Мы встретились вновь...

Ещё несколько часов я пробыл в раздумьях, которые, к сожалению, не дали особых результатов. Были мысли: просто пойди куда глаза глядят, но каков шанс, что я не сверну куда-нибудь не туда, уходя всё дальше и дальше от Союза? Живя теперь с ощущением, что он где-то там, в этом огромном, Богом забытом мире, вынужден извечно скитаться по улицам в ложной надежде всё же встретить его в толпе. В очередной раз закурив, я обратил свой взгляд к окну. Зажав тлеющую сигарету меж пальцев, внимательно рассматривая каждого проходящего, надеясь зацепить взглядом его. Но моим надеждам не суждено было сбыться. Он так и не показался среди скитальцев. Неужели я снова остался один?.. Нет, я просто не могу принять это, всё продолжая тешить себя ложными, далёкими надеждами. Единственное, что пришло мне в голову, – снова вскрыть вены, найти его в пустоте, попробовать достучаться до него. Но точно ли он будет там, был ли он там тогда, или это лишь глупые игры моего мозга, отказывающегося воспринимать то, что я вновь совершенно один? Слишком много вопросов, непрерывно витающих в моей голове, не позволяющих полностью сосредоточиться на своих мыслях. Выкинув в окно очередную догоревшую сигарету, наблюдая, как она мгновенно погасла, упав в снег, как и сотни других выкуренных мной сигарет. В целом, я мог бы дойти до того дома, на стене которого примерно неделю назад выцарапал просьбу прийти. Я полностью уверен в том, что он помнит точно, где находится это место. Но сообразит ли он прийти туда, как долго мне придется ждать его, – снова вопросы, на которые нет ответа. Значит, мне придется ждать, питая надежды о том, что нам удастся вновь встретиться. Сидеть на месте было просто невозможно, так что я, быстро накинув на себя пальто, даже не застёгивая пуговиц, выхожу из квартиры. За пару секунд, преодолев несколько лестничных проёмов, выхожу на улицу. Вдыхая морозный воздух, обжигающий открытые участки тела, пронизывающий до самых костей. Шел я крайне быстро, иногда порываясь перейти на бег, однако эта мысль быстро была отставлена в сторону: из-за холода и не прекращающегося снега было тяжело даже идти, что уж говорить о беге. Спустя ещё примерно десять минут я, наконец, дохожу до нужного места. Тут всё как и прежде: обшарпанная стена, кривая надпись и отвратительная атмосфера. Подойдя, я опираюсь спиной на стену, скрещиваю руки и закрываю глаза. Теперь мне останется только ждать... *** По ощущениям, прошло как минимум пару часов. Переминаясь с ноги на ногу, я все ждал, впиваясь взглядом в проходящих, выискивая СССР среди них. Погода на улице стала ещё более отвратительной. Морозный воздух безжалостно жёг лицо и кисти рук, а сам я, казалось, промёрз до мозга костей. Мне хотелось все бросить, зайти в квартиру, оставив свой импровизированный пост. Кто вообще сказал, что он придёт? Может, он и не собирается искать меня, может, только рад, что сам свалил, больше не доставляя неудобства. Но всё-таки, сам не зная почему, я продолжал ждать, словно верный пёс хозяина. Не смея ступить и шагу, лишь рассматривая ходячих мертвецов. Внезапно мой взгляд зацепился за одного из них. Это был достаточно молодой парень, обычный пехотинец, но меня интересовало не это. Его форма, такая модель производилась из шерсти, и, по идее, должна быть достаточно теплой. В голову закралась крайне абсурдная мысль — забрать у кого-то из них тунику и сапоги, обеспечив себя хоть сколько-то тёплой одеждой. Всё то время, сколько я нахожусь тут, я ни разу не пытался провернуть что-то подобное. Мне было страшно и мерзко даже подходить к ним, не то, чтобы брать у них что-то. Но сейчас вопрос холода встал ребром, ведь мое пальто практически не спасало от ледяного ветра. Не смея подойти, я ещё несколько секунд рассматриваю его. Форма практически идеально чистая, за исключением нескольких пятен крови. Видимо, парень не успел толком повоевать. Наконец, я решаюсь. Затаив дыхание, крадучись, преодолевая расстояние между нами. Сердце колотится из раза в раз всё громче и громче, прорезая гробовую тишину гулкими ударами. Меня одолевает сильнейшая тревога и страх. Кажется, что сделай я ещё шаг, как он кинется на меня, испробовать все известные ему тактики рукопашного боя. Или просто заколов меня ножом. Эта мысль заставила меня поёжиться. Ведь я понятия не имею, что случится, умерев я от рук мертвеца. Но риск был оправдан. Солдат, однако, не проявлял никакой реакции, даже когда я, наконец пересилив себя, смог дотронуться до него, он продолжал молча взирать на меня помутненным взглядом. Секунды тянутся слишком долго, мы продолжаем пялиться друг на друга. Я просто боялся, а он, видимо, и не собирается что-то делать, даже не шевелится, словно он лишь очень хорошо сделанный манекен. Дрожащими от страха и холода руками я расстегиваю его форму. Мои действия не вызывают даже малейшей реакции, он всё такой же, до жути неподвижный. Не живой, не мертвый. Я на секунду останавливаюсь, наткнувшись взглядом на половину железного жетона, висящего у него на шее. Желая узнать его имя, осторожно беру грязный жетон в руки. "Otto Bäumer" — гласила надпись. — Otto, bitte vergib mir... — вздохнув, я наконец стаскиваю с него тунику. Отхожу назад, продолжая пристально наблюдать. Он пошевелился лишь через пару секунд. Дёрнувшись, побрёл вперёд, не замечая ничего перед собой, как и миллионы других. Я проводил его взглядом. Теперь на нём лишь белая, почти идеально чистая рубашка. Холодно ли ему? Не знаю. С одной стороны, он мертв и не должен ощущать холод, но я ведь тоже мертв, и мне холодно, холодно до дрожи. Впрочем, мне вряд ли стоит думать об этом. Я не смогу помочь ему. Скинув с себя пальто, быстро надеваю тунику, застёгивая аккуратные серебристые пуговицы. Осматриваю себя. Сама форма тускло-зеленого цвета, на груди нашивка с имперским орлом. Теперь я похож на одного из них. Жутковато, но тепло. Пошарив по карманам, нахожу несколько бережно сложенных писем и фотографии. Солдатская книжка не была обнаружена, наверное, её вытащил кто-то из его товарищей. Осторожно я вынимаю письма и фотографии. Любительские снимки, запечатлевшие на себе молодую девушку на фоне кирпичной стены. Перевернув фотографию, вчитываюсь в аккуратную надпись: "Meine liebe Monica". Теперь ясно, она — возлюбленная Отто. Одна из тех, кто так и не дождался любимого человека с фронта. От таких мыслей меня пробивает мелкая дрожь. Они все были чьими-то мужьями, братьями, возлюбленными и сыновьями. Каждого из них кто-то ждал дома, писал письма с надеждой, что они дойдут как можно быстрее. А теперь они все мертвы, они больше не вернутся домой, не обнимут родных. Они покоятся в сырой земле лишь по моей вине. Я давно осознал, какой мразью являюсь, отвратительной, гнилой мразью. Но одного осознания недостаточно для искупления. Я совершил слишком много всего... Из печальных грез меня выдергивает лёгкое прикосновение к плечу, заставившее меня мгновенно отскочить, замирая пред лицом мнимой опасности. Я ожидал удара прикладом по затылку или чего подобного, но ничего не происходило, лишь спокойное дыхание отчётливо слышалось за спиной. Готовый защищаться, я оборачиваюсь, затаив дыхание. СССР, собственно персоной, сейчас стоял передо мной, окидывая укоризненным взглядом, не выражающим, однако, злобы или ненависти. — Рейх, мы уже обсуждали то, что ты полный идиот. Зачем ты вновь подтверждаешь это? — тихо он вздыхает, продолжая уже более спокойным голосом. — Если бы я не нашёл тебя? Несколько секунд я молчу, борясь с желанием кинуться к нему в объятья. Но моя гордость всё же намного сильнее этой мимолётной сабости. Ещё какое-то время я пытался найти, что ответить, но, как назло, на ум ничего не приходит. — Ich weiß nicht, — я опускаю глаза, словно провинившийся ребенок. — Ich hätte nicht gedacht, dass es so sein würde... — Да ты в целом редко думаешь, — он улыбается уголком губ. — Пойдем, скоро стемнеет. Развернувшись, он идёт к ближайшему подъезду. Несколько секунд я стою неподвижно, после, опомнившись, следую за ним, успевая заметить на его пальце небольшое серебристое колечко прежде, чем он скрывается за дверью подъезда. *** Вскоре на мир вновь опустилась непроглядная тьма. Сидя на кухне, мы наблюдаем за маленькими огоньками догорающих сигарет. — У тебя ещё остались спички? Кивнув, я вынимаю из кармана почти полный коробок спичек. Забирая его, Союз достаёт оттуда несколько спичек, убирая все, кроме одной, в нагрудный карман. Переводя на него вопросительный взгляд, наблюдаю, как он чиркает спичкой, бросая её на лежавший на столе коробок, который в мгновение ока вспыхивает оранжевым пламенем. Видя непонимание в моих глазах, он все же проясняет свои действия: — Теперь у нас есть немного света. — А если загорится? — отодвинувшись от стола, я с недоверием глазею на эту конструкцию. Союз же лишь улыбается, глядя на своё своеобразное изобретение. — Ну и хрен с ним, пусть горит синим пламенем, — поднявшись, он открывает окно и, сев обратно, окидывает меня заинтересованным взглядом: — И с какого бедняги ты снял форму? Я лишь пожимаю плечами, выпускная, сигаретный дым. — Его звали Отто, — развернувшись к столу, я наблюдаю за танцующем пламенем. Эта пар а дней одиночества показались мне вечностью, но теперь всё хорошо. Теперь я не один.