Deep

      На лице Кима расплывается сдержанная улыбка, когда Хосок принимает его предложение. Он не сразу отвечает, будто позволяя словам осесть в воздухе, словно частицы пыли в вечернем свете уличных фонарей. Затем, чуть приподняв уголки губ, он говорит:              — Здесь недалеко есть хороший бар. В последний раз я там был, когда мне было тридцать. Не скажу, что это какое-то элитное заведение, но косых взглядов на перчатки можно избежать.       Хосока ни чуть не волновало — элитное заведение или нет, да и присутствие косых взглядов так не никогда не смущало ресторатора — он в них жил да и было бы странно, если нет. Пока Джун отошёл прогревать автомобиль, ресторатор попросил сигаретку у своего телохранителя, но вслед за тем, чтобы взять всего один тонкий цилиндр с табаком, Хоуп забрал всю упаковку. Мин с лёгким недоумением посмотрел на хозяина, что вызвало на мягко освещённом от стоящего перед ними здания офиса милую улыбку.       — Ты не был дома со вчерашнего утра, — в пол голоса утвердил Хоуп. — Поезжай.       Мин не смел ослушаться. Низкий поклон в ноги и массивная фигура медленно растворяется за завесой сигаретного дыма, выходящего из лёгких ресторатора. Хоуп испытал некий холодящий дискомфорт — он был намного сильнее, чем ожидал мужчина, из-за чего даже слегка пошатывался. Ощущение будто колясочника заставили резко встать на ноги и у него это пусть и получилось, но ураган из смешанных между собой чувств боли, слабости, шока и осознания давали какой-то грязно-жёлтый оттенок — не рвота, но что-то легонько смердящее... Перезревшая полежавшая в тепле дыня.       Ким садится в машину и ждет Хосока, внимательно наблюдая за тем, как тот общается с Мином. В целом Намджуну было плевать на его телохранителя, он не воспринимался как отдельная личность. Проведший долгое время в услужении Хоупа он точно стал ручной собачкой, натренированной на его приказы. Стоило мужчине сесть одному на соседнее сидение, Намджун выехал с парковки и по памяти поехал к бару.       Воздух позднего вечера пахнул влагой — где-то неподалеку, должно быть, недавно прошел дождь. Капли стекали с карнизов, оставляя темные разводы на асфальте. Город жил своей размеренной жизнью: машины проносились мимо, люди неторопливо пересекали улицы, скрываясь за стеклянными дверями заведений, наполненных приглушенным светом и музыкой.       Бар был именно таким, каким его запомнил Намджун. Теплый полумрак, деревянные панели, отполированные множеством рук стойка. Знакомое ощущение уюта без претензии на роскошь. Здесь не спрашивали лишнего, не прислушивались к чужим разговорам, не пытались заглянуть тебе под кожу. Они заказали алкоголь — Ким не думал над выбором, просто кивнул крепкий виски, привычный, способный на время заглушить мысли. Стакан приятно охладил пальцы, когда он поднял его к губам, позволяя горькому вкусу разлиться по языку.       Оказаться в бильярдном клубе было для Чона очень внезапно — Хоуп умел играть в бильярд, точнее помнил теорию, но тело, что последний раз вставало в стойку более десяти лет назад было абсолютно нескоординированно. Ресторатор виски предпочёл кальвадос (разновидность коньяка), к тому же за спиной бармена мужчина приметил одну очень приятную бутылку, стакан жидкости из которой и заказал. Далее — стол, привычное зелёное полотно, белые шары, один из которых бордовый — базовый набор для игры в русский бильярд. Это был один из самых сложных разновидностей бильярда, но и в той же степени интересным — физика шаров позволяла разгуляться чуть больше, чем в остальных разновидностях столь необычного вида спорта.       Свободный бильярдный стол находился в дальнем углу. Лампы над ним отбрасывали мягкий свет на поверхность сукна, создавая иллюзию камерности, отделяя игроков от остального зала. Ким провел рукой по краю стола, ощущая знакомую шероховатость дерева под пальцами. Давно он не играл.       Первый удар. Шар скользит по сукну, звук столкновения разлетается по воздуху, заставляя что-то внутри него странно отозваться. В этом было что-то упорядоченное, механическое, словно следование невидимому сценарию. Он наблюдает, как шары разлетаются, пересекают поле, замирают. Выстраивают свою непредсказуемую расстановку. Ким отступает на шаг назад, позволяя партнеру взять кий, а сам опирается о край стола, делая глоток из стакана. Алкоголь не помогает. Ощущения все еще здесь. Чужое присутствие рядом слишком ощутимо. Ему казалось, что он пришел сюда, чтобы расставить для себя все по местам, но с каждой минутой только сильнее запутывался.       — Надеюсь, я не порушил твои планы на сегодняшний день?       — О-о, ни в коем случае, — Хосок отвечал на вопрос спокойно, расслабленно, с лёгкой улыбкой на лице после глотка приятного алкоголя. — Ты наоборот их сформировал, потому что я редко когда планирую дела заранее, только если кто-то этого не сделал за меня. Так что нет, — ресторатор медленно ходил вокруг стола. Можно было бы провести параллель с родом кошачьих, ведь движения в точности повторяли охочесть и грацию данного зверя, но взгляд был слишком невинным. Хосок с искренним интересом смотрел на ситуацию на столе, выискивал подходящие траектории и вместе с этим его язык частенько появлялся на губах, вновь и вновь их смазывая, делая чуть ярче, чуть отчётливее.              Он делает вид, что наблюдает за игрой, что слушает Хоупа, но на самом деле ловит себя на том, что снова загнан в угол собственными мыслями. Странно, но чем дольше длится этот вечер, тем сильнее ему кажется, что ему нужно понять, что же именно он хочет выяснить.       Для Чона эта партия не имела особого символического значения, хотя могла бы, ведь устоявшийся образ Дьявола в лице Намджуна мог бы сыграть собой прекрасную роль в сцене «Игры в Дьяволом», но разум Хоупа сейчас явно не старался выставить образ Кима предводителем грешного мира, возможно что-то не давало ему это сделать.       Намджун неспешно обошёл бильярдный стол, ощущая в руках прохладную гладкость кия. В приглушённом свете бара деревянная поверхность столешницы казалась мягче, словно напитанная дымкой времени и чужими воспоминаниями. Воздух был наполнен слабым запахом полированной древесины, смешанным с лёгкой горечью алкоголя и табака.       Повезло, что выбор сегодня пал не на кожаные перчатки, ведь так с кием было бы обращаться довольно непросто. Но каков в этом смысл, если Хоуп не помнит, как в принципе становиться для удара? У сопартийца был ответ на этот счёт.       Хосок стоял, слегка склонившись вперёд, готовясь к удару. Но стойка у него была неловкой, слишком напряжённой. Намджун решает помочь. Он плавно подошёл ближе, не торопясь, словно позволял себе испытать каждый миг этого момента. Его пальцы, тёплые и осторожные, мягко легли на руку Хосока облаченную в перчатку, чуть направляя его запястье, а собственные бедра опасно приблизились к чужим.              — Расслабь плечи, — голос Намджуна был низким, обволакивающим. Он наклонился, накрывая собой фигуру напротив, почти касаясь губами линии шеи. Его дыхание скользнуло по коже, невесомое и горячее. Намджун касается носком обуви чужой пятки и чуть давит в сторону, заставляя ее отодвинуться для более устойчивого положения. Лёгкость прикосновения — всего лишь случайность, которую можно списать на желание помочь. Он поправил хватку на кие, слегка наклонившись вперёд, чтобы направить движение. Его ладонь задержалась на талии всего на мгновение — едва ощутимый намёк, почти обманчивое движение. Сердце билось сдержанно, но ощутимо, напоминая о том, кто они есть.       Чон заметил приближение, хотя постарался на него не реагировать, даже когда Джун оказался за спиной. Мина сзади не было, некому было прикрыть Хосока сзади, это сказалось на настроении Хоупа, но в тот же миг мужчина почувствовал, как чужие пальцы слегка скользят по руке, затем запястью и ложатся поверх перчатки, ровно на каждый палец ресторатора. Затем следует тёплое прикосновение по всему телу — начиная от ягодиц, заканчивая плечами и дыханием на шее. Глаза Хосока расширились, он плохо понимал мотив происходящего — вряд ли Намджун просто так, лишь в желании поправить неловкую позу, стал бы буквально вплотную прижиматься к Хосоку.       «Что, блядь, происходит...» — в лёгкой панике думал Хоуп, но эта мысль улетучилась так же быстро, как мимолётное прикосновение на талии, что осталось на коже Чона ещё на долго — даже в танцах Хосок никогда не принимал участия в хореографиях, где были задействованы прикосновения к талии, в частности к его, никто никогда не обнимал Хоупа за талию.       Но тёплое ощущение переросло в лёгкую неприязнь, как только в голове появился образ Тэхёна.       — Так лучше, — выдохнул Намджун, отступая, оставляя после себя призрачное ощущение тепла.       Он не смотрел на реакцию мужчины. Не смел. Взгляд, словно загипнотизированный, цеплялся за его пальцы, как будто именно в них заключался ответ на все вопросы, которые он боялся себе задать. Намджун чувствовал, как внутри что-то смещается, как лёгкий жар, оставленный случайным прикосновением, тянется по коже, незримыми нитями проникая глубже, под ребра, туда, где живёт запретное желание.       Это должно было остаться в прошлом. Однажды он уже молился за отпущение грехов, за подобные мысли, за моменты, когда сердце сбивалось с ритма не от любви, но от чего-то, что заставляло его стыдиться. Он каялся. Давал обет. Теперь же этот обет трещал, как старое лаковое покрытие на церковных скамьях, под весом собственной тяжести. Он поджимает губы, стараясь вытолкнуть кислород из лёгких, чтобы тело не требовало больше ни единого вдоха. Виски пульсируют, напоминая о наказании, которое всегда следует за преступлением. Он помог. Всего лишь помог. Но след тепла, оставленный Хосоком на его коже, разрастается, как вино, пролитое на белую скатерть — неизгладимо, бесстыдно.       Намджун знает, что это неправильно. Знает, что дома ждёт Донын, что дочери нужен отец, который не сомневается, не мечется, не падает в кривые отражения соблазна. И всё же… Он хочет повторить. Он хочет, чтобы Хосок повернулся. Чтобы взглянул на него так, как не должен. Чтобы не просто прикоснулся, но остался рядом настолько долго, чтобы Намджун утратил контроль окончательно. Но Господь не даст ему второго шанса на искупление. И если он падёт снова — уже не поднимется.       — О, два сразу! — раздался негромкий задорный голос Чона, когда от одного удара в лузы закатились сразу два шара.       Хоуп обошёл стол с другой стороны, тем самым вставая спиной к Джуну, что явно не заботило азарт, трепещущий в разуме ресторатора. Шар лежал далеко, из-за чего Хосок не постеснялся подняться на носочек, а одну ногу закинуть на борт бильярдного стола, в попытке занять наилучшее положение.       Такими темпами Хосок избавился ото всех шаров на столе, оставив всего один.       — Ещё партейку? — широкая улыбка вновь озаряла счастливое лицо блондина, когда тот развернулся к Джуну, старательно натирая кончик кия. — Ты пока раскладывай и разбивай, а я возьму себе ещё кальвадоса! — Хоуп быстрым шагом, почти вприпрыжку, ушёл обратно к барной стойке, оставляя Намджуна на некоторое время наедине с собой.       Хосок мило поболтал с барменом, после чего вернулся к очередной партии.       Приятная музыка окутывала всех посетителей столь романтичного места, наравне с мелодией запахов покрытой тонким слоем лака довольно старой древесины, истоптанного ковролина, жаренных закусок и дорогостоящего спирта. Тело ресторатора в периоды наблюдения двигалось в такт музыке — десятки лет в танцах позволяли находить подходящие движения, местами немного неприличные по типу мимолётных касаний груди, паха и шеи. Хосок с большим удовольствием провёл в столь приятном заведении ещё три партии, в итоге которых мужчины вышли в ничью — у каждого по два выигрыша. Каждая минута, проведённая наедине с Намджуном вселяла в душу Хоупа всё больше и больше смешанных чувств — притяжение и отторжение, наслаждение и отвращение, каждая пара состояла из антонимов, что могло бы очень напрягать мужчину, но только не сейчас — Чон подсознательно не мог позволить себе осквернить это место столь тяжёлыми мыслями.       Он хотел бы, чтобы чужая реакция расставила все по местам. Чтобы Хоуп замер, напрягся, отстранился, наконец, разорвав эту нелепую связь, которая, как туго натянутая нить, впивалась в кожу, стоило им приблизиться. Хотел бы, чтобы тот просто сказал: «Не надо». Простые слова, освобождающие от внутренних мук. Но вместо этого – пустота. Ни границ, ни запретов, ни твердого отказа. И в этой тишине между ними, в этом удушающем молчании зародилось что-то новое, несуразное, от чего хочется отшатнуться, но вместо этого он тянется ближе. Виски жжёт горло, обжигает нутро, но не смывает ощущения. Чужие пальцы ещё чувствуются на его коже – не прикосновение, а его фантом, болезненно-приятный отголосок чего-то, чему не было дано случиться, но что оставило шрам. Намджун пьёт медленно, будто пытается выдавить это из себя, запереть в желудке, растворить в алкоголе.       Хоуп ходит вокруг игрового стола, его движения расслаблены, непринуждённы, но каждое из них почему-то ранит, оставляет за собой невидимые порезы на груди. Намджун замечает, как тот наклоняется, как напрягаются мышцы под тонкой тканью рубашки, как свет ложится на изгиб его позвоночника. Он даже не понимает, когда его взгляд спускается ниже, когда перестаёт видеть игру, партнёров, стены этого бара. Видит только его. Словно грешник перед алтарём, он знает, что не имеет права желать.              Слоновые кости сталкиваются с глухим стуком. Он отводит взгляд, точно в страхе перед карающим взглядом Господа, и его охватывает приступ слабости – от осознания того, насколько легко он позволил себе пасть.       Один стакан – его предел. Так он себе сказал. Так должен был быть. Но внутри что-то шепчет, что одна грань бокала – всего лишь предел для тела, а не для мыслей. Мысли пульсируют в висках, вонзаются в череп, пропитывают кровь. Они не оставляют его даже тогда, когда он вежливо улыбается, принимая предложение на новую партию, даже тогда, когда пальцы привычным движением вытаскивают из луз шары. Они тянут за собой тепло чужого тела, внезапный жар от случайного соприкосновения, от мгновения, которое не должно было ничего значить, но выжгло на коже клеймо. «Испытание». Намджун вдруг вспоминает, как священник в детстве говорил об этом. О том, как Господь испытывает веру, посылая человеку желания, которых он не должен иметь. И он не знает, чем это для него обернётся – искуплением или окончательным падением.       Он ставит последний шар на место, берёт кий и отводит глаза.       Они партнёры. Не более.       Ким на мгновение замирает, чуть сильнее сжимая кий в руке, как будто проверяя, не растаял ли он, не стал ли чем-то нереальным в этой странной, будто бы вырванной из другой жизни, сцене. В ушах всё ещё отдаются удары бильярдных шаров, гулкие и протяжные, как раскаты далёкого грома, но сейчас в зале стоит тишина. Только слабый запах древесного лака от стола да еле уловимый аромат алкоголя, осевший на стекле его бокала. Он медленно ставит кий на место, расставаясь с ним с той же учтивостью, с какой отпускают собеседника, с которым долго вели напряжённый разговор. Затем неспешно расплачивается, касаясь купюр с той лёгкостью, с какой опускают листья на воду, и наконец выходит вслед за Хоупом.              На улице пахнет свежестью недавнего дождя, но воздух уже становится плотнее, насыщеннее, принося с собой аромат далёких улиц, разогретого асфальта, смешиваясь с пряным запахом чужого табака. Полумесяц луны висит в небе, расплываясь бледным пятном сквозь лёгкую дымку. В этот час город будто дышит иначе, и это дыхание размеренное, спокойное, как пульс человека, знающего, что ему незачем торопиться.       — Подвезёшь меня? — поджигая сигарету как бы невзначай спросил ресторатор. Кажется, в последнее время Хосок курил намного больше. Отражение состояния души в действиях — то, чего Чон не смог бы скрыть даже под сотней масок, многослойно обволакивающих абсолютно каждый сантиметр тела. И если раньше мужчина мог себе позволить делать это намного реже, в действиях и словах не было такого количества лжи и сокрытия истины, то сейчас, когда рядом с мужчиной находится Ким Намджун, сделать это было не столько сложно, сколько невозможно.       Ким ведёт машину без спешки. Колёса мягко катятся по влажному асфальту, фары вырезают из темноты узкий коридор света, а редкие дорожные знаки отражаются в стекле, вспыхивая красными и жёлтыми бликами. Он ловит себя на том, что краем глаза следит за Хоупом, пытаясь поймать хотя бы проблеск эмоций на его лице. Но тот остаётся непроницаемым, как всегда. Неужели он просто хочет быть рядом?              Мысль звучит странно, непривычно, почти нереально. В этом мире, где каждый ищет выгоду, где каждый шаг – это продуманное движение на шахматной доске, где за каждым словом стоит скрытый смысл, Хосок будто бы выбивается из привычного порядка. Но так ли это? Может, Ким просто хочет в это верить?       Когда он останавливается у предполагаемого дома Хоупа, в машине ещё некоторое время висит молчание, полное едва уловимого напряжения. Ему хочется задержаться, хотя бы на пару минут, чтобы выкурить сигарету, дать себе время разобраться в этом человеке. Но он понимает – лишнее. Чон остался в получасе ходьбы от собственного дома. Некогда незавершённая прогулка заканчивалась сейчас — мелодии в голове, строго упорядоченно играющие в голове ресторатора плавно манипулировали конечностями. Обнажённая душа маленького Хоби радовалась, что, не смотря на всю мрачность окружающей его ситуации, возможность периодически оставаться собой сопровождала подобные прогулки под падающими с тёмного неба снежинками, освещённая слепящими уличными фонарями и внутренним огнём.       Ким кивает ему на прощание и тот вскоре уходит в тень переулка. Ким знает, что тот не назвал настоящий адрес. Конечно же, нет. Он остаётся сидеть в машине, вынимая из пачки сигарету. Кончиками пальцев проводит по бумаге, чувствуя её шероховатость. Затем подносит к губам, щелчок зажигалки – и вот уже тёплый дым заполняет лёгкие. Некогда отрезвляющий вдох теперь только сильнее туманит разум.       Его взгляд устремлён на дорогу, но он не видит её. Только свет от фонарей, который дрожит в глубине зрачков, и мерцание сигаретного огонька, отражённого в зеркале заднего вида. Хосок хорошо скрывает свои эмоции, но когда они прорываются наружу – в эти редкие, мимолётные моменты – он кажется не хитрым лжецом, не тем, кто идёт по головам ради цели, а обычным человеком. Человеком, который оказался на вершине только по счастливой случайности.              Ким выпускает медленный клуб дыма.       Если Хоуп и играет, то слишком хорошо. * * *       — И вот, мы снова здесь, господин Ким Тэхён, — на этот раз Хосок пожал руку своему новому знакомому, проходя в VIP-комнату, что была ранее занята приглашаемым за счёт приглашаемого. — Я рад, что мы так скоро встретились с Вами, — не сходящая с лица Хосока улыбка приветствовала кудрявого мужчину. — Надеюсь Вы будете не против, если на этот раз Мин будет присутствовать. Он может быть задействован в Ваших идеях, а даже если и нет, то он гарантия, что я ничего не забуду и не спутаю, — Хоуп расслабленно сидя за столом слегка похлопал Мина по боку. — Мы с Вами можем провести хоть весь день вместе, я всецело освободил его для акта наслаждения Вашим прекрасным личиком, Тэхён, — Чон легонько рассмеялся.       Хосок был открыт к диалогу настолько, насколько это возможно. Судя по ранее состоявшемуся звонку, встреча обещала быть плодотворной. В особенности радовал тот факт, что Хосок почти не участвовал в том, чтобы придумывать стратегию, а повлияет лишь как редактор, для приближения к идеалу.       Тэхен медленно, но тщательно излагает свой план. В его словах нет спешки, но и сомнений тоже. В его голосе — странное сочетание расчетливого спокойствия и неистового, едва сдерживаемого огня. Он не желает простого и быстрого возмездия. Он хочет, чтобы Намджун увидел последствия, чтобы осознал каждую ошибку, чтобы почувствовал, как мир, который он построил, начинает рушиться кирпич за кирпичом.       План основан на двух главных ударах.       Первый — подорвать поставки. Это нанесет ощутимый удар по ресурсам Намджуна. Деньги, влияние, партнеры — все это будет постепенно осыпаться, как карточный домик. Несколько тщательно спланированных операций, и финансовая мощь Кима даст трещину.       Второй — взорвать автомобиль. Это не просто демонстрация силы, это акт запугивания. Тэхен хочет, чтобы Намджун почувствовал страх, холодное осознание, что его жизнь может оборваться в любой момент, что кто-то теперь играет против него, и он больше не контролирует ситуацию.       Но нет, он не собирается сразу убивать Намджуна. Слишком легко, слишком милосердно. Он хочет заставить его увидеть, как рушится все, что он строил. Он хочет смотреть, как человек, когда-то решивший судьбу других, теперь беспомощно пытается удержать собственную.       Разговор о мести незаметно превращается в отстраненный, даже странно будничный диалог.              — Намджун тот еще монстр, это мы с тобой знаем на себе, — Тэхен слабо улыбается, но в его улыбке больше усталости, чем веселья. Он откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы в замок, оглядывает темное помещение.              Слабый свет настольной лампы делает его черты резче. В полумраке видны тонкие морщины, залегающие на лбу, слегка дрожащая тень ресниц на скулах. Он выглядит так, будто несет на себе тяжесть целой жизни.              — Я знаю это лучше, чем кто-либо другой, вполне вероятно, даже чем ты, — его голос звучит ровно, но в нем слышится что-то глубокое, темное, скрывающееся под толстой коркой безразличия. Он опускает глаза на свои пальцы, машинально массирует правое колено, будто невольно вспоминая боль, которая когда-то пронзила его до костей.       — Сам знаешь, Намджун не всегда был этим богачом с безупречным костюмом и деловым выражением лица, — Тэхен выдыхает, проводя ладонью по волосам. — Когда-то он был обычным студентом. Таким же, как я. Только у него в голове всегда было ощущение, что он — нечто большее, чем другие. Что он стоит выше.       Он делает короткую паузу, снова сжимая колено.              — Мой отец… Он преподавал в университете, — голос Тэхена становится тише, слова скатываются с губ медленно, будто прорываются через невидимую стену. — Он был строгим, требовательным, но честным. Он не терпел лжи, не давал поблажек. И он, конечно же, не стал делать исключение для Намджуна, даже несмотря на его связи.              В комнате повисает напряженная тишина.              — Он поставил ему плохую оценку. Всего лишь. Одну. Но для       Намджуна это было… личным оскорблением. Не знаю, хотел ли он просто припугнуть его, или же изначально все планировал, но однажды мой отец… не вернулся домой. Он исчез. А через неделю его нашли в реке. Тэхен улыбается — криво, безрадостно.              — Конечно же, никто не смог доказать, что это был он. Все улики аккуратно стерли. А я… Я остался один. — Он глубоко вдыхает, глаза его становятся темными, почти бездонными. — Я пытался что-то сделать. Поднять шум, добиться справедливости. Дурак. Это ведь Намджун. Он не просто играет в эти игры, он их создает.       Он наклоняется вперед, пальцы вцепляются в край стола.              — Меня выловили ночью. Намджун привел с собой нескольких людей. Они прижали меня к земле, и тогда… он взял молоток. И гвоздь. — Тэхен слабо улыбается, но взгляд его холоден. — Он сам его вбил. Медленно. С наслаждением. Я помню его выражение лица. Я запомнил его глаза.       Где-то в глубине его голоса слышится дрожь, но он продолжает.              — Тогда я был спортсменом. Входил в университетскую команду. А потом… мне больше не было места.       Тишина давит, но Тэхен лишь выпрямляется, смахивает со стола невидимую пыль.              — Я хотел отомстить еще тогда. Но я знал, что не готов. Знал, что у меня нет ни сил, ни возможностей. Теперь же… — Он поднимает взгляд, холодный, но исполненный решимости. — Теперь у меня есть время.              Он медленно выдыхает, откидывается назад и закрывает глаза.              — Мы сделаем это. Но не быстро. Не так, как он бы хотел. Мы заставим его прочувствовать это на себе. До последней капли. — Его слова растворяются в воздухе, но их отголоски остаются в комнате, тяжелые, неизбежные, как само время.       Хосок наслаждался рассказом о планах Тэхёна на жизнь того, кто сам некогда управлял чужими. Почти пуская слюни Чон размышлял о том, как прекрасно будет из первого ряда наблюдать за тем, как Джун паникует, с поразительной скоростью теряя влияние. Хоуп с приторной сладостью уповал, представляя выражение лица Намджуна, олицетворяющее страх, потерянность, подозрение, но непонимание. Возможно сладость была даже слишком приторной, уже горчила.       История Тэхёна оставила неочищаемый осадок на сознании ресторатора, как многолетний жир, скопившийся на деревянной створке кухонного шкафа, висящего над плитой. Хосок всегда знал, что Ким Намджун — это человек мрачный, не обученный человечности, но чтобы настолько... Убить из-за лишь одной неудовлетворительной оценки в институте, а затем прийти ещё и за не имеющим к этому отношения ничем невиновным сыном, лишая его возможности заниматься, вероятно, любимым делом. Да что там делом, передвижения. Глаза ресторатора были переполнены ненавистью, выраженной положением бровей и сожалением, что ясно читалась в опустевшем взгляде.       — Я был удостоен чести стать, вероятно, первой жертвой Намджуновских извращений, — Хосок хихикнул, начиная свой рассказ, что сейчас окажется очень кстати. Скорее всего Тэхён и так его уже знает, но блондин решил не морочить себе голову лишний раз. — Он, — Хосок замолчал на какое-то время. Ресторатор держал свой взгляд и прикосновения на пальцах белой бархатной перчатки раненной руки. — Вколотил мне руку в кафель за то, чего я не делал, — руки Хоупа слегка дрожали. Чон никогда ранее не рассказывал никому эту историю, даже Чимину. При вопросах всегда отмахивался, мол, в далёком детстве собака укусила. А сейчас он готовится показать этот шрам человеку, которого видит второй раз в жизни.       Трясущимися руками Хосок очень медленно стягивает перчатку и демонстрирует сквозной шрам. В горле пересохло, холодные ладони покрывались потом. Ресторатор нервно бегал глазами от шрама к лицу Тэхёна и обратно. Снова это отвратительное чувство страха, похожее на почти неощутимое иглоукалывание, но столь шумное и надоедливое. Казалось будто в воздухе расстроенная скрипка протягивала свою мелодию, проводя смычком не по струнам, а по руке, нещадно рассекая её вплоть до крови, мяса, играя музыку уже на сухожилиях. Пару раз покрутив ладонь Чон поторопился скрыть шрам обратно под слоем мягкой ткани.       — В тот же день он переломал мне ноги, почти раскрошил пальцы и оставил трещину на позвоночнике. Мне пришлось пешком добираться до дома. Мне повезло побольше, чем тебе, потому что последствий не осталось... — голос ресторатора слегка подрагивал, Хоупу было непросто сохранять столь же явное спокойствие. — Я соболезную твоей утрате, — сперва чуть охрипший, но после выровнявшийся голос звучал вкрадчиво.       Мин впервые видел то, что скрывалось под перчатками своего хозяина, впервые слышал эту историю. Он не был осведомлён о прошлых деяниях Джуна, ведь у него не было даже поводов интересоваться. Телохранитель, что ранее был свидетелем ужасных событий, не совладал с собой полностью, из-за чего слегка проморгался, отгоняя лишние мысли.       — Я рад, что ты нашёл меня, — Чон улыбнулся, смотря прямо в глаза Тэхёну. Всем своим видом — поза, улыбка, взгляд, говорили сами за себя — Хосок был несказанно рад такому сотрудничеству, смешение радости, хитрости, азарта, предвкушения.       Тэхен слушает молча. Он не перебивает, не двигается, даже дыхание его становится тише, будто любое движение могло разрушить зыбкий момент признания. Он не тянет руку, не пытается коснуться чужого шрама — не потому, что боится, а потому что понимает: есть раны, к которым нельзя прикасаться. Их можно только наблюдать. Он смотрит, как пальцы Хосока чуть дрожат, когда тот, сам того не замечая, проводит по запястью, скрытому под перчаткой. Как тень боли пробегает по его лицу, прежде чем он снова прячет её за привычной маской. И это ощущение — видеть, как кто-то ломается перед тобой, как старается не показать своих слабых мест, — оно завораживает. Оно роднит.       Тэхен знал об этом деле. Он знал, как СМИ обошли стороной любую возможность причастности Намджуна. Как ловко были замяты все разговоры, как быстро исчезли любые улики. В этом не было ничего удивительного — не в этом городе, не с такими связями. Но Тэхен всегда знал. Он знал правду.              Как хорошо, что теперь все изменилось. Он больше не беспокоится о своем будущем, потому что оно у него уже отнято. Хосоку больше не нужно бояться завтрашнего дня, потому что он сам превратится в ночной кошмар для Намджуна. Теперь они его неотвратимая кара. Его наказание, ждущее в темноте, готовое рухнуть на него в тот момент, когда он меньше всего этого ожидает.       И он заплатит.       За каждое движение молотка. За каждый удар по шляпке гвоздя. За каждую каплю боли, что они пронесли через годы. Тэхен проводит языком по сухим губам, откидывается назад, вжимая плечи в кресло, и легко подбрасывает в руке тяжелый нож для бумаги, лежавший на столе. Лезвие серебряной вспышкой скользит в воздухе, прежде чем он ловит его, сжимая в ладони.              — Знаешь, в древней Скандинавии была одна интересная пытка, — его голос звучит легко, почти расслабленно, но в этой легкости кроется нечто другое, — они вскрывали человеку спину, вытаскивали легкие и растягивали их, как крылья.              Он замирает на секунду, будто представляя картину перед глазами.              — Вроде бы и жив, а уже не дышишь.              Тэхен усмехается, опрокидывая содержимое стакана в горло.              — Конечно, мы не в Средневековье. Но не волнуйся, Ким… — он наклоняется вперед, глядя прямо в глаза Хосоку, и его голос становится тише, опасно мягким, — мы все равно заставим его полетать. * * * Тишина в доме была иной. Не той, что окутывает стены в поздний час, когда все уже давно спят, и не той, что приносит уют, наполняя пространство теплом родного очага. Эта тишина давила. Липкая, тяжёлая, как воздух перед грозой, она сжимала виски, проникая в каждую щель, змеилась по полу, оседала в углах. Донын слышала, как закрылась входная дверь. Как шаги мужа прокатились эхом по коридору, замерли на мгновение у детской. Она знала, что он заглянул туда — так делал всегда, даже если возвращался глубоко за полночь. Остановился в дверном проёме, задержал дыхание, наблюдая за размеренным сном дочери. И, возможно, в этот момент он чувствовал себя отцом больше, чем когда-либо за весь день.       Но Донын не спала. Она ждала. Её ноги сами несли её в гостиную, а затем дальше, к террасе, где, как она и ожидала, сидел Намджун. Спина прямая, локти на подлокотниках, в пальцах догорающая сигарета, хотя он всегда говорил, что курит только за пределами дома. Только не здесь. Не там, где могла вдохнуть чад его жена. Она не произносит ни слова, когда садится в кресло рядом. Холода не чувствуется, но кожа покрывается мурашками. Ветер, пропитанный зимней сыростью, трогает её волосы, чуть поднимая пряди у висков. Донын молчит, но тишина между ними не была лёгкой.       Она знала. Знала, что этот разговор был неизбежен.              — Врач порекомендовал мне пройти процедуру сохранения плода, — говорит она ровно, не сразу глядя на него. — Ты это и так знаешь. Она скользит взглядом по деревянным перилам, наблюдает, как капли талого снега скатываются вниз, оставляя за собой тёмные разводы. Ей казалось, что у неё в груди теперь такая же влага — липкая, холодная, оставляющая след. Намджун молча кивает, гасит сигарету, но не выбрасывает её. Он не позволит Донын дышать этим запахом. Слишком многое этот дым уже отравил.              — Этот «Джей-Хоуп»… — её голос звучит мягко, но в нём скользит отчётливая нота неприязни. Не раздражения, не ревности — настороженности. Её пальцы сжимаются на подлокотнике кресла.              — Он слишком близко к тебе, Намджун. Ты же видишь.              Мужчина медленно поворачивает голову, смотрит на неё так, как смотрят на что-то очевидное, что не требует лишних слов.              — Я разберусь.              Короткий ответ. Окончательный. Донын ждёт, надеясь, что он добавит хоть что-то, но он молчит.              Она не знала, о чём он думал. Не знала, что этой ночью он вспомнит не холодные руки убийцы, не образы врагов, ждущих его ошибки, не чужую кровь на своих ладонях, а касания Хоупа. Как тёплыми были его запястья. Как ощущалась под пальцами напряжённая ткань пиджака. Как всё ещё горело то место на ребре ладони, которым он почти случайно задел чужие пальцы. Донын этого не знала. Она видела только мужчину, который стал незнакомцем. Который отвернулся от неё, когда она попыталась сказать правду. Когда Намджун встаёт, она ждёт, что он уйдёт первым. Но он протягивает ей руку, чтобы помочь подняться.       Она принимает этот жест.       Намджун не понимал причин срыва поставок. Ещё неделю назад всё шло по намеченному графику: контракты подписаны, маршруты логистики утверждены, материалы закуплены. Но внезапно началась череда отказов. Одни партнёры разрывали соглашения, ссылаясь на нарушения условий безопасности на объекте, другие уходили просто за компанию, будто кто-то за кулисами методично убеждал их в том, что продолжать сотрудничество с Кимом — слишком рискованно. Были среди них и те, кто ссылался на странные, до абсурда притянутые причины: кто-то внезапно «вспомнил» о якобы грубом обращении с рабочими, кто-то нашёл нелепые ошибки в документах, хотя все договоры проверялись трижды. Однако, когда подрядчик, отвечавший за поставки арматуры, заявил, что их грузовик с материалами внезапно застрял на границе из-за несуществующих проблем с таможней, Ким понял — это не случайность. Это кто-то работал против него.       Десять дней. Десять чертовых дней. Именно столько ушло на выяснение причин, на безумные переговоры, на угрозы и умиротворяющие беседы. На переподписание договоров с новыми поставщиками, которые требовали завышенных цен, пользуясь моментом. Киму было бы всё равно. В строительном бизнесе подобное случается — где-то бюрократия, где-то подкупленные конкуренты, где-то просто неудачное стечение обстоятельств. Но сейчас что-то было не так. Это не была простая цепь ошибок или недоразумений. Всё выглядело слишком выверенным, слишком личным.       Но что его злило больше всего — этот объект принадлежал Хоупу. Тревожило его не столько то, что происходило, сколько реакция самого Хосока. Тот был спокоен, почти слишком. Не высказывал недовольства, не вызывал его в офис, не угрожал судебными исками. Он ждал. Но чего? Внутри Кима разгоралась злость. Он никогда не позволял себе терять контроль, но сейчас на его подчинённых сыпались короткие, холодные замечания, в голосе звенело раздражение. Каждый неаккуратно сказанный отчет, каждое промедление вызывало желание разнести кабинет к чертям. В глубине души он понимал: его ярость была не только о компании, не только о её репутации. Она была о том, что он не понимал, что происходит. А он ненавидел не понимать.       Ощущение надвигающейся катастрофы преследовало его, как затяжной гул далёкой грозы. Где-то рядом была тень, плетущая паутину. И Ким собирался выяснить, кто это был.       Собор встретил его тихим светом свечей и ароматом воска. На улице давно стемнело, и внутри было почти безлюдно — редкие фигуры молчаливо сидели в полутени, а у алтаря кто-то едва заметно склонял голову, замирая в молитве. Намджун не спешил идти к исповедальне. Его шаги были глухими на каменном полу, когда он пересёк центральный неф и остановился перед образом Девы Марии. Свет дрожал на её лице, делая выражение ещё более отстранённым, почти нереальным.       Он долго смотрел на неё, прежде чем медленно, размеренно наклонился и зажёг свечу. "За семью." "За Джихен." "За этот проект." И пусть он не мог признаться себе, что думал ещё об одном имени, мелькнувшем где-то на задворках сознания, но пламя свечи вздрогнуло, как будто читало мысли. Пальцы его сжались, он отступил на шаг. Это глупо. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Пришёл сюда за ясностью, за пониманием. Вместо этого всё, что он нашёл, — это неясное, липкое чувство вины за что-то несовершённое. Только когда он вышел из собора, его охватила настоящая усталость. Ночь была прохладной, и воздух резал лёгкие, когда он сделал первую затяжку сигареты. Дым смешался с городскими огнями, обволакивая силуэты людей, неторопливо переходящих улицу. Он остановился у машины, посмотрел на неё так, словно видел в первый раз. Всё было слишком тихо. И тут — взрыв.       Звук разорвал тишину, спрессовав воздух в единый удар. Мгновение — и его отбросило назад, ударило об асфальт, вышибая воздух из лёгких. Земля качнулась под ним, словно сама реальность дала трещину. Он не закричал. Просто лежал, чувствуя, как бетон впивается в ладони, а в ушах звон. Где-то впереди полыхал огонь. Его машина. Или то, что от неё осталось. Если бы он сел внутрь сразу, если бы не задержался, если бы не эта чёртова свеча…       А за углом улицы, скрытый в лабиринте теней, кто-то улыбался. Тэхен смотрел на охваченный пламенем автомобиль и медленно, без спешки, поправлял манжету пальто. Он не задержался долго. Его хромающий силуэт растворился под светом фонарей.       — Найди чертового причастного к этому. Если это будет еще один гребаный наркоман, ведущий в никуда, ты узнаешь, что случилось с прошлым. — Металлический привкус присутствовал не только на языке Намджуна, но и отчетливо слышался в его голосе. Юнги, будучи в нескольких десятков километров от него, прекрасно его различил сквозь шумы сирен пожарных машин. * * *       День начался с резкого холода, который пробрался в салон, как только Намджун открыл дверь автомобиля. Солнце только вставало, и его блеклый свет растекался по промозглой серости застывшего бетона и голой земли. Воздух был свежий, насыщенный влажным привкусом зимней почвы, но этот чистый аромат разбавляли другие — металлический дух арматуры, запах солярки и сгоревшего масла, впитавшегося в грунт. Машина мягко покачнулась, когда он заглушил двигатель. Джихен, устроившаяся на заднем сиденье, с любопытством оглядывала строительную площадку сквозь запотевшее стекло.       — Папа, ты долго?       — Нет, — он повернулся к ней, пристёгивая ремень потуже. — Подпишу пару бумаг и сразу вернусь. Подожди здесь.       Она скривилась, но не стала спорить. Намджун слабо усмехнулся и погладил её по волосам, прежде чем выйти.       Ветер ударил в лицо, впиваясь ледяными лезвиями в кожу. Он прикрыл глаза на секунду, прежде чем шагнуть вперёд, на территорию объекта.       Клубы пыли поднимались из-под колес машин, оставляя на земле новые неровные следы. Около вагончиков уже сгрудились рабочие — кто-то курил, прислонившись к тяжёлым бетонным блокам, кто-то проверял схему участка, оглядывая территорию так, будто пытался представить её в будущем. Чуть дальше, у штабеля металлических балок, слышался лязг инструментов, раздавались приглушённые голоса. Намджун шагал медленно, вбирая в себя привычную атмосферу стройки — ритмичный шум, запах, даже слабую вибрацию земли под ногами от работающей техники. Всё это всегда действовало на него успокаивающе, как неизменный порядок вещей. Достав из кармана пачку сигарет, он прикрыл огонёк зажигалки ладонью, защищая его от ветра. Первый вдох пропитал лёгкие горечью, и он медленно выпустил дым, наблюдая, как он растворяется в утреннем воздухе.       На секунду его взгляд метнулся обратно к машине. Джихен всё ещё сидела внутри, но теперь рисовала что-то пальцем на запотевшем стекле.       Всё спокойно.       Он перевёл взгляд обратно на площадку, наблюдая за рабочими. Они переговаривались между собой короткими, скупыми фразами, перемещая тяжёлые балки, сверяясь с планами. В этой слаженной, размеренной работе было что-то умиротворяющее. Дым растворяется в сером небе.       Жизнь приобрела новый оттенок — оттенок жаждущей серости, мешающийся с удовольствием охоты и незаинтересованности во всём окружающем. Ресторатор испытывал непривычное ломание в суставах, взгляд больше не одаривал окружающих прежней возбуждённостью, теперь в нём была лишь увядающая пустота, словно осенний венок, собранный на рассвете весны и забытый где-то в поле. Бутон был подвержен паразитам, не успев распуститься.       День сменял ночь снова, и снова, и снова, и снова и происходило это ещё мерзотнее, чем раньше, голова казалась тяжелее, чем обычно, а мысли лениво запинались друг за друга.       Возможно, стоит взять отпуск. Но какой повод? Повода нет, значит и отпуску нет места.       Оставалось лишь вновь и вновь вешаться на Мина, сопровождая это безмолвным объяснением своего состояния. Не хотелось даже танцевать. Вечера были оглушительно тихими. С чем это связано? Неизвестно.       Возможно стоит сходить к психологу. Но какой повод? Всё идёт своим чередом, исполняется долгожданная месть. Повода нет, значит и психологу нет места.       Из минорного джаза жизнь стала больше похожей на оркестр струнно-смычковых и деревянно-духовых инструментов, играющих в разлад. Ноты инструменталистов лишь изредка сходились в моментах оповещений от Тэхёна и Мина о том, как успешно удаётся оторвать практически всех поставщиков от Намджуна, тем самым явно подрывая его спокойствие. Ресторатор мог бы быть рад происходящему, но что-то неясное, страждущее, дымящееся скреблось глубоко внутри, из раза в раз поднимая ком в горло, то замедляя, то ускоряя циркуляцию крови по организму. Хосок старался пихнуть это обратно, поглубже, за край души, чтобы оно переварилось, растворилось, наконец вышло из организма, но это причиняло лишь только больше дискомфорта и порой даже опаляющей боли. Надежда — то, что символизирует собой Хосок, эта неуловимая идея, так или иначе теплящаяся в каждом человеке, сломала клетку и выпорхнула, оставляя за собой ноющую боль.       «Всё ли я делаю правильно?»       Сквозь повышающиеся градусы температуры воздуха, пелену мокрых снегопадов можно было заметить одинокую фигуру, блуждающую сквозь невысокие дома. Когда-то давно Хоуп жил здесь — те же ровные тротуары, узкие дороги — совсем не то, что в Сеуле. Там — роскошь, как историческая, так и индустриальная. Сейчас она ощущалась такой чуждой... Здесь, в дешёвых магазинах, среди наполненных детской романтикой и теплом заботы улиц, на детских площадках, где в качестве песка лежал стоптанный детскими ножками снежный покров — здесь Хосок чувствовал себя свободным. Там, где остались воспоминания о беззаботной жизни, которые Хоби никогда в жизни не позволил бы себе оскорбить смертным силуэтом позади самого себя, олицетворяющего каждый когда-либо совершённый грех. И вот — старая школа. В свете жёлтых фонарей, она казалась таким заброшенным местом, хотя уже с рассветом здесь снова зазвучат задорные детские голоса... Пройдя чуть дальше, картины былых лет волной накрыли Хосока, он плюхнулся в снег. Пушистый холод придавал трезвости, расставлял мысли по полочкам, наконец даруя ресторатору ту ободряющую ясность. Заслуживает ли Намджун видеть смерть собственной дочери? Смерть того светлого создания, которое, возможно впервые в жизни показало Намджуну чистоту? Что-то яркое, неосквернённое жадностью и алчностью? А кто такой Тэхён? Человек, жаждущий мести за смерть отца или цветок, взращённый на почве ненависти и прошлом? Может ли Хосок являться тем же?       Астения не прекращалась. Ресторатор даже начал принимать витамины, чтобы чувствовать себя хоть немного бодрее и не показывать столь явную незаинтересованность в работе с кем-либо, дабы самому не претерпеть крах своей империи. Боль скрывалась, пряталась за бесчисленными уголками, вновь показываясь в редких коротких звонках от абонента, подписанного как "Дьявол". Стоило бы записать иначе... Мысль осталась на уровне теории.       Лёжа на постели в безмолвной квартире, где даже тьма казалась слепящей, калейдоскоп образов за веками усталых глаз заставлял видеть то, с каким упоением Тэхён лицезрит взрыв автомобиля, откидывающий Джуна на пару метров. Может, Хосоку стоило пойти туда? Видя момент неустойчивости тела Намджуна мог бы придать Хоупу сил хотя бы на то, чтобы снять с себя одежду, дабы не заставлять себя потом вновь менять постельное бельё. Лишь тяжелеющие от собственного количества вздохи, не уносящие с собой ничего, кроме углекислого газа на доли секунд растворяли воздух, сковывающий тело некогда танцора. Слабость. Отчуждение.       Встреча не за горами. Чон ясно понимал, что рано или поздно им будет необходимо встретиться лично и так же ясно ресторатор понимал, что каждое действие Намджуна будет сопровождаться ходом Тэхёна. Хоуп всё ещё ни в чём не разобрался, но нужно было приводить себя в порядок — замазать почти чёрные от недостатка сна и питания мешки под глазами, подкрасить обкусанные потрескавшиеся бледные губы. Джей-Хоуп всегда должен выглядеть идеально вне зависимости от обстоятельств. Его образ — его маска. Ким Намджун — человек, пред которым эта маска должна сиять особенно ослепительно. Ослабевшие пальцы спрятались под чёрной кожей, горло закрыла полосатая чёрно-белая водолазка. Ноги облачены в чёрные брюки, сверху — длинное пальто и светло-жёлтый шарф, приятно контрастирующий с белыми волосами.       Хосок не торопился выходить из машины. Он знал, что Тэхён здесь. Он знал, что Тэхён коршуном в саванне наблюдает за происходящим и не важно откуда — он видит всё как на ладони, иначе никак.       — Мин, останься, — фраза прозвучала очень тихо, почти шёпотом. Осипший голос не позволил бы большего. Шаг, хлопок, улыбка. Сияющая улыбка, как показатель прекрасного настроения, состояния и неотъемлемая часть выглаженного, выверенного, идеального образа. Говорят, лучшее — враг хорошего. Возможно оно и так, но явно не в случае Хоупа. Неторопливо мужчина отправился в сторону Кима и будки, но картинка незаметно лопнула, когда послышался глухой стук по стеклу позади.       Не оборачивайся.       Не оборачивайся.       Голос в голове твердил это ясно, чётко, повторяясь с каждым ударом сердца. А есть ли у Хосока сердце?       — Джихён, ты чего папе окна в машине ломаешь?       — Я хочу к папе.       Шаг. Ещё шаг. Ещё шаг. Почему ты не взрываешься? Ещё шаг. Где...?       Звон в ушах, смазанная картинка перед глазами, капли крови на смеси гравия и снега. Приглушённые разрозненные крики, будто под толщей воды. Хоуп глазами ищет ребёнка, с трудом видит, как та хватается за коленки и смотрит на маленькие расцарапанные ладошки. Хосок с огромной тяжестью приподнимается с земли, стараясь подтянуть к себе плачущего ребёнка. Чон впервые видел детские слёзы... Почему так больно? Боль уже не от тупого предмета, а от чего-то острого, будто катана или меч.