Мой милый Пущин.

* * *

— Саша, — шептал за дверью юный голосок. Маленький Пущин стоял у двери комнаты друга в такое позднее время. Такой глубокой ночью и дежурные уже спали, один лишь Ваня босыми ногами бродил по коридорам лицея. В любой момент его могли поймать и страшно только подумать какое наказание ему придумают. Хотелось бы этого избежать. Резко перед носом Ивана открывается дверь кто-то хватает его за ворот и тянет на себя, закрывая дверь. Поворачивается ключ. — Пущин, ты совсем с дубу рухнул? — грозным шёпотом вопрошал лицеист. — Саш, я же не просто так, — окинув глазами свои открытые ступни, Ваня слегка смутился, осознав свою безумную и непозволительную выходку. Как прилежный лицеист он всегда старался быть хорошим мальчиком, однако с появлением Пушкина в его жизни всё поменялось и вот он здесь. — Ты говорил всё о вдохновении и своих сочинениях. Можешь представить как мне интересно? Это так необычно! Была в этом своя правда. Поэтов до Пушкина Иван не встречал в живую. Сколько бы он не читал, никак не мог понять и уловить эту музу. Она словно специально обходила его. Пущин совсем ведь не бездарность, так ведь? — Ну ты Пущин даёшь, — Саша отошёл от парня к окну, где стоял его стол с кучей бумаг. Порядок совсем не про него, в голове поэта никогда не было собранности. Пущин слабо дышал после такой резости, но всё же пришёл в себя и подошёл к другу. Следил за его безуспешными поисками чего-то интересного. Ване казалось, что какие бы слова Пушкин не сложил в предложения или строки, они будут обязательно прекрасны. Такие речи, такие глаголы... Он был таким талантливым, таким необычным. Саша искал свои лучшие строчки, какими он восхищался после написания. Как поэт он не мог показать разные клочки текста, многие из них и секунды чьего-то внимания не заслуживают. Такое часто бывало с тонкой натурой, сегодня ты любишь этот шедевр твоего ума, а завтра он тебе противен и вообще лучше бы никогда этого не писал. Дневник же самого писателя лежал на другом конце стола, которую Пушкин и не думал осматривать в поисках этих уже изрядно ненавистных строк. Ваню же привлёк этот бордовый блокнот, такой чистый и аккуратный, словно поэт заботился о нём более всего, что там может быть такого? Стеснительность и воспитание не позволяло Пущину переступить любопытство, но что такого может быть в личном сборнике историй? Там наверное самые лучшие стихи Пушкина! Быстрыми, умелыми движениями ручонок Ваня завладел вещью. Начал листать и первые названия каких-то стихотворений совсем не привлекали юношу, зато на пятой странице он увидел свою фамилию, которая давно стала и прозвищем. "Милый друг Пущин". Название вызывало лёгкое покраснение на белоснежных щеках, однако глаза не успели опуститься ниже. Пушкин вырвал собственность из рук друга, который на мгновение стал врагом. — Ты что делаешь?! — вскрикнул было Саша, забыв о времени и окружении. Его грудная клетка поднималась и опускалась с такой быстротой, словно он фехтовал с умелым противником. Внутри всё скрутилось. Страх, волна щекочущих нервы чувств, весь и без того потревоженный покой Саши накрылся новым переживанием. Сколько он прочёл? Он что-то понял? Он видел?! Внутри со страхом рядом стояла приятная, сладкая надежда, такая тонкая, такая длинная нить... Может его писанина произведёт нужное впечатление? Может все его труды и такие глубокие мысли разделят? — Отвечай, что ты видел? — грубо спросил Пушкин, пытаясь не подать вида своего огромного, глубокого страха. — Саш, я не хотел читать...— выдавил собравшись с мыслями. Ваня не мог понять, что же такого там было, но можно понять, что это для Саши очень важно. И вот Пущин не смог выдержать этого давящего напряжения, глаза лишь слегка заслезились и он перестал смотреть на Пушкина, который уже убирал в ящик таинственный поэтический клад. Ощущение предмета в руке пропало, когда блокнот оказался на своём законном месте. Чёртово сборище бумаги, на которой люди пишут столько всего, чем хотят поделится или наоборот скрыть. Выпрямившись, Саша заметил неладное с другом, поэт знал, что тому стыдно, Пущин очень ранимый, ужасно правильный. А что Ваня ожидал? А он? Что за чёртова встреча... Нужно остыть. Было же понятно, что Ваня ничего не увидел, иначе стоял бы он так виновато, с этими его красными глазами... Да что же такое! — Извини, Вань. Что-то я вспылил, — Саша решил закончить эту сцену дружеского недопонимания. Что они дамы, чтобы на такие мелочи обращать внимание? — Присаживайся, я как раз нашёл свои лучшие строки. Пущин прогнал океан не сдерживаемых эмоций и зажёгся первоначальным желанием услышать сочинения самого Пушкина. Может это для всего мира он никто, а для него знаменитейшая знаменитость. Он поднял голову, заглянул в глаза Саши и тут же послушно присел на твёрдую кровать, приготовившись слушать всё. Пушкин был предметом восхищения и воодушевления. Все вокруг живут по порядку, написанному далеко за них, они не задумываются ни о чём, а здесь Пушкин, он не такой как они. Он протестует, ищет новую истину. Он это будущее. Какой же личностью он будет, каким знаменитым! А сейчас он читал стихотворения лишь для него, лишь для него одного и единственного! Порой поэт задумывался над написанным, а порой читал с таким энтузиазмом, словно эта истина настолько его пробирала и сносила все внутренние оковы. Со стороны сразу понятно, что в нём живёт что-то особенное, что-то своё, то что не понятно этому миру. Глаза от текста не отрывались ни на секунду. Шёпот сменялся на полу шёпот и так по кругу. Когда внутреннее рвалось так сильно он хотел кричать, ораторствовать на всё пространство, чтобы все слышали его. Боже, как бы он хотел, чтобы его слышали! Так чтение и подошло к концу, остальные старые и непривлекательные писательства не попадали даже в голову поэту. Может Пущин и услышит ещё что-то из его буквенных очертаний. Сашины глаза щипали, однако огонь горел внутри, огонь восставшего пророка. Повернувшись к Ване, Пушкин увидел лишь изредка посапывшего Пущина. Такой мирно спящий ребёнок, каким и должен быть. На мгновение поэт расстроился, что большинство его писаний не было воспринято другом. Так хотелось услышать от него одобрения, а может похвалы. Зачем? Сам Пушкин не знал, от других он такого не ожидал, другие могут не понять, не принять, а Ваня, тот чьё мнение Пушкину было бы важно знать. Может он и не слушает его, может не прислушивается, не думает над его чувствами, но он ему дорог. Близкий друг в этой учебной бездне. Свет среди такой серой темницы.

* * *

В лицее уже было темно. Стрелка общих часов указывала на шестой час. Каждый ребёнок занимался своим заданием или сидел на дополнительных занятиях, чтобы улучшить свою ситуацию. Пушкин был именно там, преподаватели только и могли мечтать и гадать, когда же он возьмётся за голову и оценит всю важность образования. Гениальность это хорошо, никто не смел в этом сомневаться, однако же в силу пройденных лет взрослый человек осознавал, что без по-настоящему хорошего образования никуда. Александра невозможно направить на путь истины, этот маленький бунтарь жил своей жизнью, для себя, в своё удовольствие и слушал только ту часть информации, которая казалась ему действительно важной. Ямб от хорея отличать только и научился. Пущин лежал на своей неудобной постели. Рассматривал и вёл счёт трещин на потолке. Дурацкое, противное занятие. Без лучшего друга было всё каким-то серым, спокойным и безжизненным. Это всего-лишь час без него, всего-то шестьдесят минут без друга... без Пушкина. Какая же однако интересная фамилия, однажды она точно будет у всех на устах. У всех? Как же так... Пущин хотел, чтобы Сашу узнали, услышали и восприняли как гения. Непревзойдённого гения! Но это означает, что его стихотворения перестанут быть только для него... Он будет читать их всем, уже не ему. Как же это? Внутри такое чувство будто сердце сжала чья-то ладонь. Сжали и нанесли пылающий удар, эта рана начала кровоточить. Как бы было хорошо, если бы всё это было только для него. Всегда! Ненароком Ваня вспомнил ту ночь, когда он испугался не на шутку реакции друга. В этом чёртовом куске рукописей было что-то такое, что потрясло Сашу. Что можно скрывать от друга? Они делились всем друг с другом, но у него всё равно нашёлся секрет, который так обязательно тщательно нужно держать при себе. В названии было упоминание о нём, о Пущине. Секрет ещё и связанный с ним. Вот ты друг какой, Пушкин! Ваня перед ним всегда гол своими мыслями и в особенности ногами. Такая глупая привычка. Решено! Нужно узнать, что так трепетно скрывает Пушкин. Они же настоящие друзья, что такого в желании знать друг друга до мельчайших деталей? Уже уверенно стоя у двери комнаты Пушкина, Ваня призадумался. Да скрывать это нечестно, по-особенному нечестно в отношении него, но ведь этот дневник такое же личное для Саши, как и сам Пущин. Что же это? Дневник это запретный плод, взяв его Пушкин ему не простит! Ваня дорожил другом больше всего на свете, он просто не может потерять ни его, ни его доверия. Как же быть? Рука так и тянется к ручке, так и хочется прочесть самое желанное произведение молодого поэта. — Надеюсь, ты простишь меня, Саша, — Ваня пробормотал эти слова как собственное разрешение. Одно мгновение и он уже у стола. Следующе и вот он открывает кожаный дневник. Ещё одно и перелистывает страницы на ту самую, роковую страницу. Раз это написано про него, значит это его стихотворения, как же вдохновитель не может знать о чём написал его поэт?

Милый друг Пущин.

Мой милый Пущин,

Надеюсь не узнаете вы ране,

Как я желал вас эти дни;

Как долго, томно

Голос ваш унылый

Я представлял,

Пытаясь избежать судьбы;

Как долго ждал порой утра,

Чтоб первым вас увидеть;

Как ждал я встречи нашей вновь

О, мой ангел шестикрылый...

Милый? Желал? Пытаясь избежать? В груди маленького лицеиста ослабла хватка, а затем и вовсе ладонь, сжимающая сердце, исчезла, испарилась. Внутри расплывалось тепло, приятный кипяток неизведанного. Душевный орган бил какой-то такт. Пущин не мог понять, что с ним, а главное из-за чего. Также он не мог понять о чём точно написал Пушкин. Он знал друга и таких слов он никогда ему не произносил. Такое молвят только если любимым. Боже, как это? Саша определённо чувствовал к Ване что-то ещё кроме дружеского понимания. Но какие это красивые строки, какие нежные, ласковые... И все они для Вани, а главное про него. Губы расплылись в такой поистине искренней улыбке. Тотчас же дневник остался открытым на столе, а след Пущина в комнате и вовсе простыл. Он вышел в коридоре, с какой-то даже появившейся одышкой, сердце не унималось. Это словно болезнь, а как она лечится? Ваня не знал и думать не хотел. Хотел он только одного, как бы не пытался совладать с собой. Наконец появился виновник всех этих ядовитых терзаний. Пушкин. Шёл так уставше и ловил всю грусть, исходящую от стен и потолка. Такое давящее место, клетка не иначе. Ваня как только увидел его сорвался с места и ринулся к другу. — Пушкин! — вскрикнул Ваня так отчаянно и отчего-то безумно. Добежав, он схватил лицо поэта, его поэта. Прижал всем телом к стене и смотрел какое-то время прямо в глаза, пытаясь отдышаться. Такие прекрасные глаза, в которые Ваня боялся смотреть. Они всегда смотрели в глубины его души, где могли прочесть абсолютно всё. Так прочти ты сейчас! Прочти, что со мной! Ответь мне, Пушкин! Зрачки увеличились и этого хватило, чтобы поддаться и неумело впиться в чужие губы. Александр совсем не мог понять, что происходит. Всё случилось так резко, что он еле как остался в сознании. Было так спокойно, и вот всё тело бьёт колючая волна. Всё дрожит. Как мало воздуха, впервые ему кажется, что он задыхается, словно забыл как дышать. Что ты сделал Ваня? Что ты так на меня смотришь? Неужели ты? Ваня... Сердце пропустило сильный удар осознания и отдалось пульсом по всякому нервному окончанию тела. Боги, Пущин... Мой ангелу подобный Пущин... Пушкин наконец совладал с собой и отстранился от лёгкого поцелуя. — Саша? — Ваня... Пушкин установил зрительный контакт с другом и как бы боясь коснуться этой желанной кожи, положил свои ладони на скулы Пущина. Парни обменивались вздохами, вместе учились дышать заново. — Только не здесь, — слова наконец встали в чёткое предложение.

* * *

Сашу мучили мысли и фантазии. Как Ваня мог так просто его поцеловать? Как можно было так быстро без единой капли сомнения ответить ему взаимностью? Он совсем не думал что ли? Сведёшь же ты меня с ума, Пущин! Мой Пущин... Как бы Саше хотелось пережить это мгновение ещё тысячу раз. Да пусть вся жизнь будет этим мгновением! На душе так странно. Он и не мог предположить, что его зарождающаяся мечта могла исполниться так скоро. Словно они упустили те долгие, невзаимные муки, недопонимание. А с другой стороны это же прекрасно! Он весь его, всей душой. От всякой мысли о Пущине, мысленного видения его перед собой в Саше всё переворачивалось. Хотелось жить снова. Лишь он не давал лицеисту погибнуть в этом, отчуждённом от всего мира, месте. Каждый скучный урок, каждое дополнительное занятие, каждое задание уже не было такой смертной тоской рядом с ним. Такой наивный, ранимый, иногда глупый Ваня. Может именно эта его глупость даёт ему право быть по-настоящему свободным даже в клетке. Если и соглашаться на авантюру, то только с ним. Как же он удивлённо смотрит, когда Пушкин совершает даже какой-то маленький проступок. Ради этого взгляда Саша пойдёт на всё. Зайти на запретную зону? С удовольствием. Спорить с Пилецким? Только оставьте Пущина в первых рядах. Выцарапать на стене их имена? Только с тобой, Ваня. Только сейчас поэт понимал, что на все безумные поступки его двигал Пущин. Всё это было для него, а так и вовсе не интересно, если он не смотрит. И как раз сейчас в его голове появилась такая идея. Её появление сопроводилось мурашками по телу и приливом азарта. Как же он хочет делать самые запретные, самые невозможно выдуманные подвиги. Вот как можно это назвать. Подвиги. Подвиги, чтобы завоевать Пущина. Может друг и поддался в океан чистых чувств, но Сашу это не остановит. Он продолжит добиваться его внимания. Взаимность это ещё не конец, он ещё сможет ощутить это особое удовольствие. Ты будешь ахать, Пущин. Ты ещё узнаешь на что я способен! Снова вечер, но уже не как в прошлый раз. Было чуть позднее, когда можно было выйти на вечернюю прогулку. Ваня только и хотел предложить Саше полюбоваться на лицейский садик, который он так любил рассматривать. Цветы всегда были наполнены жизнью и таким чудесным ароматом. В комнате друга не оказалось, а быть ему больше негде... Что он мог снова задумать? Неужто сбежать? Нет, он не настолько безумен. Пущин ещё верил в разумность друга. Рассмотрев комнату, нельзя было не заметить, что на столе всё убрано и аккуратно сложенно. И лишь одна бумажка была не в своей стопке. Взяв её в руку, юноша повертел, пытаясь разобраться. На ней были выцарапаны пером буквы. Письмо было приглашением. Приглашением на единственную существующую лазейку этого лицея. Кто же знал здание лучше, если не его заключённые? А Пушкин тем более. У Пущина участился пульс. Неужели Саша действительно решился на новый проказ? И позвал его с собой. Вот дурак! Что он творит? Что же будет? Надо было остановить его. Быстрым шагом Пущин направился к указанному месту, пытаясь изо всех сил не подать виду. Он взволнован, поражён, обескуражен. Находить неприятности Пушкин — мастер, никто и спорить не будет. Может то, что он оказывался свидетелем этих выходок, так и будоражило сейчас. Неизвестность, новая тайна. Но у всего один конец и каждый раз Пущин смотрел на Сашу, как на безумца, словно тот не в себе, словно в него кто-то вселился. Уж не ясно, то ли это удача, то ли упущение дежурства, но маленький Ваня смог проскользнуть к тайному месту, откуда неожиданно показались до боли в сердце знакомые очертания лица. — Саша, что ты творишь? — не выдержал Пущин. Прозвучало не так строго, как хотелось бы, не мог же он признаться как от этого всего у него дрожат колени. — Тише, Пущин! — грозно шикнул поэт. — Давай руку. Ничего не оставалось и протянув руку товарищу, пыльцы тут же сплелись в крепкую хватку. Такую не разбить. Саша потянул Ваню и они оказались по ту сторону лицея. Пущин быстро встал на ноги и с недоумением посмотрел на Пушкина. — Ты не ответил на мой вопрос, — Ваня начинал чувствовать подкрадавшуюся злость на друга, если они не вернутся к отбою их потерю заметят, а в том что заметят Пущин был уверен. Чтобы они не вытворяли, но переступить территорию лицея... — Я хочу тебе кое-что показать. Сойдёт за ответ? — Саша не ждал ничего более от друга, а поторопился взять его за руку. Сначало аккуратно дотрагиваясь до ладони, а затем просунул пальцы в промежутки между пальцами Пущина. Оба парня застыли и почувствовали прилив крови к щекам. И снова эта колючая волна выбила любое спокойствие. — Здесь не далеко, — пробормотал Александр, заглянув в светло-голубые глаза друга. Сам Пущин сразу же успокоил свой пыл, лучше сказать он совсем позабыл, что секунду назад протестовал Саше. И снова он смотрит в его глаза. Было похоже больше на пытку, Ваня не мог такого выдержать и с одной пыточной перевёл взгляд на другую, на их переплетённые пальцы. Губы явно были готовы расплыться, а сердце выйти из давящего пространства грудной клетки. Пока друг не успел опомниться, Пушкин дёрнул его и повёл за собой. Пущин подчинился, снова без задней мысли, без сомнений. Так сильно он доверял своему поэту, что вёл его в неизвестность. Вокруг них сплошь и рядом природа, тишина и пустое пространство. Такая необычайная свобода, недосягаемая вечность покоя. Солнце ещё не зашло полностью, своим теплом и светом оно окутывало лицеистов. Каждый из них светился так ярко, так по-особенному. По сравнению со всем миром они сейчас такие маленькие, такие незначительные. А что ждёт их в будущем? Будут ли светиться также ярко как в этот день? Взобравшись на холм, Пушкин позволил себе обернуться и остановиться. Пущин с блеском в глазах рассматривал округу, не веря, что с ними сейчас происходит. Такая красота и необычайно охватывающие ощущения. Он не испытывал такого никогда и ни с кем. Кто же ты, Пушкин? — Я решил, что будет хорошей идеей полюбоваться закатом за пределами лицея, — аккуратно прервал мысли Пушкин, медленно разомкнув их руки. — Это потрясающе, Саш! — Присаживайся. Поэт указал на постеленную им простынь. И сам же присел на один её конец, а Пущин, поняв что Саша вынес свою простынь специально для них, усмехнулся и сел на другой конец, чтобы не стеснять их обоих. Сейчас хотелось поговорить, как раньше. Как будто ничего безумного не было. — Саша, а что всё это значит? — начал Пущин, ему хотелось знать как поэт рассудит. — Я не знаю, — сам Пушкин знал ни больше Пущина. А как всё это можно понять? — При виде тебя во мне словно начинает оживать новый мир. Мне хочется чувствовать это всегда, беспромежуточно. Так хочется прикоснуться, чтобы знать о твоём существование. Иногда ты бываешь таким несбывшимся, не со мной, не здесь. А когда касаешься, я сразу забываю, что мог позволить допустить себе эту мысль. Ты не понимаешь, что это значит? Ох, если бы я знал... Ты для меня как муза, как стихотворение, как мечты и перо. Мне нравится муза, да и стихотворения мне нравятся по-особенному, — обдумав своё заключение и взвесив его справедливость, Саша решил поведать другу о своём выводе, — Ты мне нравишься, Ваня. Думаю, вот, что это значит. От этих слов даже уши Пущина покраснели и дрогнули. Впервые он слышал эти слова и полную их значимость не понимал, но как же они дёргали нити в его теле. Он не знал, что они значат, но всё его нутро отзывалось на них. Тепло капало по внутренностям. — А как же... — Ваня не мог правильно сформулировать мысль, чтобы она не казалась пошлой или оскорбительной. — Я тоже об этом думал. Если и есть любовь, то заведомо она приключается с дамой и господином. Никак иначе, — на мгновение Саша засомневался в своих ранее уверенных выводах. Как это можно было объяснить, не так Пущину, как себе. Но зачем? Если такое приключилось с ними, то не значит ли, что старые порядки и нормы рушатся? Ничего из ранее выученного не могло объяснить что с ними. Здесь что-то другое, что-то не для всех. — Не всё ли равно? Зачем мне другие, зачем мне пытаться это объяснить, если нам хорошо и без того? Разочарование нам ни к чему, — навряд ли Пушкин знал, что за разочарование может быть, но и любая мысль об этом уже наводила на тоску. — Тогда мне спокойно. Если ты так думаешь, то я уверен во всём. Я тебе верю, — с расслабленностью поддержал Ваня Пушкина. Если его поэт думал и говорил так, то и собственные мысли и речи будут идентичны. Саша всегда здраво рассуждал и говорил что-то по-настоящему успокаивающее. — Ваня, взгляни на меня, — отчаянно вдруг попросил Пушкин. Пущин устремил взор прямо на лицо Саши, удивительно покрытое румянцем. От этого зрелища и у самого юноши наливались щёки, а на языке скапливалась слюна. Поэт же смотрит так вдохновлёно, пристально. Что он хочет увидеть? Чего он добивается? Прекрати же! Внутри всё становилось одним целом и начинало биться. Отдавалось даже в кончиках пальцев. Ну зачем он его мучает?! Случилось что-то совсем непонятное. Чувство, словно Ваня закрыл глаза лишь на секунду, а к его губам уже прижимаются губы Пушкина, а сам Саша нависает сверху, закрывая уже почти севшее солнце. Поцелуи ещё одна непонятная вещь в их «дружбе». Это действие не столько осознавалось, сколько желалось. Как это происходило? Откуда было такое желание? Может Пушкин скажет ему когда-нибудь, а сейчас хотелось впиться в желанные губы сильнее. Поцелуй получался нелепым, детским. Пушкин изучал губы Пущина. Такие мягкие... До безумия мягкие. Влажные и прохладные, несмотря на то что тело юноши нагревалось с каждой секундой. Сейчас хотелось забыть обо всём существующем мире, погрузиться только в это мгновение и только Пущина видеть перед собой. Саша отстранился также резко, как и начал. Одни голубые глаза тонули в других. Самыми громкими казались вздохи в этой всемирной тишине. Если в глазах Пушкина горело целое пламя, то лицо Пущина было до невозможности смущённым и красным. Растрёпанные волосы добавляли ему такой невиновности. Если Пушкин потерян, то Пущин так чист, что можно позавидовать этой действительно детской черте. Не удержавшись Саша обнял друга в абсолютно новом объятии. Сколько бы они не обнимались до этого, но такой нежности не читалось. Александр снова уверял себя, что Пущин рядом с ним. Это не сон, не привидение, а его настоящий Ваня. Каждый физически ощутил выпуклости друг друга. Сашу ударило осознание и он отстранился, оглядывая Пущина словно опьяневшего их близостью. Но когда он сам взглянул на свои штаны, а затем на Саши, то впал в краску. Откуда этот приятный скомканный узел ниже живота? Боже, что же это... Почему это происходит? Смущаясь такого исхода, Пущин сжал ноги, что причинило дискомфорт. Саша почувствовал негодование друга. Не мог же он быть настолько невинен? Хотя это же Ваня. Он и есть само слово невинность. Сглотнув последнюю сдержанность, Саша прильнул к шее Вани, неуверенно положил ладонь на внутреннюю сторону бедра друга и отодвинул его, чтобы Пущин не причинял себе боль, которую Пушкин прекрасно понимал и считывал. Начиная обходить поцелуями такую тонкую кожу, Саша коснулся воротника Пущина и ведя медленно вниз пальцами, нащупывал пуговицы, которые без особого усилия растёгивал. Постепенно он спустился и на ключицы, Ване пришлось подчиниться сильному напору Пушкина и полностью лечь на простынь, под поэта. Все действия, все поцелую и прикосновения сводили с ума, Ваня не понимал. Не понимал, почему хочет от Пушкина ещё поцелуев, а в особенности, чтобы он прикоснулся к нему. Хотелось так прижаться к Пушкину, чтобы чувствовать всё его тепло. Саша отвлёкся, заглядывая в милые черты друга. Пущин был слишком идеален. Он добился его полностью, он весь его. Душой, телом, мыслями, желаниями. Они занимали всё пространство внутри друг друга. Мой Пущин. Оба следили за рукой Пушкина, что подкралась к ширинке. Как же Ване хотелось убежать, закрыться в своей комнате и там убиваться от стыда, но с тем же было интересно, что будет дальше. Как только пальцы Саши преодолели прикрывающую ткань, Ваня закрыл лицо руками и закинул голову, чтобы не смотреть ни на то, что под тканью, ни на Пушкина, который это увидит. Саша нежно коснулся того, до чего так аккуратно подбирался. Ему более некуда было смущаться, но сердце пропускало удар за ударом. Он видел то, о чём и не мог мечтать. Умело и быстро, он освободил своё напряжение. Совладав с мелкой дрожью в теле, Саша соединил невинность Пущина и свою, в какой-то момент, смелую и умелую натуру. Ваня почувствовал чужое, горячее соприкосновение. Он не мог представить что это, не мог поверить. Рука Пушкина приступала к своим так желанным действиям, которые тут же вырвали столько вздохов. Ваня поборол себя и открыл лицо, чтобы одним взглядом пустить сплошную дрожь по телу и прилив нового тепла. Осознав в полной мере, что знал Пушкин и как сейчас сжимал его чистоту, Ваня решил отдаться и довериться другу. Он был полностью в его власти. — Да, Пушкин, я весь твой! — забывшись пробормотал Ваня свои мимолётные мысли. Однако Саша услышал это и тут ощутил прилив запредельного удовольствие, которое расплылось по всему телу. Пущин впервые познал такое удовольствие и не мог не заметить такого прекрасного лица друга. Пушкин был прекрасен. Он и раньше знал, что душой, но сейчас смело мог сказать, что и телом, а особенно необычайными эмоциями. — А я весь твой, Пущин.