Lacrimosa, ae

Стеклянные пальцы разобьются обо что угодно, и если Тилл изобьëт его, как обещал сегодня утром, он окажется в морге. В морге жутко, Лука не любит мёртвых. а они бы приняли его за своего, приняли бы: Лука давно должен был умереть, чтобы не доставлять родителям хлопот, но почему-то его всё ещё держат на больничной койке, и в его вены всё ещё пытаются залить пустые калории, и врачи с санитарками улыбаются ему, пока не ставят его на весы. После весов всё сразу становится плачевно, и его ведут обратно в постель. под ручки, потому что его постоянно надо ловить у самого пола. Он больше не может ходить в игровую, его не пускают в столовую, и родители перестали к нему приходить, когда он пропустил олимпиаду из-за осложнений. Мама звонила врачам и просит выписать его досрочно, потому что у Луки скоро промежуточная аттестация. Или она уже прошла—он не помнит, какой сейчас день, если честно. На улице зима: окно засыпано снегом, санитарки в коридоре обсуждают, кто останется с психами на новый год, детки плачут, потому что хотят к деду морозу и кому-то там ещё, деткам сказали, что их отпустят через пару недель. Лука лёг сразу после ОГЭ, и теперь ему кажется, что всё кончится прямо тут. Он знает, что он обуза, и что всем будет лучше, когда его сердце наконец не выдержит. Доктор уже не хочет его видеть, санитарки разводят руками, и он чувствует, чувствует, что они все просто устали: луке ничего не помогает. Мама отдала больше миллиона за его лечение, потому что надеялась, что ему станет лучше, и он вернётся в строй, но её идеальный мальчик разломался, и она куда-то пропала: лука больше не соответствует её ожиданиям, хотя он стал очень-очень худым, и он самый красивый в психбольнице. Отвечает всему, чего она хотела, и ОГЭ у него написаны на максимальный балл. И на местных уроках он получал только лучшие оценки, но мама не приняла этот табель, потому что он отсюда, а её идеальный сын не должен болеть. Его прятали в частных клиниках, таскали по анализам после уроков, постоянно подключали к холдеру, и ему строго-настрого было запрещено говорить кому угодно о проблемах со здоровьем, потому что это разрушит репутацию его матери—как будто все не видели, что с ним происходит. Как будто его не находили на кафельном полу в туалете после бессонной ночи и не держали в медкабинете по пять часов. Мама работала и тратила на него много денег, а он всё равно подвëл её. Всё равно подвёл, и ему уже не выправить своё положение, потому что до ЕГЭ осталось мало времени, а его уже не выпустят. Ничего до больницы не было. И после больницы тоже ничего не будет. Лука выучил номера всех капельниц, убрал в последний ящик свои тетради, и все в больнице забыли о том, что он существует. Его не видно, потому что кожа сливается с белыми стенами, белыми простынями и белым полом. С ним не пытаются познакомиться, никому уже не интересно, как он сюда попал, и о его самочувствии интересуются устало, пусто и бессмысленно—просто дежурно, потому что таков регламент. Они ненавидят Тилла и любят Ивана, а Лука стал пустым местом. Он всё ещё хороший мальчик: слушается, глотает таблеточки, сладко улыбается, здоровается, благодарит за каждую капельницу, сдаёт Тилла с потрохами, хотя ему на него плевать—если сдохнет от своих чертей, в палате станет потише. Иван не разговаривал, пока он не появился, а теперь он громче, чем все санитарки вместе взятые. Он всё ещё хороший мальчик, но его понемногу становится меньше и меньше. Что-то в нём ещё говорит, что это нечестно: мамочка обещала, что от худобы не будет ничего плохого, и говорила, что она будет любить его только больше, если он сбросит пять или десять килограммов, но она развернулась, когда увидела, какие у него тонкие руки. и так нечестно, потому что он перевыполнил план и сбросил все девятнадцать, и так нечестно, потому что он снова разочарование, но маму нельзя винить. Она вкладывала в него с самого рождения, потому что у него было что-то с мозгом, потом с сосудами, потом с сердцем—он бесконечно лежал в больницах, а она приносила туда книги и учебники, и всегда была рядом. И когда он упал в обморок на конкурсе чтецов, она очень долго плакала, хотя он занял первое место—потому что он был ей важен. Был важен, и мама всё время работала, чтобы у него было всё на свете: самые лучшие книжки, самая лучшая школа, самые лучшие репетиторы, самые лучшие больницы. Лучшая одежда, которую она выбирала сама, и всё такое—Лука очень виноват в том, что всё равно остался больным. —Спать сегодня во сколько ложишься?—внезапно спрашивает сосед по палате. Его выталкивают из тишины, но голос какой-то размытый и неясный—может, это от голода. Тилл на противоположной кровати ëрзает, стараясь улечься поудобнее и найти карты, спрятанные куда-то под матрас и прикрытые платком. Тиллу всегда неспокойно, и он ужасно шумный, и ему всё время нужно поддеть его, хотя он не лучше него, а наоборот: он не слушается, он думает, что он тут самый умный и какой-то особенный, ему можно курить и всё такое—Лука заботится о его здоровье и докладывает санитарам, но он угрожает побить его ночью. Тилл страшный и неприятный: у него тëмные волосы на руках, грубый и хриплый голос, мозолистые пальцы и синяки под глазами. Он зачем-то малюет себя чем-то чëрным и матерится через слово. А ещё, кажется, он сбежал от родителей. Это хуже всего вышеперечисленного: от родителей нельзя сбегать, потому что они в любом случае подарили жизнь, воспитали и дали всë, что могли. Подростки просто неблагодарные и глупые, Лука выше всего этого—он никогда не перечил, всегда слушался, он отдаст родителям первую зарплату. Ог воспитанный, в отличие от Тилла, рассуждающего о марках пива в свои пятнадцать. И он видел, как он курил. Мерзость. —Вань, скажи нашей куколке, чтоб он хотя б разговаривать начал,—жалуется Тилл.—А то мне стрëмно в палате с трупом. —Лука, не пугай нас. тебе позвать санитаров?—интересуется Иван. Тоже из вежливости. Иван лучше Тилла, потому что с ним хотя бы можно разговаривать, но он тоже другой, не такой, в нём есть что-то мирское, то, чего не должно быть в идеальных людях. Лука не замечал этого, пока тилл не появился: до него Иван был приятным, спокойным и таким же неживым, но с его появлением он как-то совершенно поменялся. Теперь он похож на ребёнка. Гадко. В пятнадцать лет нужно вести себя взрослее. —Никого мне не надо звать. Я в порядке. Засну как получится. —Чë, сказали, когда выпишут? Мир снаружи кажется очень нереальным и пустым. Небо мигает, и свет фонарей размывается. Снег блестит неправильно. В больнице всегда всё белое. —Сказали, что не выпишут. —Пиздец. Ладно, расслабься, когда-нибудь предки за тобой придут. Спокойной,—он замирает, пялится в потолок и жмëтся лицом в подушку.—Меня пиздец кроет, сорян, Вань, завтра поиграем. Тилл всегда обколот, его лечат огромными дозировками, изоляторами и синяками на плечах, потому что он очень плохо себя ведёт. Луку оставляют за старшего в палате, и он пытается его вразумить, но у него не выходит: Тилл не хочет его слушать. Тилл несовершенный и не желает совершенствоваться. У него на пальцах отвратные мозоли от гитары, а ещё он выглядит жутко, когда у него начинаются галлюцинации. Лука зовёт воспитателей, и сопротивляющегося Тилла тащат на уколы. Они с Иваном никогда не получают наказаний—потому что оба хорошо себя ведут—и поэтому Лука не понимает, как Иван может жалеть его. И родители не придут. Мама отказалась класть его в частную клинику, потому что её сын не может быть психом. Они оба засыпают—Тилл всё ещё ворочается, но он делает это просто от беспокойности сна. Тиллу что-то снится. У Луки даже там всё белое. На стенах палаты отражаются оранжевые блики фонарей, из окна почти ничего не видно—там какая-то дорога без машин, серые дома, и всё это кажется ненастоящим. Вот в больнице всё живое: и ëлочка на новый год, и регистратура, и запах спирта, и тëплые батареи. Ему не нужно наружу, не нужно выписываться, ему и не дадут. Там ничего больше нет. Нигде ничего больше нет. Везде тихо, и он привык абсолютно ко всему. Его больше ничего не радует и не огорчает, ничего больше не происходит—он уже не живёт. все дни одинаковые, и он не может отмерять недели по йогурту в столовой, потому что у него всегда одна и та же капельница. Лица все размываются и сливаются. К нему в палату почти никого не подселяют, чтобы не травмировать. Лука хрупкий, тихий, незаметный. Что-то вроде битого стекла на кафельном полу. В пустоте всё прозрачное или белое. Пустота наступает не после смерти, а до неë. В его пустоте когда-то было мерило всего на свете, но это, наверное, было ошибкой—её ошибкой, может, его ошибкой, потому что мерило было очень красивым и ярким. Хëна была очень красивой и яркой, Хëна не слушалась и шутила, что напоит Луку пивом. У Хëны были смуглые побитые коленки, и она прятала зажигалку в белье, только не как Тилл, а по-другому, по-особенному, и она замечала его: пролезала к нему по ночам, тормошила его и обещала, что придёт за ним завтра, хотя у неё дрожал голос и тряслись руки: Лука как-то не так дотронулся до неё. А потом она не пришла. И потом опять не пришла, и не пришла: Лука услышал от врачей, что она сбежала, и её ищет полиция. и он слонялся, выпрашивал у врачей новости о ней, но её нигде не было. И мама говорила, что ему нельзя общаться с такими девочками. И целоваться ему без разрешения тоже было нельзя. И пришлось забыть Хëну и её коленки. Лука украл с больничного склада её плюшевого мишку, но это не вернуло ни её, ни жизни. Теперь нет никаких сюрпризов и новостей, нет звуков, нет криков, нет прикосновений к шее. Одеяло всегда ледяное, и у луки всегда мурашки. Иван и Тилл кажутся такими далëкими, будто лежат в другой вселенной, а ещё на небе почему-то нет ни одной звезды. И всё безмолвное, спокойное и предсказуемое. Лука знает, что умрёт, но от этого ничего не изменится, потому что никакого переломного момента не будет: никто не понесëт его на кладбище, и он так и останется в больнице под капельницей. Мама, наверное, не придёт. Пусто. И в палате, и в окне, и под одеялом, потому что у него нет материального тела, и в незакрывающейся душевой, и в коридоре, и в чужих кроватях—пусто. В его беленькой головке тоже пусто. И бело. Пусто и бело. А ещё тихо.