Deep

      — Я сегодня рисовала дракона! — Малышка Джихен взмахивает руками с приборами, но заметив на себе осуждающий взгляд своей матери, выравнивается на стуле и возвращает руки на место. Ким лишь смеется от этого и с интересом кивает, подогревая желание девочки рассказать абсолютно все, что случилось за день.              — Какого цвета он был?              — Зеленый, большой! Хочешь покажу? — Девочка тянется к краю стула, чтобы слезть, но останавливается из-за недовольного бормотания матери.       — Джихен, сначала поешь, потом покажешь все папе. — Женщина вскидывает недовольно бровью, а девочка нехотя останавливается, поджимая губы.       — Я обязательно посмотрю на твоего дракона, — Намджун мягко поглаживает рядом сидящую девочку по голове и мягко улыбается, поднося к губам бокал вина.       Теплая атмосфера царит на протяжение всего ужина. Пока мама на ужине была для дочери главным врагом из-за вечных призывов к соблюдению этикета и правил приличия за столом, отец казался архангелом Михаилом, спустившимся с небес, чтобы спасти ее от злого демона. От большого зеленого дракона с растущим животом.       — Чего задержался? — голос его жены раздается чуть приглушенно, когда она выходит следом, мягко захлопывая за собой дверь.       Он затягивается, выдыхает дым в ночной воздух.       — День рождения знакомого, — наконец отвечает он, наклоняя голову, чтобы взглянуть на неё. — Я говорил тебе о нем.       — Ты говорил, — она не спрашивает, не упрекает. Лишь наблюдает за ним, оценивая. — Устал?       — Бывает и хуже, — легко отвечает он, глядя на огонёк сигареты. Женщина садится в кресло напротив, укладывая ладони на плетеные подлокотники.       — Она будет думать, что ты спаситель, а я — душегубица.       — Может, так и есть? — Ким усмехается, потирая левое плечо. Она замечает этот жест, но ничего не говорит. Никогда не говорила. Возможно, просто не находила подходящего момента, возможно, не хотела лишний раз касаться прошлого.       Молчание между ними не тяготит. Оно укрывает, даёт возможность отдышаться.       Ким читает сказку Джихен на ночь. Что-то обязательно связанное с драконами. Он ждет не дождется, когда она достигнет нужного возраста, чтобы она сама начала читать цикл книг «песнь льда и пламени». Она бы точно была сейчас его самой верной фанаткой. Поцелует в лоб, выключит свет и пожелает спокойной ночи, а затем спустится вниз, в гостиную. Откроет граммофон и поставит «Hope There's Someone» на виниле. Шумоизоляция по всему дому препятствовала возникновению звуков из даже соседних комнат. Все было сделано в угоду комфорту его семьи. Которые сейчас были для него центром вселенной.       Но даже так, прослушивая будто заевшую мелодию на повторе, он иногда вспоминал Рио, которого вряд ли уже когда-либо сможет вернуть. Хотя, было бы желание – они бы непременно увиделись, но насколько это надо им обоим? Насколько нужно возвращаться в прошлое, снова вонзая друг в друга клинки непонимания действий друг друга. Насколько нужно опять чувствовать что-то, что будет выходить за рамки уже полюбившейся стабильности?       «Если я упаду к его ногам сегодня, позволит ли он мне положить голову на подушку?» — про себя повторяет мужчина, поглаживая свои руки. Дом спал, потому даже при таких привилегиях он решил не затягивать с прослушиванием и остановившись на третьем прослушивании, он уходит в спальню. Через нее он проходит в ванную и стягивает со своих плеч рубашку. Карамельная кожа тут же предстает в отражении зеркала и мягкий свет ламп очерчивает контуры шрамов на спине.       Прошлое не исчезло. Оно все еще с ним. ***       Холодное утро в центре Сеула встречало его влажным воздухом, пропитанным остатками ночного дождя. Город был уже бодрствующим, но в этом районе шум оставался сдержанным, приглушенным, как будто даже дыхание мегаполиса подстраивалось под тишину собора.       Намджун вышел из машины, не торопясь. Собор Мёндон возвышался перед ним в своём привычном величии — красный кирпич фасада, готические арки, витражи, в которых отражался тусклый свет затянутого облаками неба. Он приходил сюда нечасто, но достаточно, чтобы это место не казалось чужим.       Внутри было прохладно, воздух пах воском и старым деревом. Немногие прихожане сидели на скамьях: кто-то молился, кто-то просто сидел в молчании, рассматривая потолочные росписи. Намджун шагал медленно, звук его шагов тонул в высоких сводах храма. Он сел ближе к центру, сложив руки в замке, но не склонил голову. Вместо этого поднял взгляд вверх, разглядывая росписи на сводах. Яркие, насыщенные цвета, плавные линии, сцены, запечатленные десятилетиями назад. Лики святых, ангелов, сцены падения, искупления, борьбы. Когда-то давно он пытался находить в них смысл, сейчас просто наблюдал.       Время текло лениво.       Он чувствовал присутствие людей вокруг, но ни на кого не смотрел. Позволял тишине наполнять себя, позволяя этой паузе существовать без лишних мыслей.       Шаги он услышал сразу. Чужие, но уверенные, прерывающие плавный ритм собора. Не поворачиваясь, он отметил для себя момент, когда шаги замедлились, затем — когда человек сел рядом.       Намджун не сразу заговорил.       — Не думал, что ты действительно придешь, — его голос был ровным, низким, легко растворяющимся в акустике собора.       — Я тоже не ожидал, что Вы появитесь здесь, господин Ким, — Хосок сказал это шёпотом, из-за чего показалось, будто он прошипел это. И мужчина действительно это прошипел, ведь буквально вчера вечером он кликал Кима дьяволом.              — Я вас пригласил. Было бы странно, не явись я в назначенное место. — Ким чуть щурит взгляд, наблюдая, как мужчина опускается рядом. Взгляд его задерживается на руках — скрытых в перчатках, словно для него это не просто элемент образа, а нечто более привычное, чем должно быть. Потом плавно переводит глаза на величественную арку перед ними. Высокие своды, тщательно проработанные детали, мягкий свет, просачивающийся сквозь витражи, окрашивающий мраморные колонны в теплые оттенки.       Месса проходит в молчании. Ему понравилось, что Хосок с уважением отнесся к заветам религии и не стал перебивать важный ритуал разговорами о работе, с уважением принимая установленный порядок вещей. Он умеет распределять ценности, а значит он точно знает, чего он хочет. А что может быть лучше такого заказчика?              Выйдя из собора, Ким тянется к карману пальто, нащупывая пачку сигарет, но пока не достает её, позволяя себе сохранить небольшую паузу, пока они отходят от храма. Над городом все еще висит утренний холод, улицы не до конца ожили, воздух пахнет сыростью, свежестью камня и отголосками ладана, тянущимися из дверей собора.              — Весьма красивое место... — на выходе сказал Хосок, поправляя, на этот раз, светло-коричневые махровые укороченные перчатки, которые Хоуп не снимал даже под куполом дома Иисуса. В этот раз они чуть лучше подходили внешнему виду — тёмно-коричневые брюки клёш, белая рубашка с узкими манжетами и золотистыми заклёпками. Поверх рубашки был надет жилет, идеально подчёркивающий тонкую талию и явно являющийся комплектом с брюками, а в качестве уличной одежды на поджаром теле покоился чёрный расстёгнутый плащ. — Мне от, раз уж мы перешли на "ты", твоей компании нужен поиск подходящей площади и четырёхэтажное здание — на первом этаже ресторан, на остальных — отель, — как только разговор зашёл о работе, лицо мужчины, как и в прошлый раз, потеряло всякий намёк на эмоции. Удивительно, как быстро менялось лицо человека.              Они останавливаются недалеко от забора, стоят на тротуаре за пределами божьего пристанища, и лишь тогда Намджун позволяет себе наконец поджечь сигарету. Зажав ее меж своих губ, он выслушивает пожелания клиента и поджимает губы, оценивающе проводя взглядом по всему телу мужчины. Только теперь он позволяет себе рассмотреть собеседника внимательнее. Вчера, на вечере, тот оставался в тени — освещение скрадывало его черты, искажало движения, рисовало на лице неровные тени. Сейчас же все детали отчетливы. Прямой силуэт, уверенная посадка плеч, резкие черты лица, которые даже солнце не смягчает, а только подчеркивает. Каждая крапинка его глаз отчетливо виднелась даже под собственными темными очками популярной модели.              — Красивое. Если хочешь – построить такие рельефы совсем не сложно, и не так дорого, как кажется.              Под ярким светом холодного солнца Хосок ощущал себя намного спокойнее и свободнее, чем когда был под крышей какого бы то ни было здания, даже собственной квартиры или ресторана. И лучи совсем не слепили его, Хоуп наслаждался этим светом, что отдалённо напоминал ему годы, когда он учился в университете и мог каждое утро наслаждаться подобным под смех любимых одногруппников. Этот момент незаметно снял с лица ресторатора сверкающую маску. Чон на мгновение стал уязвимым, но понять этого было невозможно.              — Я, конечно, религиозен, но не фанатик, чтобы отстраивать себе личный храм, — хихикая улыбнулся блондин на словах о том, что по его желанию Джун готов отстроить подобное.       — Площадь не проблема, — Ким поджимает губы, оценивающе проводя взглядом по телу мужчины, прежде чем снова перевести его на улицу. Ветер легкий, прохладный, но приятный — от него на щеках остается слабый холодок. — По желанию клиента её можно организовать даже на месте памятника в центре Сеула.       Он снова вдыхает дым, на этот раз глубже, затем выдыхает в сторону.       — Другой вопрос — какую цену готов принести этот самый клиент? Голос ровный, без скрытых насмешек, но в нем чувствуется испытание. Вчерашняя усталость давно прошла, а тело полностью проснулось.       Со слов о том, что при желании можно отстроить даже на месте памятника, Хосок звонко рассмеялся, во всей красе демонстрируя ровную линию белоснежных зубов. Слова Дьявола показались Хоупу очень забавными, да и отсутствие условной маски в этот момент сделали своё дело, но когда Хоуп спиной ощутил грудь Мина, остававшегося позади и намекающего на неуместное поведение, Чон тут же пришёл в прежнее состояние, оставляя лишь лёгкую дымку улыбки на лице.       — Кхм... У меня есть деньги, господин Ким, об этом можешь не беспокоиться. Тебе стоит только предоставить мне варианты, а там уж я сам определюсь, где мне будет предпочтительнее видеть свой отель, — Хосок поправил перчатки и убедился, что его шрама по-прежнему не видно под укороченной тканью.       В воздухе витала приятная тишина. Щебетание людей, отдалённый шум машин — эта мелодия сопровождала каждое воскресное утро, столь же прекрасное, как и сегодняшнее. Не хотелось нарушать идиллию, но вопреки всему Хосок не хотел терять время.              Губы Кима трогает легкая, почти неуловимая усмешка, скрытая за плотной завесой сигаретного дыма. Он слегка прищуривает глаза, лениво поднимая взгляд вверх — сначала на мужчину перед собой, затем выше, туда, где серое осеннее небо, словно истонченное стекло, покрыто мелкими трещинами облаков. Их движения не видно, но он знает, что они меняются так же быстро, как предпочтения его жены в еде, подстраиваясь под капризный ритм сезона. Цена, думает Ким, не всегда приравнивается к деньгам. Даже завидно, что Хосок с этой аксиомой еще не знаком.       — Может ты голоден? Вряд ли твоя жена встала так же рано, как и ты, чтобы просто приготовить завтрак. Тут совсем неподалёку мой ресторан, приглашаю на завтрак, — предложение могло показаться слишком уж внезапным, да и причин на то не было. Так или иначе манерные и динамичные движения Хосока поласкали бы взгляд любого, поэтому, как только Намджун согласился, Хоуп назвал ему адрес и поехал вслед за автомобилем Кима.              Молчание между ними тянется, глубокое, наполненное чем-то еще, кроме простого отсутствия слов. Оно было бы сродни пустоте, если бы не редкие звуки города — далекий гул машин, шорох шагов прохожих, чей день начался намного раньше их беседы. Но даже этот тонкий покой рушится, будто кто-то взмахнул рассекателем облаков, когда Хосок небрежно, почти вальяжно предлагает перекусить в его ресторане. Ким щурит глаза, не отвечая сразу. Он не смотрит на мужчину, но чувствует, что тот ждет. Окурок падает в урну точным, почти механическим движением пальцев.       — Ну пошли, Хоуп. — Последнее слово дается с задержкой, словно язык сам отказывается принимать его, отвергает не только звучание, но и саму природу этого прозвища. Даже после объяснений Хосока оно все еще кажется ему чуждым. Как может человек, скрывающий настоящее имя, прячущийся под слоем выверенных образов, ассоциироваться с «надеждой»? Надежда — нечто ускользающее, нечто ненадежное. То, что слишком легко разбить.       Он садится в автомобиль, поправляет зеркало, пересекаясь взглядом с телохранителем мужчины, и начинает свой путь.       «Запомни номера, Мин.»              Хосок не обманывал: ресторан оказался на соседней улице, всего пара кварталов, и он останавливается на парковке рядом со входом. Выходит не сразу – сначала отписывается жене, что встречается с клиентом на завтраке по поводу грядущего проекта, и не дождавшись ответа, набирает сообщение мажорду, велев приготовить на ужин что-то из оленины. Телефон с привычной четкостью уходит в карман, а он откидывается в кресле, закрывая глаза ровно на несколько секунд. Краткая, но выверенная пауза. В машине тихо, даже внешние шумы смазаны, приглушены. Этот короткий момент блаженной звенящей тишины действует на его разум, словно тонкий слой присыпки на коже младенца — мягко, успокаивающе, едва ощутимо.       Хосок ждет.       Ким не испытывает за это ни толики вины.       Когда он выходит, холодный воздух первым делом касается кожи, а затем уже оседает на ткани пальто. Он молча проходит за Хосоком, скользя взглядом по интерьеру заведения.       Заходя в ресторан, Хосок широко развёл руками и чуть откинул голову назад, слыша сдержанно-радостный голос привлекательной хостес. Та ни на мгновение не замешкалась, низко поклонилась перед ресторатором и провела всех троих в отдельное, по-своему уютное помещение — обособленное место с хорошей звукоизоляцией для особых гостей. Хостес отдала меню двум мужчинам и, упомянув, что официантка будет ждать их вызова, вышла из комнаты вместе с телохранителем Хосока.       Дизайн безошибочно выдержан: теплый свет, матовое стекло перегородок, глубокие, сдержанные оттенки в деталях. В этом месте чувствуется нечто отличное от сотен других ресторанов — здесь есть дух, но его сложно уловить. Это то, что нельзя скопировать. Ким присаживается на отведенное ему место, предварительно повесив пальто на небольшой рейл, и складывает руки на своих бедрах, откинувшись на спинку стула. Немного смущающе, что их провели в отдельную комнату, словно он пришел не в ресторан для спокойных встреч, а чайный домик, где сейчас будет разыгрываться купленное им представление.              Хосок невероятно гордился своими ресторанами и персоналом, ведь каждого из них он отбирал с особым притязанием. Да и чего только стоил интерьер — каждая скатерть, каждый плафон, что в основном зале, что в этой комнате были идеальны, как и сам Чон, что выглядел именно так, как можно было бы представить владельца этого ресторана.              — Хотелось бы услышать честный отзыв, — вновь улыбаясь промурлыкал Хоуп, откидывая в сторону плащ и давая Джуну полный обзор на его сегодняшний образ.       Хосоку самому было противно от того, насколько он хорошеньким притворяется перед этим.       Когда мужчина напротив говорит, Ким не сразу понимает, что тот имеет в виду, и только спустя несколько секунд смысл его слов доходит.       Отзыв.       Он хмыкает, чуть приподнимая бровь.       Этот человек и правда был эксцентричен.       В его присутствии не чувствовалось подвоха, и именно это вызывало в Киме легкую настороженность. Люди, чья суть читается, как раскрытая ладонь, либо искусные игроки, либо идиоты. Но в Хосоке он пока не видел ни того, ни другого.       Намджун сначала снимает очки одной рукой, откладывая их на край стола. Молчит. Медленно, словно изучающий сканер он ведет одними глазами от макушки мужчины, до его ботинок и согласно кивает.       — Прелестный образ. У тебя определенно есть стиль, Хоуп, — опять эта секунда перед произнесением имени. Будто язык не хочет слушаться. Будто подсознание отказывается принимать это слово.       Хотелось звать как-то проще.       Как-то иначе.       — А-а-а, спасибо, — Хосок широко улыбнулся, когда услышал комплимент. Он должен улыбаться, не взирая на отвращение к сидящему перед ним человеку. — А что насчёт ресторана? Как он тебе? Ты бывал в них раньше?       Закинув ногу на ногу, Чон расположил одну руку под грудью, а второй локтем упёрся о кисть, всё ещё в перчатке. Руки, что упёрлась на первую, ладонь легла под подбородок. Хосок нервничал и это было заметно. Это было слишком заметно, тем более под столь цепким взглядом Намджуна. Как бы Хоуп не старался скрывать своё отношение к Джуну, оно вырывалось, пыталось словно прорастающие из желудка хлысты вырваться изо рта Чона и со всей злобой вцепиться в эту ровную кожу, в это серьёзное личико, насквозь протыкая и оцарапывая череп.       Ким не улыбается в ответ. Он все так же изучающе скользит по собеседнику взглядом, отмечая детали: линию плеч, угол наклона головы, то, как ложится свет на кожу, выхватывая блики с его скул. Затем, наконец, берет в руки меню.       Но вопреки всему вышесказанному нервозность Хосока можно списать на то, что рядом с ним сейчас нет его телохранителя. Было бы достаточно понаблюдать за Хоупом буквально несколько часов в одиночестве или пару минут в обществе, чтобы понять, что его телохранитель — это словно коляска для инвалида, без которой Хосок не может перемещаться буквально никуда.       Чон думал о том, как бы приблизиться к Намджуну. За что бы зацепиться. Чон был нетерпеливым и это явно не играло ему на руку, хотя хладность, развитая с годами, приглушала маленького Хоби, говоря о том, что удар нужно первым делом нанести по семье, а чтобы до этой семьи добраться, нужно знать как это сделать.       Напряжение Хосока чувствовалось бы даже будь они в разных ресторанах, разделенные сотней метров и стенами. Каждая эмоция имела свой запах, и Ким давно научился их различать. Напряжение пахло солоноватой водой, в которую добавили ящик цитрусов. Оно заставляло язык выделять слюну, словно в этот момент обладатель эмоции ел тысячу кислых конфет сразу.       Меню приятно ложится в ладони, плотный, добротный картон, матовая текстура бумаги. В этом заведении все было выдержано в одном стиле: ничего кричащего, но в каждом элементе чувствовался вкус, выверенность. Он мельком пробегается взглядом по комнате — обстановка не вычурная, но продуманная, сдержанные акценты, геометрия, простые линии. Как и в блюдах, названия которых перед ним.       Хосок говорит, и Ким слушает его, не прерывая, но без особого интереса. Вопросы звучат неловко. Он чувствует попытку создать иллюзию близости, выстроить разговор так, будто они не виделись десятилетие, но теперь наконец настала долгожданная встреча. Однако, вместо естественности, в этом ощущается что-то искусственное, что-то, что только отталкивает. Намджун знал таких людей. Те, кто слишком быстро стремится сблизиться, чаще всего либо скрывают что-то, либо хотят получить выгоду.       Хосок не выглядел глупцом. Если он и играл роль, значит, был в этом хорош. Слишком хорошо менял маски, накладывал одну на другую так, что границы между ними стирались. Это было доступно лишь тем, кто знал цену словам и движениям.       Хосок ощущает на себе изучение и это вызывало дрожь, но не гневную, а дрожь отвращения. От этого взгляда хотелось вылить на себя таз холодной воды с мылом, смыть с себя этот невыносимый Хоупом интерес, смешанный с безразличием. Будто этот интерес проявлялся так, для галочки, но никогда не останется в памяти.       Ким слегка выпрямляет спину, складывает одну ногу на другую и спокойно скользит взглядом по страницам меню. Названия блюд были простыми. Без вычурности, без бессмысленной попытки подчеркнуть статусность заведения сложными терминами. Английское структурирование встречалось с корейской сдержанностью в оформлении. Он быстро делает выбор, чуть прижимая края тонкой книжки пальцами, затем закрывает меню, не издавая ни звука.       — Бывал, но в том, что ближе к северной окраине Сеула.       Голос ровный, спокойный. Он говорит четко, без пауз, словно взвешивает каждое слово перед тем, как выпустить его наружу.       — Мне нравится фирменный стиль, некоторая уникальность и… в некотором роде самобытность твоих заведений. Они очень перекликаются со своим владельцем.       Он поднимает взгляд от тонкой книжки и задерживается на лице собеседника. Несколько секунд, затем еще. Он осознает, что ведет себя отстраненно, что его слова звучат четко, но холодно, как рубленные фразы в официальных переговорах. Возможно, непреднамеренно грубо. Но причин подпускать к себе этого человека пока не было.       — О-о, тот ресторан был одним из первых. В целом изначально я, так скажем, унаследовал ресторан как раз в северной части Сеула и продолжал разворачиваться там, только после, вроде трёх помещений, я расширился и на юг, — Чон нейтрально относился к хвастовству — как к собственному, так и к чужому и в данный момент хвастовство было вполне уместно. — Потом стали появляться клубы и вот теперь, мы с тобой сидим здесь и я хочу отель, — в силу того, что Хоуп хорошо мог контролировать своё тело за счёт десятков лет танцев, его действия не были дёрганными, хотя очень грозились. Слова вроде несли в себе определённый смысл, но фактически они были пусты по своей сути — иллюзия того, что Чон всё же рассказывает о себе что-то.       «Джей-Хоуп, успокойся ты, блядь, в конце концов,» — кричал сам себе блондин, пока ладони покрывались тонким слоем пота, что сразу впитывался в перчатки. Ресторатор совладал с собой, его плечи расслабились. Пока мужчина выслушивал комментарии по поводу своего ресторана, он аккуратно оглаживал подбородок с лёгкой улыбкой на лице.       Черты лица у Хосока не соответствовали стандартам корейской красоты — не те пропорции, не та мягкость линий, но это вовсе не делало его непривлекательным. Наоборот, этот диссонанс между обликом и идеально сбалансированным образом только привлекал внимание. Полярность — всегда цепляла. И сейчас Ким неосознанно изучает детали: мельчайшие узоры на жилете, контуры ткани, ее посадку. То, что было под ними.       — Честно, мне будет интересно посмотреть, какие получатся номера в твоем отеле.       Фраза обрывается, оставляя в воздухе остаточное послевкусие чего-то большего, чем просто интерес. Его голос звучит глубже, медленнее, чем раньше, но в нем нет ни капли явного интереса, лишь тихая, чуть затянутая пауза.       Намджун не отводит взгляд.       — Если мы утвердим проект, ты будешь первым, кто увидит концепты комнат после меня и дизайнера, — хихикнул Хосок, понимая, что это очевидно, но подчеркнув это словами Чон придал несколько иной смысл данной фразе. — Выбрал что будешь? Если с напитком ещё не определился, у меня здесь в запасе лежит потрясающее белое сухое вино. Или ты больше предпочитаешь коньяк? — Чон поднёс руку ко кнопке, лежавшей у дальней грани стола, с подписью "Вызов официанта". Хосок улыбался словно маленький мальчик, который совершил какую-то пакость и сейчас ждёт, пока кто-то попадётся на эту пакость.       Намджун медленно провел пальцами по внешней стороне ладони, чуть прижимая ее к столешнице, ощущая текстуру дерева. Он всегда изучал пространство так — через прикосновения, даже мельчайшие. В этом не было осознанного действия, просто привычка, давно ставшая чем-то вроде внутреннего механизма. В комнате было тихо, но это молчание не было пустым. Оно заполнялось мелкими деталями: приглушенным дыханием, легким шорохом ткани, почти неощутимым движением воздуха.       Взгляд Хоупа впервые задержался на лице Намджуна. Под мягким светом спереди и сзади, его лицо можно было особенно хорошо рассмотреть и Хосок не хотел бы этого делать, но в качестве жеста вежливости держал взор на Киме. Глаза очень спокойны, черты лица по отдельности пусть и мягки, но в комбинации они создают собой лицо довольно... сексуальное. Иного прилагательного для лица Намджуна Хосок не мог придумать. На щеках проглядывались изгибы, что при улыбке создают собой ямочки. Несмотря на то, что Хоуп видел его как в детстве, так и сейчас, ямочек этих он не видел.       Напряжение между ними колебалось, словно тихий набат, вибрирующий где-то на грани сознания. Оно не становилось невыносимым, но и не ослабевало — лишь меняло форму, растекаясь в воздухе, перетекая из взгляда в жест, из жеста в паузу между словами.       Кисти его рук двигались лениво, неторопливо, будто проверяя пространство вокруг. В одном жесте чувствовалась выверенная сдержанность, в другом — намек на силу, которая была привычной, но не показной. Пальцы легко коснулись края стола, чуть надавили, и этого хватило, чтобы почувствовать текстуру поверхности. Затем они медленно перешли на подлокотник стула — скользнули по мягкой обивке, сжимая её ровно настолько, чтобы ощутить упругость ткани. Каждое движение его рук было продуманным, но не нарочитым. Они не знали суеты, их ритм всегда был ровным. Когда он распрямил ладонь, коротко сжал пальцы, костяшки на мгновение выступили вперед, и это движение выглядело таким же естественным, как дыхание.       — Я предпочитаю, чтобы меня не спаивали с утра.              Хосок очень чётко и ясно чувствовал, как Намджуну было не до него и что от части ощущался застарелый запах скуки. Будто печенье год пролежало где-то в сухой, Богом забытой келье и сейчас до него наконец добрались, а печенью уже ничего и не нужно.       Голос его был ровным, но внутри ощущался оттенок усталости. Он говорил это не как упрек, не как отказ, а скорее как усталый комментарий, будто эта ситуация была ему слишком знакома.       — Хе-хе-хе, хорошо, — Хоби улыбнулся чуть шире, когда услышал ответ на свою маленькую пакость. Чон аккуратно нажал на кнопку и тут же выправился.       Взгляд его скользнул дальше, уже не на собеседника, а по самой комнате. Темные, массивные панели, мягкое освещение, которое не давило, но и не размывало границы предметов. Линии четкие, но не жесткие. Каждый предмет находился там, где должен был быть, но не потому, что кто-то сознательно выстроил его в композицию, а потому что иначе быть не могло.       — Тебе вообще часто удается завтракать не в одиночестве?       Вопрос звучит спокойно, не несет в себе скрытых намеков, но в нем есть тонкая проверка. Как именно он ответит? Развернуто? Шутливо? Попытается ли уклониться?       Этот разговор был только началом.