Deep

      Киму нравилось попадать по больным точкам собеседников, нравилось их изучать, словно под микроскопом, докапываться до сути, кристально чистой, но намеренно скрытой ото всех. Он не доверял людям, которые казались простыми. Простота всегда была игрой, ролью, за которой скрывались подлинные намерения.       Хосок читался как на ладони только для тех, кто читать не умел вовсе. Взгляд его был чистым, но не прозрачным, будто за матовым стеклом, искаженным легкими отблесками света. Он умело скрывал каждую эмоцию, превращая любое движение в контролируемую иллюзию. Отчужденность не проявлялась открыто, но была почти осязаема — как запах холодного металла в воздухе, как легкий налет пыли, который невозможно стереть до конца. Намджун еще вчера видел, как тот сидел на вечере, не присоединяясь к толпе, но и не отгораживаясь нарочито. Вокруг него были люди, но не было никого. Праздничная музыка будто звучала иначе, как если бы он находился в другом пространстве, отделенном невидимой перегородкой. Все вокруг, несомненно, хотели узнать его лучше, выведать хоть кусочек правды, но он оставался закрытым островом.              Хоуп был готов всё это утро повторять себе из раза в раз о том, что ему противно от человека, сидящего напротив. Что тогда, в школе, что сейчас — Дьявол выглядит так, будто ничего в этой жизни его не интересует и на этой планете для него развлечений нет, ведь все они строго ограничены рамками закона, которые высокому человеку не стоит нарушать, хотя бы показательно. Но каково наслаждение от истязаний чужого тела, если этого никто не увидит? Нужны хотя бы минимальные зрители. Это было одной из причин почему Хосок всегда держал рядом с собой телохранителя.       — М-м? — Чон услышал вопрос, но всё же условно переспросил, хотя сразу после этого задумался, а эмоции сошли с лица. — Да, ведь мой, телохранитель всегда рядом, — улыбка не заставила себя долго ждать, вместе со смешком. — Но вообще для меня это редкость — завтракать с кем-то, а вот отобедать в одиночестве — моя мечта, — Хоуп с удовольствием ответил на вопрос и вот — подошла официантка.       Молодая девушка европейской внешности. Тёмно-каштановые отблёскивающие локоны были убраны в высокий конский хвост, на котором свет переливался волнами. К слову у хостес причёска была такой же — строгий дресс-код вплоть до длины волос — ресторатор очень хорошо позаботился о комфорте своих посетителей, дабы тем не пришлось лишний раз волноваться, если к ним придёт другая официантка.       Девушка была одета в персиковую рубашку, чёрный короткий жилет с глубоким декольте, брюки с вычурной вставкой на правой ноге того же цвета, что и рубашка, а снизу виднелись персиковые бархатистые на вид туфли-лодочки с небольшим каблучком, надетые на ступню, прикрытую тонкой капроновой тканью.       — Юнми, мне, пожалуйста, вафли с мёдом, сверху корица, и два стакана ананасового сока. А тебе? — Чон снова положил свой взгляд на Намджуна. И теперь отвращение к этому человеку для самого Хосока казалось наигранным. Что? Ощущение наигранности испарилось, оставляя за собой чистейшую вязкую неприязнь.       Теперь, в этой закрытой комнате, Намджун ощущал это еще отчетливее. Хосок был тем, кто располагал к общению, но лишь поверхностному. Разговоры с ним наверняка не выходили дальше банальной похвалы ресторанов и клубов. Таким людям можно было доверять лишь в одном — они не допустят, чтобы кто-то проник глубже, чем положено. В этом они были схожи.       Но сейчас Ким позволил себе на мгновение отвлечься.       Когда официантка подошла к столу, Хосок повернулся к ней, и Намджун воспользовался этой короткой передышкой, не спеша вынимая телефон из кармана. Движение отточенное, привычное — он редко проверял уведомления, если это не было действительно важным, но в этот раз пальцы автоматически разблокировали экран.       Сообщение.       Джихен.       Фото тостов, сделанных детскими руками, не идеально ровных, но пропитанных теплом. И ниже — голосовое. Он еще не нажимал на него, но уже знал содержание. Дочь говорила всегда одинаково, звонко, немного требовательно, но неизменно с той ноткой, от которой даже самый тяжелый день терял свою резкость. На лице Кима отразилась легкая, почти несознательная улыбка. Он не ответил текстом, просто отправил красное сердечко и, задержав взгляд на фотографии еще пару секунд, убрал телефон обратно.       Когда он поднял глаза, выражение его лица стало другим. Не расслабленным, но не таким напряженным, как прежде. Он больше не сверлил взглядом собеседника, не выискивал в нем тонкие линии игры. По телу разлилось ощущение нужности, эта едва уловимая, но крепкая ниточка, тянущая его к дому, туда, где его ждали, где он существовал не как игрок, не как бизнесмен, а как отец.       — Пожалуй, тоже возьму вафли, но сок подайте апельсиновый.              Голос его звучал чуть мягче, чем в начале встречи, и когда он перевел взгляд с официантки на Хосока, в нем читалось нечто новое — почти незаметное, но реальное. Фотография дочери разыграла аппетит, и сейчас, в преддверии трапезы, мелочная тревога, казалось, отступила на второй план.       — Ты всегда начинаешь день с завтрака с клиентами или это исключение?       Ким хитрит. Знает это, от того чуть щурит взгляд, склоняя голову на бок в ожидании завтрака.       Официантка внимательно выслушала заказ, поклонилась Киму и обратилась к Хосоку:       — Господин Джей-Хоуп, администратор с адреса "Х" попросил Вас проверить сообщения, — голос девушки был довольно низким, но весьма приятным, мелодичным. После передачи сообщения Юнми поклонилась мужчинам и поторопилась удалиться.       — Господи, да что у них там снова случилось, — впервые на лице Хоупа появилось что-то кроме улыбки или отсутствия эмоций — раздражение.       Раздражение — та эмоция, которую весьма и весьма трудно наиграть правдоподобно, тем более так внезапно и в сравнении можно с лёгкостью понять, что ни одна улыбка, что Хоуп показывал раньше не была искусственной. Либо же блондин просто чересчур искусен в своём деле.       — Извиняюсь, Намджун, — Хосок извинился с ноткой сожаления о том, что ему приходится отвлекаться от него и развернулся к спинке стула, достал из кармана пальто телефон.       «Мы нашли адрес, вероятно, родителей, предположительно, жены Кима,» — было написано в сообщении. И снова Хосоку даже не пришлось наигрывать раздражение, так как адрес родителей жены — это явно не то, что было нужно Чону, тем более всё так не точно. Ресторатор быстро натыкал что-то в телефоне и сунул его обратно в карман пальто, явно будучи не намерен снова его доставать.       — Ещё раз прошу прощения, у этих оболтусов опять проблемы с приёмкой продуктов. Поставляющая компания опять прислала нового водителя, и он отказался разгружать грузовик со словами, мол, в его обязанности это не входит, — Хоуп немного покривлялся, — попросили разобраться с этой чертовщиной, — Чон выдохнул, вновь настраиваясь на диалог. — Ты спросил про завтрак. Нет, я практически никогда так не делаю. Завтрак у меня занимает особую роль в расписании дня, и я предпочитаю завтракать один, порой просто на кухне одного из ресторанов, — Хосок легонько улыбнулся, так как это был забавный факт из его биографии, которым ранее он ни с кем не делился. — Я люблю наблюдать за тем, как повара поглощены рабочим процессом, практически все они наслаждаются своей работой, а если и нет, то со временем начинают любить это дело. Я тщательно отбираю персонал, — Хоуп всё это говорил с искренней улыбкой, пока в его голове по кусочкам всплывали моменты с собеседований, когда приходящие к нему постепенно расслаблялись и из собеседования всё перерастало в формальный дружеский диалог. В глазах отблёскивал свет ламп и становился в этих глазах ярче.       Ресторатор стал чувствовать себя немного комфортнее. Мужчина чутко ощутил, что Намджун не столь же грозен и отстранён, что раньше.       Ким не мешает Хосоку заниматься появившимися проблемами — сам был грешен и отвлекался на дочь всего пару минут назад. Он спокойно откидывается на спинку стула, располагается в нем удобнее, позволяя себе выдохнуть, но взгляд по-прежнему остается внимательным, пусть и без прежней осторожности. Он ведет глазами по его волосам — идеальный платиновый блонд без единого грешка. Холодный оттенок, без желтизны, без малейшего изъяна. На одежде невозможно было найти даже пылинку, не то что случайно упавший волос. Кажется, сам воздух вокруг него был очищен, лишен хаотичных частиц, из которых обычно и состоит этот мир. Мужчина излучал ауру стерильной чистоты. Даже запах, смешавшийся с дорогим парфюмом, ложился на кожу так идеально, будто был продолжением самого него.       Намджун наблюдает. Не пристально, не так, как раньше, когда в его взгляде скользило недоверие, а размеренно, изучающе.       Хосок умел располагать к себе. Сначала эти попытки казались грубоватыми, неуместными. Словно цыпленок, только что вылупившийся, не понимающий, в какую сторону сделать первый шаг. Но затем, стоило ему заговорить чуть мягче, чуть свободнее, и разговор приобретал совершенно иной оттенок — теплый, обволакивающий, такой, каким бывают беседы между старыми знакомыми, которые случайно встретились на улице и зашли в кафе, чтобы поболтать о чем-то далеком, неважном.       Конечно, Намджун не питал к нему ничего, кроме спокойствия. Но даже этого было достаточно, чтобы Хосок уже выделялся на фоне тех, кто пытался к нему подобраться.       Разговор о проекте сместился куда-то далеко, оказался приглушенным, словно чей-то голос, раздающийся в соседней комнате. Он знал, что им предстоит вернуться к делу, но сейчас это казалось неуместным. Зато появилась возможность лучше узнать того, с кем предстояло сотрудничать не один год, а возможно, и не два. Высотное здание такого уровня строилось годами. Два, шесть лет — все зависело от деталей. Чтобы ускорить процесс, приходилось поднимать десятки связей, продавливать бумаги, вникать в тонкости, начиная от логистики материалов и заканчивая тем, какие финансовые потоки необходимо скрывать от излишнего внимания. У него в голове уже сложился примерный план здания. Он знал, на что придется пойти, чтобы реализовать проект.       Хоуп замечал изучающий взгляд Намджуна, его деликатное поведение и чем-то ему это напоминало поведение животных семейства кошачьих — столь же неторопливое, в моменты, когда не ведётся охоты. Мимолётными взглядами ресторатор замечал то, как Джун неоднократно осматривал помещение, пытаясь впитать в себя всю атмосферу, интерьер, пропустить через себя.       Но куда сильнее Кима интересовало то, что он получит взамен. Сотрудничество с человеком, о котором было известно не так много, казалось не просто ненужным, но и в определенной степени притягательным.       Запретный плод не давал практической пользы, но стоило его попробовать… Намджун был уверен, что в момент, когда его сок коснулся губ Евы, она испытала нечто большее, чем просто вкус. Чистое наслаждение. И ничего не могло его перебить.       Он медленно переводит взгляд с собеседника на стол, а затем снова поднимает глаза, на этот раз чуть мягче, словно позволяя чему-то между ними выровняться.       — Ты давно живешь в Сеуле, Джей-хоуп?       Голос звучит ровно, больше нет никаких отталкивающих пауз, но внутри вопроса есть что-то большее, чем просто праздное любопытство.       Прежде чем Чон начал отвечать на вопрос, всё та же официантка принесла мужчинам их завтраки. Девушка быстро справилась со своей работой и, снова поклонившись на выходе, больше не смела тревожить их. Когда Хосока прервали ещё до того, как он начал говорить, на его лице тут же появились субтитры: «Вот, блядь, женщина, ни минутой раньше, ни минутой позже.» И раз уж мысли Хосока было прочитать настолько просто — это самый что ни на есть яркий показатель того, что никаких масок на его лице сейчас нет. Перед Намджуном сейчас сидел самый настоящий J-Hope.       — Так вот, — Хосок взял в руки нож и палочки. Работники ресторана чётко знали предпочтения своего работодателя, в том числе и то, что он любил есть палочками абсолютно всё, — Да, в Сеуле я живу довольно давно, лет десять, наверное. До этого жил в Пусане и немножко в Кванджу, — Хосок вскользь упомянул про свой родной город, но не стал говорить, что жил там всё детство. Детство — мимолётный период в жизни, поэтому можно сказать, что он там и не жил почти.       — А что насчёт тебя? Выглядишь, как коренной житель Сеула, — Хоуп сказал это со смешком. Ничего многозначительного, просто мимолётный смешок, не несущий за собой никакой корысти или издёвки.       Взгляд Хосока всё скользил по гладкому лицу Дьявола. Его тело было спокойно, непоколебимо. В некоторой степени Чон мог бы позавидовать этой недвижимости, что была так же свойственна Мину, но не Хосоку — подобное поведение было принято показателем в особенной степени хорошего воспитания и строгого характера и ни что из этого не было заложено в Хоупе. Безусловно, воспитание у него было хорошим, но оно не соответствовало классическому представлению о воспитании в высшем обществе, а движения — это жизнь Хоби, он не мог показывать свою неколышимость своим телом, только словами.       Утро прошло спокойно, как и завтрак между двумя мужчинами, сидящими друг напротив друга. Диалог неспешно лился словно ручеёк. Хосок присматривался к Намджуну — его мягкий тембр голоса, всё те же неспешные движения — они не казались столь уж отвратительными, просто... обычными. Под конец завтрака Хоуп обрадовал официантку премией и поторопился вернуть своего телохранителя себе за спину.       — Спасибо большое за этот завтрак, давненько я ни с кем так приятно не общался, — Чон слабо пожал руку Намджуну, поклонился и они вместе покинули ресторан, отправляясь по своим делам, прежде договорившись о следующей встрече в официальной форме.              Ким слабо улыбается на ответный вопрос, который прозвучал будто намного раньше, чем его произнес Хоуп. Он едва заметно кивает, отвечая, что живет тут всю жизнь. Голос его звучит спокойно, но сам он отмечает, что разговор не оставляет за собой тени.       Он чувствует на себе взгляд. Он не просто задерживается — он возвращается, движется по замкнутому маршруту, словно изучает его черты не для оценки, а для запоминания. Сначала лицо, затем одежда, затем снова лицо, будто каждое движение должно быть отмечено в сознании наблюдателя. Намджун мог бы ощущать себя диковинным зверем, выставленным на потеху, но мысли такой даже не возникало. Он не был зверем. Он был таким же зрителем, как и тот, кто наблюдал за ним. Поставь между ними зеркало, и суть их присутствия не изменится, только вопросов станет меньше. Зачем они сейчас сидели друг напротив друга? Почему он согласился? Почему должен был отказать? Что побудило Хосока остаться с ним наедине? Что скрывают его перчатки?              Когда их рукопожатие завершается, Ким, сам того не осознавая, задерживает свою ладонь чуть дольше, чем следовало бы, будто стараясь запомнить ту небольшую площадь открытой кожи, что может себе позволить. Жест неосознанный, но он не торопится прервать контакт. Он кивает, но не бросает в ответ ни слова, не намереваясь льстить собеседнику. Затем спокойно садится в авто и тихо выдыхает. Он не был социофобом, не избегал общества. Общение не изматывало его, но и не приносило удовлетворения — оно казалось логичным обменом энергией, в котором всегда должна была быть выгода. Но Хосок выбивался из общей картины. Он не был одним из тех белых воротничков, что входили в круг общения Намджуна не потому, что ему этого хотелось, а потому что так было необходимо.       Взгляд скользит с руля на часы.       Он выезжает с парковки, больше не желая возвращаться в это место. Намджун пересекал очередной перекресток. Его сосредоточенный взгляд умело замечал необходимые ориентиры, но разумом он все еще пытался понять себя, оправдать хоть как-то. Хоуп явно не намеревался оставлять его в покое, это было ясно с первой их встречи, с первого взгляда на дне рождении их общего знакомого. Но чужие желания не были подвластны ему. Странно корить себя за них.       Вопрос в другом: что побудило его отправиться на встречу?       Крупный контракт не заключался просто по велению двух крупных кошельков. Это не вопрос импульса. Здесь нужны юристы, финансисты, вся система, которая заставит идею принять форму реальности.       Хоуп все еще оставался незнакомцем. Тем редким видом знакомого незнакомца, которому Намджун позволил провести рядом с ним мессу.       — Да, назначь с ним встречу в следующее воскресенье в моем офисе. Я хочу с ним лично обговорить детали проекта, когда за дверьми не будет лишнего шума. * * *       Последующую неделю Хоуп думал очень много и по сути у него в голове сражались два мнения — с одной стороны да, Намджун в своё время сделал много плохих вещей и оставил неизгладимый след на душе и на теле, но с другой стороны — прошло пятнадцать лет, они совсем другие люди, стоит ли отыгрываться?       Стоит.       Людям Хоупа удалось найти место жительства Намджуна и, соответственно, его жены и ребёнка. Можно было бы сделать удар прямо сейчас, но это было бы слишком опрометчиво — Джун может догадаться. Надо было выжидать. * * *       Дома Намджуна встречает звук мелких быстрых шагов. Он не успевает даже сделать шаг внутрь, как Джихен врывается в прихожую, столкнувшись с ним маленьким ураганом тепла. Он подхватывает ее без малейших усилий, прижимая к себе, вдыхая запах ее волос — привычный, с тонкой ноткой сладкого молока и детского шампуня. Она тараторит что-то, захлебываясь восторгом. О том, как прошел их завтрак, о том, как мама испекла пирог, и о том, как она сама украсила его глазурью. Намджун улыбается, держа ее крепко, позволяя ей рассказывать, даже если половина слов сливается в одно. В гостиной, на полу, сидит Донын. Черная футболка с закатанными рукавами, широкие спортивные штаны, волосы чуть растрепаны — ни следа той идеальной картинки, которую привыкли видеть другие. Она даже не смотрит в его сторону, слишком увлечена тем, что делает. На ковре перед ней разложен «LEGO». Джихен явно помогала ей еще минуту назад, но теперь, оставив мать наедине с конструкцией, она полностью переключила свое внимание на отца.       — Отвлекаешь нас, негодник. — Голос Донын звучит рассеянно, но в нем нет упрека.       Она облизывает губы, прилагая усилия, чтобы соединить две детали между собой, затем крепит их к общей конструкции. Ее движения точные, почти сосредоточенные, как будто перед ней не просто игрушка, а нечто важное. Несмотря на простор гостиной, приспособленной для детских игр, деталей конструктора было мало. Намджун замечает это, но не говорит вслух.       — Кажется, только ты недовольна моему возвращению.       Он улыбается мягко, садится на диван, а Джихен тут же устраивается у него на коленях. Она прижимается к нему, маленькие пальцы цепляются за ткань его рубашки. Намджун касается ее спины, поглаживает привычно, медленно, пока ее дыхание не выравнивается. В этом доме всегда было тихо.              Но в этом моменте — в их втроем — тишина была теплой.       Женщина отрывается от вырисовывающегося силуэта лошади, слегка хмурится, оценивая линию шеи, а затем, небрежно завязав длинную футболку в слабый узел над животом, наконец поворачивается к мужу. Ковер под ее ногами мягко пружинит, когда она минует его, наклоняясь, чтобы поцеловать Намджуна в макушку. Ее губы касаются его волос, задерживаются на секунду, прежде чем она опускается рядом, поджимая под себя одну ногу.       — Недовольна только тем, что раньше не присоединился. Какие встречи в единственный выходной? — Она вздымает бровь и склоняет голову на бок, расслабляя мышцы шеи. Намджун оглядывает разноцветные детальки получающейся лошади и откидывается на спинку дивана. Они все разные, но так старательно изображали одну композицию. Может неумело, но все они составляли часть чего-то единого, чего-то целого.       Киму этого не хватает.       Он откидывается на спинку дивана, свободной рукой расчесывая пальцами волосы Джихен, что теперь уютно устроилась у него на коленях.       — Пересеклись на мессе. Проект крупный, было бы невежливо отказывать в беседе.       Слова произносятся легко, почти безразлично, но он чувствует, как жена медленно поднимает на него глаза. В ее руках маленький оранжевый инструмент для разделения деталей, который она теперь небрежно подносит к его горлу, как будто это не безобидный пластик, а что-то более острое.       — Ты говорил, что по работе, а не из добрых чувств.       Голос ее легкий, почти игривый, но взгляд говорит о другом.       — Ты расстроил Джи-Джи. Скажи, совесть грызет тебя?       Ему даже не нужно задумываться над ответом.       Грызет.       Весь день был распланирован заранее. Он должен был пройти, как и всегда: месса, исповедь, возвращение домой, целый день в объятиях двух самых важных людей в его жизни.       — Не грызет.       — Какой наглец.              Она коротко фыркает, но в ее голосе нет ни капли настоящего раздражения. Когда он выходит из комнаты, она не зовет его обратно. А когда возвращается, удерживая в руках два букета — один маленький, собранный из самых нежных цветов, второй роскошный, с крупными бутонами, — ее бровь лишь чуть взмывает вверх.       Он протягивает первый дочери, но она не успевает взять его сразу — слишком быстро прыгает к нему, обхватывая руками. Намджун удерживает ее, прижимает крепче, чувствуя, как тепло ее кожи согревает даже через ткань рубашки. Затем он медленно подходит к жене, протягивает ей второй букет. Она смотрит на него с притворным подозрением, но берет цветы, проводя ладонью по гладким стеблям.       — Точно наглец. Еще и манипулирует.       Комната наполняется живым смехом.       Вечером Намджун спускается вниз. Дом уже погружен в приятную тишину. Где-то на втором этаже играет негромкая музыка, приглушенная дверью, в детской слышится мерное дыхание Джихен. Весь дом живет в своем ритме, но теперь этот ритм становится спокойнее, размереннее. Он выходит на террасу, привычным движением открывает дверцу ящичка в стене и достает пачку сигарет. Огонек зажигалки вспыхивает коротко, и в следующее мгновение он уже делает первую затяжку, позволяя горечи дыма заполнить легкие. Обычно в эти минуты он просто расслабляется.       Сегодня — нет.              Мысли возвращают его в ресторан. В ту комнату, где воздух казался чуть гуще, чем нужно, где свет ложился на чужие плечи под слишком правильным углом. Он вспоминает, как Хоуп смотрел на него. Не пряча взгляд, но и не делая его очевидным. Его взгляд был слишком внимательным, слишком… изучающим. Хоуп не выглядел как тот, кто цепляется за прошлое. Но он также не выглядел как тот, кто оставляет что-то незавершенным. Намджун выпускает дым, наблюдая, как он рассеивается в холодном воздухе ночи.              Ему вдруг становится интересно. Если бы сегодня он сказал «нет», если бы не пошел в ресторан, не согласился на мессу, не сидел бы с ним за одним столом… Что бы сделал Хоуп?       Мысли о Хоупе возникали не часто, но возникали. Когда в среду он проезжал мимо собора, что-то заставило его замедлить движение взгляда. Инстинктивно, едва уловимо, будто там было что-то, требующее его внимания. Но внимание его цеплялось не за стены, не за витражи, отражавшие блеклый зимний свет, а за вопросы, что крутились в голове, но не находили ответов. Почему этот незнакомец выбрал именно его? Почему не обратился к кому-то, кто находился с ним в более тесном контакте, кому доверял, кто мог предложить лучшие условия? Почему проигнорировал нормы этикета, вмешавшись в его жизнь так легко, будто Намджун сам оставил дверь открытой? Сигарета оказывается зажата меж пальцев снова и снова. Кажется, что каждая бумага с контрактом сменялась на очередную сигарету, и так было по кругу. Чертов порочный круг из десятков отчетов.       Мыслить о чем-то, кроме работы, не позволяет все вокруг. Перед наступлением нового года необходимо было подвести итоги нынешнего. Каждая цифра должна была быть сведена, каждый документ по поставщику сравнен, эффективность выведена с точностью до процента. Самой документацией занимался не он, но именно его подпись была последней, и на нем лежал груз окончательного решения.       Предпраздничная суета тоже забирала свое. Дарить выбор подарков ассистенту было бы неправильно. К тому же важно было видеть улыбки Донын и Джихен лично, когда они распакуют то, что выбрал он сам. Но звонок заставил его замереть. Не чтобы восстановить дыхание, а будто наоборот — лишить его кислорода.       Донын лежала в больнице с ранением живота.       Он пересекает весь город с бешено стучащим сердцем, но едет спокойно, неторопливо, без резких движений. Он осознает, что ей ничего не угрожает. Состояние стабильное. Но в голове от этой информации не становится легче. Когда он заходит в палату, взгляд тут же выхватывает тонкие провода капельницы, что тянутся к ее руке. Бледность кожи, слишком четкие контуры скул. Тонкий слой одеяла, чуть приподнятый над животом. Он молча склоняется над ней, губы касаются макушки. Запах больницы, антисептики, стерильность — все это чуждо, неприятно, но на мгновение он позволяет себе закрыть глаза, задерживая дыхание, будто это могло стереть последние несколько часов.       Плод не поврежден, крови потеряно не много, потому ее можно было забрать уже через неделю, как только заживут швы.       — Дай мне этого ублюдка.       Голос Намджуна звучит ровно, почти лениво, но Мин не ошибается — за этой наружной отстраненностью скрывается нечто большее. Ему не нужно повышать тон, не нужно сжимать кулаки, чтобы заставить кого-то слушаться. Намджун никогда не угрожал напрямую, но в его словах всегда было нечто, что делало сопротивление бессмысленным.       Юнги поднимает взгляд от бумаг на своем столе, бросает короткий взгляд на него и приподнимает бровь, словно удивляется такой резкости. Но удивление это не настоящее. Оно было частью ритуала.       — И тебе привет.              Капитан полиции Мин не любил спешку. Он ценил порядок — но не тот, что был прописан в законах, а тот, что устанавливался самим балансом сил. Балансом, в котором такие люди, как Намджун, всегда находились на вершине.       Намджун не отвечает. Он просто смотрит.              — Кихун, кажется. Мне нужно самому с ним разобраться.       Юнги медлит. Он не из тех, кто боится. Он видел много, знал еще больше, и в его практике было достаточно грязных дел, которые давно должны были всплыть на поверхность, но так и остались лежать на дне. Он знал, как работает этот город. Как работают такие люди, как Ким Намджун.       Они не просили. Они утверждали.       Он смотрит на Намджуна, долго, выжидающе, но прекрасно понимает, что этот разговор уже окончен.       — Тебе его привезут сегодня ночью.       Тишина. Намджун слегка качает головой, будто оценивает, насколько быстро Юнги сломался в этот раз. Даже не сломался — уступил. Как и всегда.       Он меняет тему первым.              — Стоит переживать?              Юнги лениво облокачивается на подлокотник, откидываясь назад.              — Нет.              Он делает короткую паузу.              — Украл парочку вещиц у Донын, успел продать что-то, но основная масса осталась в порядке. Наркоман, ничего криминального.       «Ничего криминального.»       Намджун коротко усмехается, но это не веселит его. Вопрос никогда не стоял в том, что преступно, а что нет. Вопрос стоял в том, сколько стоит та или иная ошибка. И если этот человек решил, что ему позволено вторгнуться в то, что принадлежит ему, то цена будет выше, чем он мог представить.       Той ночью он методично, без спешки, пересчитал каждую косточку Кихуна. Это не было вспышкой ярости, не было порывом слепого гнева, когда удар следует за ударом, оставляя за собой только хаос. Это было иначе. Спокойно. Размеренно. Каждое движение выверено до миллиметра, каждый инструмент подобран так, будто был продолжением его собственной руки. Кихун был жалок. Дрожащий, с рваным, сбивающимся дыханием, в котором угадывалось нечто большее, чем просто боль. Он не просто страдал. Он знал, что умирает. В этом не было сомнений, не было пространства для надежды. Он молил, но не о жизни. Возможно, о том, чтобы все закончилось быстрее, но даже этого он не мог получить.              Молотки, ключи, ножи, иглы. Металл входил в плоть легко, без усилия, словно не встречая сопротивления. Кость ломалась под весом чужой воли, оставляя в воздухе звук, густой, наполненный последствием. Глухие удары, разрывающаяся ткань мышц, тяжелое, влажное дыхание, смешанное с хрипами.       Чужая кровь не вызывала ничего. Она капала с пальцев, стекала по тыльной стороне ладони, оставляя за собой тонкие темные линии. Смешивалась с отблеском холодного света, и в этом слиянии было что-то завораживающее. Пустое, лишенное смысла, но цепляющее взгляд.              Он наблюдал. За тем, как тело сокращается от боли, как мышцы судорожно реагируют на новые вспышки. За тем, как взгляд, еще минуту назад молящий, становится мутным, как пальцы медленно разжимаются, теряя остатки силы. И когда все закончилось, он просто отложил инструмент в сторону. Не было ни облегчения, ни удовлетворения. Просто холодное понимание того, что все случилось именно так, как и должно было.