За Черной рекой

      Когда Редфилд вновь вынырнул из беспокойного сна, комната плыла перед глазами, а боль чуть притупилась, из-за чего он сделал вывод, что ему вкололи морфин. Казалось, слух подводил волчонка — Крис слышал мелодию, тревожную и все не прекращающуюся, настырно щекочущую мозг. Парень не знал, какое сейчас время суток: шторы были плотно задернуты, чтобы лишний раз не тревожить и так расшатанную нервную систему оборотня. Он не раздумывал над тем, кто играет эту необычную музыку, но поднимался, точно его бок не был накануне разорван серебряными пулями, а голова не кружилась от наркотика, текущего по венам.       Ноги, точно по магической указке, нехотя следуют к двери, волчонок припадает лицом к лакированному дереву, как будто оно поможет преодолеть силу земного притяжения, что так рьяно силилась придавить Редфилда к ковру. Позолоченная ручка выскальзывает из пальцев, но тем не менее поддается, открывая вид на в обыкновении запертую дверь в графские покои, которые сейчас волновали Криса не так сильно, как музыка — парень не мог и помышлять, что в этом доме может звучать что-то более мелодичное, чем звон посуды или дразнящий лай добермана.       Каждый шаг — мягкая вата, набитая осколками стекла, каждый вдох — многотонная тяжесть, выдавливающая воздух из пузырчатых бронхиол. Он не задумывался, каких сил ему стоило спуститься с лестницы, пересечь холл и зайти в приоткрытую дверь гостиной. Ведомый не одними лишь звуками, но ощущениями, влекущими волчонка к источнику, излучающему необъяснимо примагничивающую силу, он уже понимал, кто играл на рояле эту тоскливую, неторопливую в своем напряжении музыку.       Крис думает, что Альберт, сейчас занятый клавишами, вряд ли удостоит его своим вниманием, однако вампир тут же приподнимает глаза, хмуро озираясь на парня, словно тот выглядит здесь, в эту минуту, чрезвычайно неуместно. Длинные белесые пальцы не останавливаются, но двигаются с большим напором, будто Вескер в любой момент продавит черно-белые детали до красноречивого хруста. Рука оборотня непроизвольно придерживает бок, точно оттуда так и норовят вылезти наружу органы, сжавшиеся от холодности чужих дымчатых линз.       Редфилд подходит ближе, нижние конечности уже едва поддерживают парня в пространстве — ему совершенно плевать, что он мажет не самыми стерильными подушечками пальцев по начисто отполированному инструменту в поисках опоры и как сейчас выглядит со стороны.               — Возвращайся в постель, Кристофер, — громогласно звучит где-то на окраине сознания, и тот, чье имя было произнесено так строго и однозначно, с трудом открывает ненадолго прикрытые веки, чтобы в следующее мгновение просветления увидеть перед собой вампира, теперь не играющего, а возвышающегося над Крисом нереальной потусторонней материей.                     Волчонок и в мыслях не думает о том, чтобы последовать повелению графа — ему уже физически не хватит сил пройти и метра самостоятельно. Стойкая вязкая пульсация больше не локализуется в одном месте, ведь Редфилду чудится, что каждая клеточка его тела охвачена хворью, смертельной, послойно разъедающей оболочки мозга вплоть до белого вещества, нашинкованного охотничьим ножом. И всему виной он, бледный как смерть, холодный как камень в весенней ночи, непостижимый в своей мятежной натуре ученого, что так неотступно пытается сделать из запуганной скалящейся дворняги породистого сторожевого пса.       Мелодия уже не звучит в реальности — лишь остаточно в голове парня. Момент, когда Альберт наконец встал из-за инструмента и подошел к Крису так близко, чтобы оборотень ощущал усилившееся не по своей воле сердцебиение, размылился в памяти или же остался за пределами человеческой скорости передвижения. Быть может, от необъяснимой целебной ауры вампира организму Редфилда и правда стало легче, но наркотики тупили все ощущения и способность критически оценивать собственное состояние.       Воля трещит по швам постепенно, обнажая вылезающие нитки, слоящиеся тонким волокном, когда у тебя забирают свободу, без замка запирая в четырех стенах. Гордость стекается в тугой ком, застрявший в горле, и начинает крошиться, когда ты вынужден приходить за помощью к тому, кто вонзает шприц с экспериментальной сывороткой тебе в спину и простреливает живот так, что серебро ядом распространяется внутри, образуя фантомные гнойники, которые не берутся обычно со всем справляющейся волчьей регенерацией. Порочный замкнутый круг, где змея заглатывает свой хвост, не видя другого выхода.       Вескер смотрит на болезненно ссутулившуюся фигуру, все еще придерживающуюся за рояль, сверху вниз, Крис мажет затуманенным взглядом по щеке точно пощечиной, конечно же, фантазийной и существующей лишь в разгоряченном воображении парня. Тело оборотня всеми силами старается не упасть на пол или на вампира, будто уже готового к тому, что его подопытный потеряет равновесие. Волчонок, впивающийся глазами в лицо графа, вдруг чувствует, как рука врача отнимает ладонь парня от повязки в месте раны, Крис заторможенно перемещает зрачки к месту соприкосновения чужих пальцев и его напряженного согнутого запястья, пару раз странно моргает, приоткрывая рот, чтобы глотнуть несколько маленьких порций воздуха. Красное пятно окрашивает не только белую марлю, но и нервно подрагивающие фаланги Редфилда, растерянно протягивающиеся к Вескеру. Ноги находят свой предел и подкашиваются так, что точка опоры перемещается с музыкального инструмента на предплечья исследователя, не дающего юноше свалиться окончательно.               — Решил испортить все мои рубашки? — Крис смотрит на кровавый отпечаток ладони, который он оставил на белоснежной ткани, затем на Альберта, поджавшего губы в обеспокоенную линию, не сходящуюся с недовольным тоном вопроса. — Только не теряй сознание, волчонок.                     Граф помогает парню дойти до дивана, укладывает его на спину и зовёт прислугу: первая на зов окликается Джилл, которая шокированно начинает глазеть то на общий вид Криса, на каком были лишь фланелевые кальсоны и ночная сорочка, то на расползающееся пятно крови, что оборотень прикрывал рукой. Вескер дает девушке указания нарочито громко, дабы это вывело ее из оцепенения, Валентайн приносит нитки, иголку, спирт, новые материалы для повязки и ещё некоторые склянки так скоро, как может, после удаляется по просьбе Альберта.       Мутная пелена накрывала способность соображать здраво, однако даже так Редфилд испытывал на себе способность ловить самые яркие отголоски эмоций вампира. И каждый раз, когда боль прорывалась сквозь границу, хаотично очерченную морфином, он норовил схватить врача за руку, что получалось совсем ненадолго, потому как граф грозился привязать его ладони. Крис ощущал необъяснимый страх Вескера, накладывающего стежок за стежком на рану с разошедшимися швами из-за того, что юноша решил нарушить постельный режим. Ничто не могло выдать истинные эмоции вампира, брови были сосредоточенно неподвижны, а желваки застыли тугими мускулами. Но Редфилд даже спустя некоторое время словно чувствовал послевкусие чужого сознания, непроизвольно всосавшегося через кончики пальцев.       Рана заживала гораздо хуже, чем планировалось, а Альберт ненавидел, когда что-то идет не по плану. Он должен был держать под контролем все от и до, но это оказалось невозможным, ведь сейчас Крис, весь бледный, в поту, смотрел на своего мучителя, неподвижно стоящего в изголовье дивана, донельзя стеклянным взглядом, точно прощающимся с жизнью. Волчонок не мог умереть сейчас, потому что Вескер не мог позволить себе такую роскошь, как потеря незаменимого подопытного. Сжимая челюсть, лорд присаживается в ногах оборотня, несколько минут буравит парня глазами в ответ, после чего, делая глубокий, чуть раздраженны вдох, осторожно кладет ладонь в месте, где была наложена повязка. В чертах вампира затаивается не брезгливость, но странная неловкость, от которой Вескер теперь смотрит в диаметрально противоположную сторону от Криса. Альберту не кажется это чем-то вопиющим, однако однозначно выходящим за рамки традиционных методов лечения болезней. Скулы вампира напрягаются, как только пальцы Редфилда цепляются за прохладную кисть, почему-то излучающую приятный жар в области свежего шва. Парень в забытье облегчения пытается вдавить руку графа глубже, но Вескер не дает ему это сделать, зная, что так только навредит ране.               — Успокойся, я никуда не ухожу, — Альберт предупредительно сжимает ладонь волчонка, возвращая того в действительность.               — Не уходи, — мольба вырывается изо рта с потрескавшимися сухими уголками, и Вескер ещё долго держит в голове это непривычно неформальное обращение «на ты», так нескладно прозвучавшее в тишине гостиной. И он не уходит, ждет, пока Крис перестанет дрожать, как от холода, и уснет.                     Грудная клетка Редфилда уже мерно вздымалась, когда со стороны входной двери донеслись звуки, знаменующие возвращение актрисы. Фаланги чуть соскользнули с обложки книги, в которую погрузился врач, пока Крис не мог уснуть и мелко дрожал под тяжестью руки Вескера, все еще крепко зажатой в тисках юноши. Мужчина незамедлительно почуял металлический запах, вмиг наполнивший не только холл, но и помещение, в котором он сидел. Книга окончательно захлопнулась, когда Альберт начал прикидывать, скольких осушила его горе-спутница и как быстро весть об этом разлетится в округе Йоркшира.       Девушка проходит в гостиную, вовсе не ожидая увидеть эту картину, ее лицо искажается крайним замешательством, а бархатная сумочка в руках прислоняется к груди. — Я, кажется, тут лишняя? — она аккуратно прикрывает рот, едва скрывая растерянный смешок.       Хоть вампирша и говорила негромко, Альберт сначала проверяет, не проснулся ли волчонок, после устремляя на девушку гневный взгляд, вызывающий с ее стороны только ещё большую насмешку.               — Я не вижу здесь ничего смешного, — цедит граф, мысленно испепеляя чересчур развеселившуюся Джионне.                     Он не задумывался, как это может выглядеть со стороны, однако сейчас, когда наглая улыбка не сползала с девичьих губ, а под ладонью отчетливо пульсировало тело оборотня, Вескеру захотелось оставить Криса и на клыках объяснить Экселле, как подобные ухмылки в его сторону могут попортить ее пребывание здесь.               — Это очень даже забавно, — наигранная тоска звучит в голосе вампирши, подходящей к дивану и неожиданно опускающейся в ноги графу, непроницаемо изучающему серебристые глаза, в каких разгорался голодный огонек — и нет, она выпила достаточно крови, чтобы ей хватило на пару дней. — Ты уже чуть ли не спишь со своей больной собачонкой. Тебе нужно отвлечься. И я как никто другой знаю, как.                     У Вескера не было настроения на все то, чего хотела от него Экселла. Мужчина ухватил тонкое запястье, когда ее ручка почти дотянулась до ширинки брюк, точно она намеревалась отсосать ему прямо тут, рядом с беспокойно посапывающим Крисом. Однако Альберту и правда нужно было выпустить пар, поэтому врач мог отыграться на Джионне, так слепо подставляющейся под его чешущиеся руки.               — Поднимайся к себе, я зайду чуть позже, — ей достаточно одной фразы, чтоб тотчас засиять от предвкушения и отлипнуть от графа, уже перенаправившего свое внимание на оборотня.                     Решение наконец оставить Криса одного спеет не сразу, но выровнявшееся дыхание и больше не скатывающийся гроздьями пот убеждают Вескера в том, что Редфилду действительно помогает его прикосновение. Этот факт лишь укреплял веру ученого в возможность взятия полного контроля над оборотнем, от чего внутри Альберта бурлили непрекращающиеся думы о все новых экспериментах и методах наблюдения над испытуемым. Жизнь даже становилась на пару тонов ярче, когда в ней появлялся смысл. И Крис Редфилд был избран стать этим смыслом. Но ему вовсе не повезло.       Вампиры не могли болеть — только если душой, что было далеко не редкостью. Однако что-то похожее на краткосрочную и спонтанную мигрень все же преследовало Вескера в последние несколько недель. Они начали прогрессировать, когда вербена, ранее используемая Альбертом лишь для испытаний на других, стала приниматься им самим. Испокон веков существовали люди, вырабатывающие у себя толерантность к ядам путем их дозированного, постепенно увеличивающегося приема. Она не убивала, но ослабляла вампиров, и Вескер рискнул, начав принимать по капле ее раствора каждый день. Но он совсем не ожидал, что его укус будет заживать на вампире чуть дольше, чем обычно, когда даже спустя пару минут на груди Экселлы не затянулась ранка. А врач любил доводить все дела до конца, поэтому уже шел в комнату девушки.       Джионне чуть расстраивается, когда Альберт переходит к сути без прелюдий, наконец расстегивая пряжку ремня и присаживаясь на кровать, что сегодня останется заправленной. Он поглаживает актрису по щеке, говорит скользких слов ровно столько, чтобы вампирша поскорее заняла свой рот чем-то весомее, чем пустая ее болтовня. Голова Экселлы проходит слишком большую амплитуду, чтобы это можно было принять за согласный кивок в ответ на глухой мужской стон. Джионне хочет глотнуть лишнего воздуха, но она должна ощутить, что значит отбирать кислород у Вескера, зачем-то пообещавшему Алекс присматривать за ее театральной шлюхой. Как ни удивительно, на груди вампирши остался небольшой шрам, о котором Вескер обязательно напишет в записной книжке чуть позже, когда закончит выбивать из чужой черепной коробки дурь.              

***

              — Хороший мальчик, — слышит парень под ухом, все еще находясь в полудреме, однако произнесенные слова могли принадлежать лишь одному мужчине, от осознания чего Редфилд силится открыть глаза, что у него получается далеко не сразу. Щеку обдает что-то влажное, быстро оставляющее неприятно холодеющий мокрый след, и Крис тотчас просыпается.                     Было очень странно, что волчонок хоть на секунду задумался, что данным прозвищем Вескер мог обращаться к нему, потому как Уилли, радостно виляющему хвостом и приветствующему таким образом пробудившегося, как никому другому подходила эта кличка.               — Уилли, ко мне, — пес старательно вылизывал лицо парнишки, чему Альберт хотел помешать.               — Все нормально, — тихо говорит Крис, пытаясь подавить улыбку и несмело ловя на себе изучающую пару глаз за очками.                     Криса, на удивление, одаривают легким одобрительным кивком, и он с чистой совестью продолжает ласкать собаку. Краем зрения оборотень замечает, что все еще лежит в гостиной, хотя обычно оказывался перенесенным в свою комнату. Воспоминания о прошлом вечере возвращаются постепенно: дымка перед глазами, волнующая музыка и Вескер с кровавым пятном на рубашке. Однако, когда в мыслях всплывают собственные ощущения, Крису становится не по себе. Вкус чужого страха точно застыл на языке, и вряд ли мог бы смыться стаканом воды. Редфилд вновь видел перед собой напряженное лицо графа и невольное взаимодействие их рук, со стороны выглядевшее наверняка еще противоречивее, чем на самом деле. Альберт мог не делать этого, оставив парня наедине с болью, но ученый и правда сделал все, чтобы помочь пленнику успокоиться и отдохнуть. Нет, это никак не должно было возвышать Вескера в глазах Редфилда, по крайней мере, оборотень старался не думать о том, что в вампире осталось что-то человеческое.               — Почему вчера была кровь? — Крис на мгновение задумался, как Вескер реагирует на запах его крови.               — Потому что ты самовольно решил, что можно без моего разрешения вставать с кровати, — оборотень хотел честный ответ — получил. Ему стало так стыдно, что на этом вопросы закончились.                     То, что врач хотел испытать Криса в волчьем превращении, не оправдывало его радикальные методы, состоящие в этом случае из охотничьего ружья и серебряных пуль. И если красота требует жертв, то исследования доктора Вескера требовали пару лишних жизней и руководство по выживанию. У Редфилда возникало двоякое ощущение: верхняя часть тела безбожно ныла, и в этом был повинен никто иной как вампир, вчера подстреливший парня, а сегодня снова латающий ему раны с загадочным лицом, будто все так и задумывалось.       События вчерашнего вечера вспыхивают синим пламенем, когда ладонь графа опускается на пылающий лоб Криса. По светлым нахмуренным бровям юноша понял, что температура не опускалась. Альберт выглядел озабоченным, и от мимолетного касания волчонок уловил тягучую досаду, прятавшуюся в глазах, которых Редфилд видеть не мог. Нет, ученый ни за что не допустит, чтобы Крис испустил дух — по крайней мере, парень очень надеялся на это.       Микстура за микстурой наливалась в ложку и исчезала у оборотня во рту, однако шкала на ртутном градуснике все отказывалась снижаться, а Вескер то забывался, ходил туда-сюда по гостиной, то вставал у окна и нарочито долго разглядывал, вероятно, что-то более привлекательное, чем нездоровый мальчишка, следящий за каждой переменой в его настроении.       Непредсказуемость вампира проявлялась по-разному, но, когда он сел за рояль, волчонок удивился. Крис имел возможность разглядеть утонченный профиль аристократа, кажется, ставшего более расслабленным, как только его длинные пальцы опробовали первые ноты на ощупь. Если бы Редфилд ненадолго закрыл глаза, он бы, несомненно, сказал, что находится не в Гленсайд-Холле, а в Лондонской консерватории, ну, по крайней мере, у Криса складывалось такое впечатление из рассказов уличных пройдох, захаживающих на их семейную ферму. Эту же мелодию Альберт играл и вчера, когда парень, чуть ли не падая, оборвал священное уединение лорда.               — Ты слышал это ранее? — наконец закрыв крышку инструмента, граф решает заговорить с волчонком впервые за несколько часов.               — Нет, — отвечает Крис и ему тут же становится не по себе за свою невежественность.               — Это «Лунная соната». Бетховена, — цепкий взгляд устремляется на парня, будто тот должен был вскочить и непременно записать сказанное. Редфилд внимательно наблюдал за вампиром, застывшим над прикрытыми клавишами и боялся пошевелиться, словно тогда Вескер, неожиданно заговоривший на отвлеченную тему, тотчас выйдет из комнаты в оскорбленных чувствах.               — Красивая.               — Красивая? — по комнате разлетелись льдистая усмешка, вряд ли отличающаяся добродушностью. — Красивой может быть состоятельная девушка, а эта соната — непостижимо глубокая, как бездна между рабом и его хозяином.                     Это было первое откровение Вескера, выходящее за пределы будничных «как твое самочувствие» и «тебе нужно поесть», но и оно кольнуло Криса, потому как сравнение, приведенное Альбертом в пример, отзывалось в парне так живо, словно граф нарочно подбирал слова, прицельно указывающие Редфилду на его место в этом доме. И разве мог он обижаться на то, что масло назвали маслом, когда у него были проблемы серьезнее, непрерывно пульсирующие в боку.       От мужчины в темных очках всегда веяло холодом, однако мало кто знал, что, когда на Вескера не глазела пара любопытных глаз, его аура на пару градусов теплела. Крис не верил, что в том, кто на протяжении часов сидел с ним, прижимая чудотворящую руку поверх раны, не осталось ни капли человеческого. Незримая связь затягивала ошейник на шее волчонка все туже, однако он мог лишь ждать, когда доступ к кислороду перекроется насовсем, чужой рукой с драгоценным кольцом.