Lacrimosa, ae

Ублюдская могила. Ублюдский камень. Ублюдское кладбище. Она расхуярит это до несуразного огромное надгробье себе об бошку, она его вырвет с корнем, этого уродца с ангелочком внизу. Никаких извинений, никакого креста, чтобы Лука мог упокоиться хотя бы после смерти, ничего: мамаша пожалела денег, хотя, конечно, ей нужно было играть страдающую тëтку в трауре: она же потеряла своё любимое и единственное чадо, которое можно было спасти триста и ещё трижды по столько же тысяч раз. Луку бы вытянул из пропасти один визит, один звонок—он его не получил. Хëна приложила свою сильную руку к его смерти, и она не жалеет. Если бы можно было, она бы умерла вместо него. Если бы она успела прийти, он был бы жив. Если бы они ещё раз поговорили, она бы убедила его поесть—им нечего обсуждать, и она не хочет его видеть. Он заслужил это. Он сам себя проклял, Хëна не собирается прощать убийцу ненаглядного брата, который всегда был рядом, в отличие от Луки. Луки нет за пределами сжатой двухэтажной дурки, он её часть: его ноги—продолжение вымытых хлоркой полов, и его тонкие руки из спичек без пороха вросли в медный каркас капельницы, совершенно случайно оказавшейся на голове Хëнву. Лука забрал у неё самое дорогое: решил, видимо, что раз он не может быть счастлив, Хëна тоже не будет—как будто у неё своих проблем мало. Судьба лишила Луку всего: любви родителей, отца и жизни. Лука не ценил своё сердцебиение, поэтому это не считается равноценным обменом. Он просто грохнул её Хëнву, и теперь они они гниют на одном кладбище, грёбаные мироносцы. Очень удобно: когда цветы на одной могиле разложатся, их остатки дотекут до второй. Они о ней позаботились, её защитнички. У неё теперь никого нет. Хëна мечется и делает по сто дел за день, не щадя себя и свои ноги, ищет подработки, налетает на новых людей, играет в бутылочку, знакомится с парнями, но это всё не спасает её: её как будто едят изнутри. Всё, что она творит, тут же исчезает в огромной чёрной дыре безысходности, которую она всё время ощущает. Всё теряет смысл и становится таким беспомощным, жалким и ненужным, что Хëна выкидывает из окна всё, что связала с момента побега, все свои бутылки из-под пива, с трудом добытые сигареты и один шприц от морфия. Ничего не помогает. Ни от чего из этого её мальчики не становятся живее. И это чувство всë глубже и глубже, оно медленно разрушает её воспоминания, медленно обесценивает всё, что она пережила, всех её друзей, потому что они не Лука. У Хëны есть подозрение, что в ней сидит его призрак: поведение типичное. Еë тупой эгоист любит, когда он у неё один. У него бы сердечко встало, если б он узнал, со сколькими Хëна ебалась. Может, если бы узнал, скольких хëна любила, у него бы наконец встало что-то кроме сердечка. Нет, справедливости ради у Хëны есть её компашка, её друзья-подружки, её младшие сëстры—не кровные, конечно, а найденные такими же потерянными и несчастными, как она сама. Хëна пригрела их и научила правильно заматывать себе руки, крутить сиги и отходить после алкоголя. Это базовые умения детей, живущих на улице и перебивающихся хостелами и чужими хатами. Так и надо жить. Это лучше, чем уютная квартирка и гиперопекающая мать, как у Луки. Она жива после миллиона инфекций, случайных знакомств, комнат детской милиции и рыдающих там малышей. Лука мёртв—он никогда не выходил на улицу один. Сколько бы всего у них могло быть, если бы они оба были живы. Как там в этих тупых пабликах—умерли оба, а дышать перестал только один. Хëна бы сводила его на речку и столкнула бы прямо в воду, Хëна бы дала ему шаурму, он такого никогда не ел, столько упускает, Хëна бы провела его по всему злачным клубам и познакомила бы со своими пацанами. они бы ночевали под мостом, и он бы перехватил от неё СПИД, тиф, ВИЧ и маты. Она пыталась научить его, но всё было бесполезно: мама учила его, что это очень плохие слова, и после них надо мыть рот с мылом. А в мыле, ну, угадайте что? Естественно—калории. Короче, детей не надо излишне оберегать, но для всего этого уже слишком поздно. Мëрзлая земля тянет её к себе, сама оказывается под её смуглыми пальцами. черви лезут ей на руки вместе с медведками и жуками, у Луки свежая могила, и поэтому он ещё может немножечко дышать. Его похоронили всего месяц назад, и она ещё успевает, ещё можно что-то поменять: она притащит его труп на порог к его матери, ткнëт им ей в лицо, а потом трахнет его прямо на лестничной клетке возле их квартиры. Им же нечего стесняться, раз мать от него отказалась. Хëна ничего не боится. колени утопают в апрельской грязи, и у неё отвратно мокрые джинсы. У Луки такое белое личико—такой же белый гроб. Какой он худой, ах, какой худой—он рвался к ней из гроба, но ему не хватило силëнок, его похоронили заживо, хотя он жил замертво. Стенки его нежного гроба расцарапаны. Хëна роет и роет, но он лежит так глубоко, он прячется, боится, что на кладбище придут злые подростки, которые снова будут его обижать. Нужно прятаться подальше, получше. Мама никогда не играла с ним в игры. Хëна мариновалась в шкафах и люках. Воротные-поворотные вены, пустой желудок и глухое дно мозга. Она помнит, как выглядит Лука со спины, как он звучит, какие у него красивые белые кудри, рассыпáвшиеся по её рукам, какие у него тонкие рëбра и бесцветные соски, по которым хëна елозила тëмным языком, пока он был в отключке. Хëна не прячет своих наклонностей. Лука никогда не был жив, и она уже делала с его трупом всё, что только можно себе представить. Труп Хëнву, надо сказать, она бы никогда не тронула: это святое. Костяшки бьются об мелкие камешки, ногти ломаются и крошатся, заусенцы ужасно нарывают—Хëна никогда в жизни не делала профессиональный маникюр, и у неё с губ, кажется, уже капает пена. Она явно задыхается, и надо было тащить с собой лопату, и вообще—у неё мало времени, надо работать быстрее. —Ты что творишь-то, мерзавка? Мама твоя знает, что ты тут?—кричит какая-то бабка за её спиной. Хëна оборачивается, и ей ужасно хочется врезать ей как следует, этому божьему одуванчику с конфетами, клюкой и тупыми гвоздиками: тупыми гвоздиками ничего не исправить, они нахуй мëртвым не сдались. Вот Хëна реально помогает, спасает его. Ему там очень холодно и одиноко. где он там—в раю, в аду, в нирване? Вряд ли он знаком с кобейном, он от их музыки оглохнет. —А ваша?—язвит она. У неё проблемы с тактом, но у бабки-то тоже—она ж не её сына раскапывает. И слава Богу. Если бы Хëна увидела мать Луки, она б её убила, вырвала б ей сердце и вшила его в луку, чтобы он снова задышал. ей плевать на всякие там совместимости и группы крови. Её хватают за шкирку и тащат прочь от наполовину разрытой могилы, её держат в несколько рук (бабка, блять, выдумала позвать на помощь), и она орёт, вырываясь и пытаясь ударить каких-то мужиков ногами. Бешеная. Бешеная, да. Щас покусает, поэтому уберите руки, ноги и плечи из её поля зрения. Там её Лука, её крошка, её кровинушка—он целовал её глубокие порезы, и у него на губах оставались красные капли. Он любил свою Хëночку целиком, вместе с рваными ранами, которые она умудрялась наносить себе гвоздями, выкрученными из наполненных материалами для заноз дурковских полов—обед обедом, а война по расписанию. —Я в милицию звоню,—с придыханием сообщают ей.—Пусть разбираются и с тобой. И в опеку тебя потом отправят. Господи, что ж это делается... Да, что ж это делается—дети умирают от анорексии, а жизнь продолжается: на крышах потемневших гаражей высыхают лужи, на голых деревьях появляются почки, которые были так нужны Луке из-за нарушения фильтрации, Пасха скоро наступит, а её маленький Христосик не воскреснет. Останется лежать за камнем. —Это моё! Он мой, мой, я хочу ему помочь,—отчаянно орëт Хëна. —Раньше надо было помогать,—зло отвечают ей сверху. —Че вы понимаете! Он на руках у меня умер, блять! Хëна была в Тюмени в тот день. Лука умирал здесь—один в своей шестой палате. Один лежал в морге. Один был на своих похоронах. Один мотал срок в своей могиле. Но сейчас-то Хëна здесь, живая, настоящая, она существует, ей не показалось, ему тоже: она спасёт его, как всегда, даст ему таблеточку, и всё магическим образом станет хорошо, всё будет сказочно, у них будет ещё целый вагон времени, потому что она вылечит Луку от кахексии, покормит чизбургерами в маке и крылышками в ближайшем кфс, прокатится с ним на автобусе зайцем—просто для опыта, ничего больше, и потом засосëт его возле речки. с языком, по-взрослому. Он такого никогда не пробовал, никогда не ел острую панировку из чужого рта. Они целовались в больнице, но в щëки и в губки, лëгкими мазками, туберкулëзными соскобами, мазками на глистов: полежи на койке секундочку с раздвинутыми булками, и всё тут же кончится, а Хëне хотелось долго и больно. Как будто Лука живой. С всякими там телесными жидкостями, со спермой, со слюной, всё такое—не с дождевой водой, заливающей разрытую хëной яму. Хëна всё ещё рвётся назад, но её прочно держат за локти и талию. Она сидит на чужой могиле, гадость, там какой-то мужик, она хочет назад, к луке, к Хëнву, ей пусто и одиноко, они все её бросили, она такого не заслужила, она была хорошей и всё для них делала. Обычно после расставания она напивается, судорожно звонит бывшим, дрожащими пальчиками набирая номера на чужих телефонах—все еë симки давно ими заблокированы. Луке не выходит дозвониться, хотя он бы принял её обратно. Она бы не вернулась: он её не заслужил. Она его спасала, спасала, как могла, ничего не просила взамен—только бы он жил, блять, придурок. Она его кашкой кормила с ложечки, капельницу ставила, катетер крепила, целовала его в лобик, в носик, в щëки, возилась с ним, как мама, но он выпорхнул из гнезда, и Хëна не успела схватить его за белые крылья, чтобы их переломать. Пойти за ним Хëна не может: на ней слишком много ответственности, она не может подвести своих ребят. Она может только бесконечно приближаться к Луке: прорезáть себе вены до самых костей, прикрывать глаза и снова видеть его улыбку, пустой рот и голое, неказистое тело. Она упирается ногами в землю, чтобы рвануть к своей чистоте, назад к надгробью, чтобы вырваться из хватки и вернуться к Луке, который так ждёт её, ему же некого больше ждать, у него друзей никогда не было, Хëна у него одна, и это очень важно, а они все не понимают, они звонят куда-то и никак не отпускают. Кроссовки хрипят под её ступнями, могилы мелькают, она сносит чей-то крест и ищет глазами тех, от кого её увели. Знакомые красивые ресницы Луки смотрят на неё слева, и она бросается туда, не глядя назад, на людей, которые кричат ей вслед, и на мигалки, которые уже светятся рядом с воротами. Всё это неважно: она уже обнимает знакомое холодное тело, всё такое же красивое и бестемпературное. она прилегает к нему всё плотнее и плотнее, хотя что-то уже крошится и ломается. всё хорошо: она снова рядом, больше его не отпустит. В руке страшно колет, ноги немеют, и она мягко припадает к его губам. *** Когда всё исчезает, она снова смотрит на знакомую белую стену своей палаты. За её спиной негромко шушукаются девчонки, тоже обколотые, естественно; кто-то плачет, кто-то смеётся, и она с ужасом осознаёт, что её упаковали в смирительную рубашку и вернули в утробу, а Лука отомстил ей за уход. Ткань плотно закрывает все части её тела, её концы держат Хëну на постели, в коридоре переговариваются врачи, из столовой зовут ужинать, ребёнок орёт за окном, боль становится ощутимее, рука всё ещё дико ноет, и Хëна упирается глазами в потолок. Она одна.