы катятся по его щекам: мамочка выдрессировала его, чтобы не ревел на публику: вдруг у кого-то сложится впечатление, что его бьют дома. Луку не надо бить: он и без этого слушается и слушает баха вместо нормальной музыки, кушает кашку на миндальным молочке—Хëна готова поспорить на одну из своих ног, что она всё ещё подменяет его грудным. Ей даже не будет жалко, если это поможет ей засудить её. На неё же должна быть какая-то управа, она же все мозги ему промыла: он не ест мяса, ни разу не пробовал колу, а ещё вечно считает свои чëртовы калории. На листочке, чтобы не портить глазки экраном телефона. Ему даже очки не разрешают, потому что его матери стыдно за все его несовершенства. Она утягивает его там и тут, ремнями с дополнительными дырами, углами, книгами, шмотками на меньший размер, кошмарными замечаниями, ежедневными проверками уроков и пугающей чистотой в комнате. Так не должно быть: Лука даже не потеет, блять, чтобы не запачкать одежду. он вегетарианец, питается тыквенными семечками и балуется обезжиренными ирисками по праздникам. Хëна не очень шарит за всю эту хуйню, но она ему не помогает или делает ещё хуже. у Луки впавшие щëки, очень тонкие пальцы, ломающиеся ногти и выпадающие волосы—Хëна вечно находит их у себя на одежде. Он очень терпеливый мальчик, не любит доставлять людям проблем: хорошо держится, не жалуется, не просит обезболивающего, но иногда тихо ноет ей в шею, что у него болит животик. Он должен быть каким-то умственно отсталым или типа того, аутистом, может, хотя мозги у него нехилые: Хëна лично видела, как он собирает кубик рубика за десять секунд. Он просто слепой котëнок: не умеет разговаривать, стесняется своего тела, не знает, как зашивать бельё и тихо просит подсказать ему. Хëна ненавидит таких заучек, вообще-то. Они не дают списывать, потому что не хотят, видите ли, оказывать медвежью услугу, от них странно пахнет—в его случае больничными препаратами, и вообще они все обычно стрëмные. Ей казалось, что ей просто жалко Луку, а потом он стал ей сниться, и она подрывалась с постели, чтобы проверить, что он в порядке. Лука никогда не бывает в порядке. Это будет самая сумасшедшая из её историй. Один её бывший звонил ей из другого города, чтоб сообщить, что кидается с крыши, другой резал руки ржавой проволокой у неё на глазах, третий сам кинул её, потому что она психованная, а Лука не может встать в один ряд с ними, потому что он какой-то не бывший. "У меня парень умер от анорексии"—разве Лука ей парень? *** Его бледное лицо блестит в жëлтом свете фонаря на территории больницы. Он скулит—тихонечко, в ладошку, кусая тыльную сторону и свои маленькие пальчики. Ноготочки он только облизывает, чтобы не набрать от кусочков своей кожи. Ему больно и страшно, и даже слëзы у него какие-то бедные, ненастоящие, недостаточно солëные. Хëна держит его лицо в своих широких ладонях и целует в лоб. —Я тоже могу тебя хвалить. И принимать. ты выйдешь,—врёт она.—ты выйдешь, и мы с тобой сможем разбираться со всем вместе. Лука не выйдет. Лука красивый, но очень белый, Лука похож на снег, и поэтому он растает по весне в надежде, что мамочка придёт хотя бы на его могилку. —Хëна,—глухо отзывается он, нелепо хватаясь за ткань своей ночной рубашки. Она пробирается к нему, притискивает к себе и мягко переворачивает, законно занимая его место в кровати. Он почти не встаёт с неë, но на ней всё ещё нет пролежней. Это она про кровать, а не про себя, если что. С неё Лука, к сожалению, иногда слезает. Его тело ничего не весит. Макушка щекочет Хëне подбородок, он валяется лицом в её груди, и на ней нет лифчика. ему хоть бы хны, импотенту: он ревёт из-за мамочки, когда перед ним живая и горячая Хëна, которую можно потрогать, полапать, ощутить. Хëна придёт к нему и погладит по головке—бесполезной, как его голова. Хëна даст ему, но он не попросит, придурок, он ничего не знает, он никогда не смотрел порно и у него омерзительно чистое нижнее бельё. Маленький девственник. Отвратительно. Хëна его хочет. Хëна трогала его, когда он спал, погашенный своими белыми обезболами, рассматривала, и он даже не просыпался: член у него ледяной и маленький, неощутимый в руке, бледный и тонкий, как сам Лука. Хëна не таскает с собой такие крошечные презервативы. Они, впрочем, не сильно ей нужны: Лука промыт даже под розовой крайней плотью, и от него нельзя ни залететь, ни заразиться, но Хëна хочет трахаться с живым человеком, с не с трупом. Живые люди обычно хотя бы чем-то пахнут: алкоголем, как правило, сигами, травкой, пылью, дымом, костром, листвой и сосисками на гриле—в крайнем случае, палëными дюрекс с клубникой и бананом. Лука, конечно, начнёт ныть про калории в смазке. Хëна пытается его спровоцировать: оголяется при нём, кладёт его руки на свои сиськи и принуждает их сжимать. Он какой-то пробирочный, видимо: Хëна секси, и не в нимфеточно-нежном плане, а во взрослом, порнографическом: у неё всё подкачано, она сильная, с грудью хорошенького третьего размера и широкими смуглыми бёдрами, но у него даже не встаёт. Если отдавить ему яйца каблучком, он только пожалуется, что ему немножко больно. Немножко больно, Хëна, сейчас упаду. Немножко больно, Хëна, кажется, я умираю. Это тотальная болезнь этих сыночек-корзиночек, эта адская привязанность к матери. Может, от грудного вскармливания, типа того. Его мамочка не позволит ему спать с кем-то до свадьбы. До свадьбы с какой-нибудь занудой, вероятно, и даже там она не оставит его одного: Хëна морщится от мысли о том, что она будет следить за тем, осталась ли кровь на простыне и натягивать на Луку презервативы. А плтом она поедет с ними в квартиру, сделает себе слепок ключей, настроит Луку против Хëны и раскритикует её с ног до головы. Хëне похуй, если честно—она просто ревнует его. И пиздецки боится его потерять. Она морально готовит себя к этому, потому что знает, что никакой свадьбы у них не будет. Луке не успеет исполниться восемнадцать, и даже в восемнадцать у него не будет никакой сепарации от матери: надо ждать до тридцати, а потом идеальный брак, дети от святого духа, жена-хозяйка. Ей нужен не идеальный брак, а Лука, маленький, но проедающий ей мозг. Она уже задыхается от всего этого белого, ей душно в дурке, и для неё не проблема сбежать, но она никак не может оставить Луку. Он тут везде, и она хочет слиться с ним, чтобы по его члену раствор из капельницы мягко перетëк в её здоровое тело, заполнил кровоток и превратил её в ему подобную, чтобы у них было право на счастье. Хëна себе сердце вырвет, чтобы с ним быть, он же космический, у неё всё внутри замирает, всё разогревается от его холодных рук, всё трепещет, горит, чешется, течёт от одного только луки, и их совместному счастью в неотремонтированной палате мешают только законы дурки. Еë тут заперли, это неправильно: она вменяема, она спокойно существует сама. Ей не нужна эта помощь, у неё яркая жизнь, спрыгнуть она хотела только из-за этой помоечной Эссы, поэтому нихуя не считается. Она из всего уже выбиралась сама, ну, с Хëнву, в крайнем случае: и из ментовки, и из Ашана в котором наворовала хлеба на бюджет среднестатистической государственной школы, из лап взрослых, которые вечно пытаются схватить её, из передозов таблетками на фоне отношений с бывшими—из любого дерьма, короче. И никаких проблем. Она сама зашивала себе всё необходимое, сама накладывала себе гипс и сматывалась от вопившего ей вслед брата на мотоцикле, свистя в два пальца, падала на бетонный пол в слэме у гспд, ломала своим парням кости и выла, когда её укладывали спать. Здесь ей скучно и тесно, и она не любит, когда её считают маленьким ребёнком. Даже безмозглого Луку оставляют за старшего в палате, а ей всё разжëвывают, её доверяют соседкам по палате, а они реально больные, типа, действительно психушечные: взаправдашняя наркоманка и какая-то шизоидная с голосами. Они поладили, вообще-то: Хëна легко находит с людьми общий язык. Они уже идут пить, когда выйдут. Хëна не уверенна, вообще-то, что выйдут они все: шизичка выкапывала трупы на местном кладбище, а наркоманку дико ломает, и поэтому она периодически начинает сходить с ума. На их фоне Хëна выглядит самой здоровой в мире, потому что так и есть: её желудок может переварить железную арматуру без особых усилий, и она выдержит что угодно без тупых таблеток. Её так зажимают, что ей иногда приходится глотать. В мужской половине тише: соседи Луки приходят и уходят, а он сам остаётся, потому что у него нет сил взять ножницы и наконец перерезать пуповину, стать здоровым—он с детства не мог участвовать ни в каких весёлых стартах, он не играл в догонялки на продлëнке и не прыгал в реку с обрыва. Его здоровье держит его под полным контролем матери, и Лука всё твердит, что он не может ослушаться, ведь она всегда покупала ему космически дорогие лекарства, оплачивала обследования и бесцветные линзы—никто не должен заподозрить, что лука нездоров. Мама сказала Луке, что он был умственно отсталым в детстве, и она подняла его из коляски. Хëна массирует его виски мозолистыми подушечками пальцев, смотрит на него, глупышонка, ласково: никакой он не умственно отсталый, он разгадывает любые головоломки, отвечает на загадки, не успев даже дослушать, он читал миллион книг и учился на одни пятëрочки—красивые, красные, в отличие от его кровушки: Хëна кусала его за белую шейку, и оттуда почти ничего не вытекал; а мамаша его придумала всю эту хуйню, чтобы он чувствовал, что он по гроб жизни ей обязан. чтоб он, как в детских страшилках, продал душу дьяволу и положил ей на столик золотую медальку. Он ластится к Хëне, как какой-нибудь котëнок, типа того, может. Весь жмётся, хватается, он очень неловкий, потому что мама редко трогала его, и он не привык к тому, что его обнимают. Хëна держит его у себя в руках мягко и бережно, несмотря на всё, что хочется с ним сделать. Лука очень хрупкий, она помнит. Матрас чуть скрипит под её весом. Лука первый раз звучно всхлипывает, и Хëна чувствует, как намокает её рубашка. Это не от выделений, ну, блять, хотя бы на этот раз, спасибо-пожалуйста, а то она уже на некрофилку смахивает. Это плачет Лука. —Хëна, я хочу к маме. Хëна, Хëночка, Хëночка, ты можешь что-нибудь сделать? пожалуйста-пожалуйста, Хëночка, я ещё похудею. —Если ты ещё похудеешь, я тебе морду набью,—обещает Хëна. —Хë-ëночка, пожа-алуйста,—тянет он. Хëна грозит ему кулаком, и он затыкается. Боится, маленький. Лука из ботаников, которым всю жизнь угрожали, которых макали головой в унитаз и забивали в раздевалке после физры за пропущенный мяч. Для справки, Хëна встаёт на сторону правых, а не на сторону сильных; а ещё за своих всегда надо стоять, и неважно, какие они плохие. разбираться с ними нужно уже потом, наедине. Лука свой—она же делит с ним кровать; поэтому она за него глотку порвёт санитарам, ставящим ему сотый катетер в одну и ту же руку, а потом вздует его за то, что он бегал блевать в соседние палаты. Он единственный рппшник в мужском отделении, он тут не особо приживается, ему бы к девочкам: у них тут паблик "Дневник анорексички" на выезде—Лука тоже в их клубе хочешь-есть-попей-водички—сработаются, но Хëна его туда не пустит: она хочет быть с Лукой одна. Впрочем, если честно, её ревность не совсем оправдана: Лука не умеет разговаривать со сверстниками, ему часто кажется, что они его ненавидят. Он рассказывал, что ему нелегко приходится в его школе: его бесконечно задирают, мальчики пародируют его обмороки, и он старается не оборачиваться на смешки за его спиной, потому что знает, что он не хочет знать, какие гадости о нём говорят. Хëна бы грохнула их всех за эти улыбочки, чтобы в следующий раз они ржали с полупустым ртом. А их зубы можно отдать Луке, у него в организме не хватает кальция, и когда он тянет в рот свои тетрадки, Хëне кажется, что у него сейчас всё раскрошится и полетит осколками на её исцарапанные руки. —Надо поспать, Лука,—напоминает она.—Можешь представить, что я твоя мама. —Не хочу-у, не хочу,—испуганно шепчет он. —Она не пришла, не хочу, чтобы ты тоже не пришла... Не уходи от меня, Хëночка. Хëночка, пожалуйста-пожалуйста, не уходи,—хватается за её рубашку.—У меня сердце остановится, если ты уйдёшь, Хëночка. Дешёвые манипуляции уровня его мамаши. Ожидаемо, но больно—Хëна не уйдёт. Он смотрит на неё большими глазами, умоляет, он ей и руки, и ноги будет целовать, если она расскажет, что так можно, но тогда она, наверное, сгорит от чего-то хуже стыда. —Мама твоя ушла, потому что она не тебя любила, а твои пятёрки—бубнит Хëна.—А мне твои пятёрки даром не сдались. Спать, Лука. Ты знаешь, если начнётся обход, спать я сегодня не лягу. Она не говорит, что не ляжет Лука, но он так глубоко в своих капризах, что даже не замечает. Если их когда-нибудь спалят, она притворится конченой и вынудит Луку сделать виноватой её одну. Он натерпелся, в детстве его наказывали тысячу раз в день, а про Хëну даже не вспоминали. Она вообще всё выдержит, что уж там—пара дней в изоляторе и уколы в задницу, она переживёт. Обхода стоит бояться, но не до того, чтобы затыкать Луке рот подушкой. —Хочу снова быть здоровым. Только худым,—быстро уточняет он. Уже предсмертный бред пошёл—"снова". В какой временной промежуток нужно вернуться, чтобы Лука стал здоровым? Ему нужно было перезапускать сердечко в детстве, нужно было сидеть на скамейке в коротких шортиках в первом классе, нужно было лежать под капельницами со времëн начала средней школы. Лука родился больным, потому что его мама во время беременности читала какую-нибудь вузовскую литературу и ела один салат, а он и вырос хлюпиком-белоручкой. На сколько бы Хëна ни откатилась в прошлое, она увидит ту же картину: Луку в палате с книжками. —Ты лучше, когда молчишь,—огрызается Хëна. Лука поднимает головку, трясёт белыми кудрями и хлопает глазками, глядя прямо на неё. Чего-то от неё хочет, вечно чего-то хочет, ей это ещё тысячу лет после его смерти сниться будет, он к ней на чердак припрëтся ныть про свою мать, родили же его как-то, нелюдя. Яблочко не может далеко укатиться от яблоньки, потому что яблоня держит его на ниточке. Цепи и ошейники не нужны: Лука для них слишком лëгкий. Хëна гладит его, проходится пальцами по плечу и достаёт у него из-за его ровного ушка таблетку транквилизатора. Она его спасительница, его ангел, она даст ему спокойно поспать. Луке спокойно, когда он спит. Его маленький мозг никогда не перестаёт работать, поэтому он мучается и мучается, всё время думает, размышляет, что-то просчитывает, просит у санитарок телефон, смотрит на очищенный у двоих чат с мамой и принимается плакать. Хëна всегда помогает. К Хëне можно обратиться по любому поводу, и она выручит, спасёт, вылечит. Лука ей верит, не спрашивает, что это, знает, что его любимая Хëночка не подсунет ему гадкие нейролептики, чтобы он не набрал килограммчиков. Лука открывает рот, высовывает язык—отвратительный, анемичный, полубелый и с ужасным налëтом. Хëна морщится от одной мысли о поцелуе с ним, но всё равно кладёт ему таблеточку, царапая стрижеными ноготками его щëки. Он делает усилие и глотает—без воды, конечно, тут нужно уметь глотать без воды. Хëна без воды проглатывает желание плюнуть ему в рот, прожевать таблетку и скормить ему эту кашу, как вопящему птенцу на ветке—дико, по-свойски. Лука не выплюнет то, что в него положила Хëна. Хëне не хочется делиться едой и внутренностями, ей самой мало, но у Луки дыра где-то посреди жкт. Кто-то его объедает, и Хëне бы очень хотелось посмотреть на этого смельчака. В Луке что-то копошится—тихо, беззвучно, но он хороший объект для всяких одержимостей. Лука гниёт заживо—это хорошо маскируется отсутствием пота, мыльным запахом его волос и его белыми зубами без кариеса, но Хëна знает, потому что щупает его живот. Он в своём теле не один, и поэтому он такой полый. Он бездумно ходит по коридорам, хотя вес его тела давно превысил допустимую нагрузку на его тонкие ноги, он иногда внезапно берёт в руки свою капельницу, хотя обычно не может поднять и тарелку. Хëне кажется, что рядом с ним всегда играет скрипка—она лежит у него дома, под кроватью, нетронутая и покрывающаяся пылью. Двигается он жутко: дистрофичные руки выглядят вывернутыми, он хватается за всë, что видит, и смотрит, смотрит, что-то ищет: Хëна знает, что она будет его последним воспоминанием. Они никогда не говорят о смерти. Лука спит сжато, не отдирая рук от тела: готовится к гробу, выводит у неё на теле странные символы и пытается научиться молиться. Он засыпает у неё в руках. Его дыхание почти не чувствуется, его грудная клетка не вздымается, на это нет ни ресурса, ни мышечной ткани. Умаялся, бедный, слишком много плакал, на это уже нет никакого запаса воды. Воду Лука пьёт неохотно, но послушно, потому что в ней нет калорий. Ему всё равно стыдно, когда его вес записывают вместе с этой водой, ему всё равно стыдно за ерундовую прибавку, и Хëна снова даёт ему грудь, как маленькому. Он плачет, плачет, плачет. Хëна дерёт его за волосы. Это не помогает. Волосы у него бесконечные, поэтому драть можно тоже бесконечно. Они тоннами выпадают—она, кажется, уже вспоминала об этом; они лезут, когда она запускает в них гребешки, расчëски и свои пальцы, но Лука всё равно остаётся похожим на одуванчик. Это самое живое, что в нём есть, и от этого он парадоксально становится только больше похож на куклу с красивыми ресничками и аккуратной причёской—всё снято с настоящих детей, продано-куплено и навешано на него. Хëне самой жутко хочется спать: её всё же тоже пичкают, но она знает, что засыпать в кровати у Луки нельзя, иначе её затаскают по тестам на беременность и припишут ещё пару строчек к её диагнозам. Они считают импульсивными поступками любые её поступки, блять: и стрижки, и зажигалки, и тарзанку, и неудачные попытки заработать деньги. Они все просто скучно живут. Хëна своей жизнью довольна. Самым импульсивным в её жизни было решение заговорить с Лукой, чтобы испоганить себе всё дальнейшее существование. Он теперь везде, и она не хочет, чтобы он остался в веренице бывших, поэтому целует его в макушку и покрепче прижимает к себе. Лука тихо сопит и неловко приобнимает его, и Хëна знает: Луку никогда никто не любил, и природа оставила его. Хëна знает, поэтому очень боится весны.