За Черной рекой

      Дня через три Крис уже вернулся к обычному течению жизни: одинокой скуке или же посиделкам со слугами, не смеющими и слова сказать в его сторону, даже когда он буквально мешался под ногами, а работа по дому не терпела отсрочек. Альберт старался хоть как-то приукрашать праздные будни оборотня различными пустяковыми заданиями.               — Прочти вот до этой закладки. Вечером я буду ждать от тебя краткий пересказ, — Вескер в своем обыкновении зашел без стука и протянул Редфилду светлый переплет.                     Граф, какого уже ожидал шофер, чтобы ехать в больницу, оглядывал человеческие очертания под одеялом и прекрасно знал, как бьется сердце парня, когда тот уже не спит. Неспешное движение потекло вдоль стены, шорох опустившейся на тумбу вещи защекотал нос волчонка, отчего он чуть не чихнул, но всеми силами постарался подавить в себе этот позыв.               — И прекрати сидеть целый день в комнате. Не нужно притворяться больным. Ты полностью здоров.                     Дверь тихо прикрылись, посеяв в воздухе что-то слишком тяжелое, чтобы Крис мог дышать полной грудью. Нет, он не будет плакать. Снова. Не хочет чувствовать, как глотку жжет от слез и безысходности, застывшей непроизнесенными проклятиями на кончике языка. Не хочет выдумывать идеальные картинки, где он хоть на секунду сможет увидеть любимую сестру среди толпы прихожан. Вескер бесчестно лгал ему, потому как Редфилд вовсе не был здоров.       Крис стал замечать, что сердце теперь не слушается его — оно каждый раз по-особенному отзывалось на неожиданное возникновение врача в радиусе, начинающемся метров с десяти, не менее. О том, когда Альберт подъезжал к дому, оборотень узнавал по ускоряющемуся пульсу, перебивающему звук мотора в барабанных перепонках. Он не мог смириться с этим, с токсичной зависимостью, вживленной под кожу и текущей в крови, словно уже не принадлежащей парню. Ученый и не подозревал об изменениях, что происходили гораздо глубже, чем требовалось ожидать. А Крис не считал нужным рассказывать о новшестве, отныне отравляющем каждую минуту существования. Вескер ещё не знал, насколько тесна стала фантомная клетка, сдерживающая юного волка. Не знал, что эксперимент вышел за рамки обычного научного объяснения, а Редфилд теперь мучается не от хронического безделия — от чего-то, что, точно неизлечимый паразит, засело внутри, между рёбрами и позвоночником.              

***

                    Вескер имел удовольствие спать в десятке гробов за те сто три года, что его плоть и дух принадлежали дьяволу, но, подобно первой жертве, он с теплой ностальгией вспоминал свой первый деревянный ящик. Сейчас же его гроб был оббит бордовым итальянским бархатом и вырезан из эбенового дерева, привезенного из самого сердца Африки. Ему не хотелось вспоминать, по чьему заказу его сделали.       Вампирам редко снились сны, а для Альберта, в мастерстве овладевшего своей нечеловеческой сущностью, это было вопиющим исключением. Мужчина задыхался под тяжелой крышкой неспокойными сновидениями, в них Спенсер восставал из вечного сна и раз за разом вонзал кол в сердце своего отпрыска. Так, как это когда-то сделал Вескер. Наверно, именно поэтому вампир ненавидел мысли о том, что нужно спать, последние несколько лет. Он не мог дать этому объяснение, потому как прекрасно помнил, как закопал свою совесть вместе с человечностью с век назад. Алекс как никто другой понимала, что они сделали. И Альберт уповал на то, что письмо дойдет до нее в срок, а вампирша в скором времени навестит их поместье. Не хотелось вспоминать, чьи портреты, ранее развешенные по всему дому, теперь пылились так же, как и его гроб, обвитый массивными серебряными цепями.       Вескер заприметил, что что-то изменилось еще до открытия глаз. Деревянная крышка осторожно отодвинулась в сторону, являя миру скептически настроенное лицо ученого. Он не любил, когда кто-то стоял над душой во время его пробуждения, и Экселла отлично была осведомлена об этом. Пшеничные волосы разбросались в разные стороны из привычной педантичной укладки, а голубые глаза, не скрытые очками, остро разглядывали сейчас ужасно раздражающую девичью ухмылку.               — С добрым утром, Берти, — уголки ее губ подпрыгнули ещё выше в ответ на недовольно сохмуренное лицо. — Знаешь какой сегодня день?               — Удиви меня, — он все еще лежал в бархатной обивке, косясь на девушку, сидящую подле него и деловито опирающуюся локтем на бортик гроба. — Подай.                     Он указал на полку неподалеку, где были очки, не сводя сосредоточенный прищур с серебрящихся неприкрытой похотью радужек. Джионне вспорхнула невесомой бабочкой, вынуждая Вескера прокатиться взглядом по ее намеренно подчеркнутым изгибам, едва прикрытым ночной сорочкой.       Девушка останавливается на полпути, босой ногой очерчивая полукруг, точно стену, через которую Альберт не сможет до нее добраться, чтобы сомкнуть длинные пальцы на тонкой шее. Золотистая дужка царапает ее подбородок, переходит к уголку губ, дразняще прикусывается зубами, пока светлая бровь ошарашенно выгибается от непростительной дерзости вампирши.               — Чего ты хочешь от меня, Экселла? — спросил он твердо, но без грубости, привставая на предплечьях и по привычке потирая переносицу, где очков не оказывается.                     Белые колени, задирая подол платья, опускаются на холодный пол ещё одной потайной комнаты, напоминающей больше склеп, сырой и освещаемый догорающими восковыми свечами. Экселла не спешит отдавать мужчине его вещь, смотрит с вызовом, наклоняясь ближе.               — Так вот, сегодня прекрасный день для того, чтобы закатить небольшой пир в Гленсайд-Холле. На моем спектакле полный аншлаг, выберем из толпы моих самых отчаянных поклонников, — ее оголенная шея нарочито вытянулась напротив Альберта, намекая на то, что вампирша была готова отдать достаточно, чтобы заполучить дорогостоящее согласие, — самое сладкое, так уж и быть, отдам тебе.                     Граф словно бы позволяет дьяволице в молочном шелке взять вверх, когда она почти касается его груди своей. Однако девушка не успевает и вздохнуть, как на ее горле крепко смыкается чужая ладонь.               — Разве тебе было мало того, что ты устроила в Лондоне? — заговорщицкий шепот обжигает ушную раковину, Альберт тянет ее хрупкую шейку на себя, отчего Экселле приходится уцепиться в бортик гроба свободной рукой.                     Палец вампира небрежно оттягивает лямку ночного платья, освобождая женскую грудь ещё более того откровенного вида, с каким Джионне явилась к нему. Его веселит хищный оскал девушки, попавшей в ловушку.               — Умеренность никогда не была твоей сильной стороной.                     Вескер берет не то, что она дает — то, что пожелает он сам. Глаза Альберта стекленеют, наливаясь алым огнем, разгорающимся словно в чистом кислороде. Ранее человеческие клыки удлиняются, заостряясь до готовности разрывать кожу и причинять жертве наибольшие мучения. Сейчас мужчина не в том духе, чтобы потакать вампирше, бесстыдно заявившейся на его территорию и выдвигающей подобные сомнительные предложения. Вескер впивается в одну из пышных грудей, все ещё лишая незваную гостью возможности дышать. Он не обращает внимания на сдавленный писк и тщетные попытки вырваться, выхватывает свои очки из маленькой руки.       Наконец до головокружения опустошенная девушка отлетает на пол, потерянно смотрит на вампира, уже надевшего очки и неторопливо смахивающего капли крови с нижней губы.               — Ты ранишь мое сердце, Альберт, — в ее надломленном голосе сквозит обида, она ладонью прижимает место укуса — боль, на удивление, все ещё продолжается, а рана затягивается не моментально, как того требует вампирская регенерация.               — У тебя его нет.                     Вескера не заботит очевидно оскорбленная реакция Экселлы, он встает и уже порывается уйти. Джионне допустила огромную ошибку, оказавшись первой, кого Альберт увидел после пробуждения.               — Что ты…               — У меня нет ни времени, ни желания слушать твои жалобы. Мне нужно в госпиталь, — бросает он через спину, отчего девушка ещё больше тушуется. Вампирша поднимается, собирает полы платья в складки и сжимает с ужасной силой, будто представляя вместо них драгоценные очки Вескера.               — Надеюсь, ты подхватишь там смертельную заразу и больше не будешь отравлять мне жизнь, — они оба знали, что этого не случится, однако Экселла нуждалась в том, чтобы выпустить пар.                     Стоя уже посреди покоев, врач устремляет взгляд на окровавленную девичью ночнушку. Крошечные морщинки тонким веером расползаются вокруг глаз, а уголок рта неумолимо приподнимается выше. Это звучало так же глупо, как определенные сроки, что выделял каждый военный стратег на захват чужих территорий.               — Можешь идти на все четыре стороны, — Вескер театрально махнул рукой в направлении выхода, точно это он играл в спектаклях так часто, как люди ели хлеб на завтрак. — Не делай вид, будто я отчаянно нуждаюсь в твоей компании.                     Актриса проходит через раскрытые книжные стеллажи в комнату с ранимо поджатыми губами цвета ещё созревающего персика. Их с Альбертом сосуществование имело странные, витиеватые корни, уходящие глубоко в конец девятнадцатого века. Тогда голоса людей звучали тише, овации из зала опьяняли крепче уже тёплого кларета, налитого за кулисами в честь премьеры, а солнце только нежно оглаживало лицо вместо того, чтоб оставлять прожженные вплоть до мышц и сухожилий рытвины.               — Если я уйду, ты останешься один.                     Девушка отступает на шаг назад, когда лорд начинает нарочито медленно приближаться, взглядом смакуя каждое изменение в настороженном напряжении Экселлы. Она чувствует, как ее ноги приковываются к земле, а ранее спазмированный рот растерянно раскрывается в ответ на обжигающее, тягучее прикосновение длинных пальцев к девичьей щеке. Вампирше кажется, ещё секунда, и он свернет ей шею — именно это говорили внимательно сощуренные глаза, горящие красным и отчетливо видимые через смолистое стекло. Мужчина наклоняется, едва касаясь губами мочки уха Джионне, а его рука смещается книзу, аккуратно обхватывает нижнюю челюсть так, чтобы девушка не могла отвести взора.               — Не испытывай мое терпение. Я не желаю читать в утренней газете о твоих похождениях, — одним легким резким движением ученый поворачивает ее голову в сторону, после одаривает актрису снисходительной ухмылкой. — А теперь иди. Мне нужно одеться.                     Экселла в расстроенных чувствах хлопает дверью, наверняка будит этим Криса, спящего в соседней комнате. Вескер не пытается в эту минуту прислушиваться к тому, насколько ровное дыхание у юноши за стенкой, он в задумчивости запрокидывает голову, проводя пятерней меж светлых, отливающих золотом волос, чуть растрепавшихся спереди после продолжительного сна. Смотрит на колокольчик, по звону которого должен будет незамедлительно прийти Пирс, но пока не звонит в него, находит на столе блокнот и делает заметку.                     От укуса регенерация вампира замедляется.                     Немного погодя исследователь добавляет крупными буквами, жирно обводя написанное:                     Увеличить вечернюю дозу вербены. До побочных эффектов.                     После ухода Джионне ощущение терпкой меланхолии отдавало горечью на кончике языка. Мужчина старался выбросить скверные мысли из головы, однако фраза, словно бы даже сказанная невзначай, засела между блестящими розовыми извилинами.                     Если я уйду, ты останешься один.                     Девушка никогда не была центром вселенной для Вескера, но ее взбалмошная компания стала столь привычной, что Альберт и не подумывал о том, что в один момент Джионне, эта настырная и характерная девица, может покинуть его окружение. После того, как Спенсер больше не являлся саднящей занозой в их пальцах, Алекс все же покинула его, сбросив на шею врача юную вампиршу, безрезультатно вздыхающую по старшей Вескер. Альберт знал — он лишь фальшивая замена сестры, но это не трогало его настолько, чтобы впустую тратить время на эмоциональные размышления. Во всяком случае, мужчина был потребителем, а не поставщиком, этого было достаточно.       То, чем пугают молодых людей и чего оправданно боятся престарелые. То, что не обходит стороной и бессмертных, отдавших свои души дьяволу за вечную жизнь, больше похожую на проклятье. Одиночество. Оно, точно термит, оттачивающий дерево, пожирает изнутри, будь ты в оживленном зале театра или посреди арктической пустоши, куда не ступала нога человека. Теперь Вескер раздумывал, почему же он ничего не ответил Джионне на то громкое заявление.       Пирс пришел по первому звонку с уже приготовленной одеждой для выхода лорда. За время службы в Гленсайд-Холле Ниванс привык к очкам, скрывающим глаза, к кратковременным провалам памяти и тому, что он почему-то не задумывался, поужинал ли Его Сиятельство приготовленным Барри ягненком, но к парнишке, в неволе проводящему здесь свое время, камердинер все не мог привыкнуть.       Белая рубашка оказывается на Вескере, Пирс, как всегда собранный, застегивает сделанные на заказ золотые запонки на рукавах господина. Слуга, обыкновенно смотрящий в пол, почему-то отвлекается, ловя на себе погруженный в раздумья взор. Альберт должен был быть слеп, чтобы не видеть, что Крис доверяет Нивансу почти наравне с Джилл. Это становилось интересным субстратом для дальнейших реакций и хорошим рычагом воздействия на оборотня.               — Чем Крис занимается в мое отсутствие?                     Лицо камердинера тотчас изменилось так, будто он собирался рассказывать о чем-то запрещенном, подпольно проводимом в поместье без ведома графа. Вескер, конечно, в общих чертах понимал, чем Редфилд может заниматься, однако секундное замешательство Ниванса заинтересовало исследователя.       Тонкое стекло не было помехой в использовании разветвления хирургии, препарирующей людской мозг — не для Альберта. Его начинало раздражать поведение волчонка, объявившего бойкот не кому-то либо, а самому Вескеру. Пускай поначалу он выбрал выжидательную тактику, на пошедший уже третий день мужское терпение заканчивалось. Сегодня вампир собирался вернуться раньше, чтобы застать оборотня не лежащим в постели и не симулирующим глубокую усталость.               — Так что он делает, пока меня нет? — вопрос, подкрепленный гипнозом, пощипывающим белое вещество, звучит уже настойчивее, когда Пирс замирает с господским пиджаком в руках.                     Молодой человек по пунктам рассказывает, что и когда мальчишка делал эти дни. Получив желаемое, вампир остается удовлетворен, точно по щелчку пальцев возвращает управление разумом Пирсу, как ни в чем ни бывало продолжившему одевать на лорда верхнюю одежду.       Каблук кожаной обуви неспешно постукивает о брусчатку, ещё не высохшую от сошедшей с травы росы. Карлос услужливо открывает дверь машины, запуская Альберта в дорого сшитый салон, ещё пахнущий заводским душком — «Серебряный призрак» запал в самое сердце, когда Вескеру случилось побывать на выставке лучших автомобилей. Напоследок мужчина ненароком бросает взгляд на окно своего пленника. Он знает, что Крис наверняка, уже заслышав звук мотора, побежал к окну, конечно же, стараясь остаться незамеченным. Он знает, что сегодня застанет Редфилда врасплох, наблюдая за шторой, ещё чуть раскачивающейся от неуклюже нерассчитанного движения.       Пациенты не радуют врача новым клиническим случаем или хорошей динамикой: даже при наличии денег достать достаточно лекарств, антисептиков и расходных материалов становится проблематично, что сказывается на состоянии больных. Вескер не был бы собой, если б не использовал свое положение и имеющиеся ресурсы с максимальным коэффициентом полезного действия. Умирающим нечего терять, укол-другой экспериментальной сыворотки не делал их бессмертными и не даровал лишние минуты жизни, потому как ученый параллельно работал над далеко не одним медикаментом. Медицина постепенно двигалась вперед и развивалась, а он являлся одним из тех, кто двигал и развивал ее, засиживаясь до поздна в лаборатории или же случайно подмечая у пациента неоднозначный симптом.               — Давай без твоих затянутых прелюдий, Вескер — это не считалось дерзостью в их взаимоотношениях, поэтому девушка в белом халате с протянутым оголенным запястьем в ожидании глядела на своего наставника, ухмыляющегося так, словно он собирался сейчас не кормиться, а вытащить из себя неприличную искрометную шутку.               — Сегодня твоя щедрость не знает границ, — лаборант предусмотрительно сидит на стуле, чтобы вампиру не пришлось ловить ее, если вдруг головокружение станет настолько невыносимым. — Донорство — благородное дело, — короткий мужской смешок тонет в сдавленном женском всхлипе, когда клыки вонзаются в пульсирующую артерию на руке.                     Закончив этот непродолжительный ритуал, Альберт распарывает собственное запястье попавшими под руку ножницами, возносит кисть над подчиненной, давая нескольким каплям окрасить ее язык в кровавый красный. Укус, оставленный мгновение назад, тут же затягивается, пока девушка прикрывает глаза с несвойственным для местных жителей, более узким разрезом.               — Признаться честно, мне по вкусу наши сделки, Ада, — врач берет со штатива пробирку, собирая немного своей крови для исследований Вонг. Такой обмен жидкостями был ценен для обеих сторон договора.                     Вескер покидает лабораторию, а вместе с ней и больницу, когда солнце ещё стоит высоко на горизонте. Пить кровь два раза за сутки — роскошь для вампира, приучившего себя питаться раз в несколько дней. Поэтому легкая эйфория, смешанная с нетерпением, закипала внутри перед запланированной разминкой. Запланированной для Вескера, но не для ни о чем не подозревающего Криса.