Deep

      Взрыв разорвал воздух так резко и оглушительно, что на мгновение мир вокруг него словно растворился, провалился в пустоту, оставив лишь звон в ушах и давящий, удушающий страх. Намджун замер, ощущая, как мгновенно холодеют пальцы, как сердце проваливается куда-то в пятки, а потом, словно выброшенное током, начинает яростно колотиться в груди. Это не могло быть правдой. Он не мог только что услышать это. А потом он побежал.       Пыль, оседающая на ресницах, раскалённый металл, обжигающий воздух. Он почти не видел дороги перед собой — только смутные силуэты рабочих, хаотично мечущихся по объекту, только охваченные паникой лица, которые его не интересовали. Всё слилось в шумный, беспорядочный гул, но он ничего из этого не слышал. Он не мог слышать. Единственное, что вонзилось в сознание, как лезвие в плоть, — это мысль.              Джихен.              Только её имя билось в висках, прожигало грудную клетку, будто внутренности перехватило огнём.              Он не знал, как оказался так близко к взорвавшейся машине. Время исказилось, растянулось, будто желая дать ему прочувствовать каждую секунду этого кошмара. Сквозь тяжёлый серый дым, врывающийся в лёгкие, он видел людей, выбегающих на улицу, видел блики пламени на капоте — но ничего из этого не имело значения. Ни его работа, ни проект, ни компания, над которой он трудился годами. Ни его репутация, ни деньги, ни власть. Намджун готов был пожертвовать этим чертовым городом, каждым человеком в нём, каждым из тех, кто шёл по его улицам, кто восхищался его успехами или ненавидел его до дрожи в костях. Ему было плевать на всех и вся, лишь бы Джихен сейчас была в порядке. Лишь бы её маленькие руки ещё могли ухватиться за его ладонь, лишь бы её испуганные глаза всё ещё искали в нём защиты, лишь бы её голос, пусть даже пронзённый рыданиями, всё ещё был слышен в этом хаосе.       Намджун видел множество разрушений в своей жизни. Видел, как рушились компании, как падали стены, как гибли проекты, на которые были потрачены годы. Но сейчас, когда он не знал, цела ли его дочь, весь этот опыт, вся его выдержка обратились в прах. Он готов был поджечь весь этот город собственными руками, если бы это дало ему хоть один шанс вырвать её из лап смерти.       Циферблат прожигал кожу, оставляя едва ощутимое, но назойливое ощущение жара, как если бы металл вплавлялся в плоть, становился её неотъемлемой частью. Намджун смотрел на него расфокусированным взглядом, но видеть не мог ничего, кроме размытых чисел и стрелок, которые слишком быстро двигались вперёд, высекая время, словно нож по камню. Голоса вокруг становились шумным, раздражающим фоном, неразборчивым гулом, скребущим по нервам. Он хотел уйти. Давно. Сразу. Как только врачи сказали, что угрозы жизни нет. Но что-то держало его здесь, приковывало к этому стерильному белому пространству, отрезало возможность уйти, оставив всё позади.       Нахлынувшая тревога была тяжёлой, вязкой, оседающей в лёгких, как пепел сгоревшего города. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи липкое ощущение страха, но не смог. Оно впилось в него глубже, чем он мог признать. Часы тянули запястье вниз, будто чужие руки, застывшие в вечной хватке. Он разжал ремешок, и металл с сухим щелчком упал на пол. Резкий, звонкий звук рассёк тишину вокруг, ударил в виски сильнее, чем он ожидал. Откинув их носком ботинка чуть дальше, он выровнял спину и, наконец, перевёл взгляд на заказчика. Хоуп всё ещё спал. Вены на его запястьях не вздувались, как обычно, дыхание было ровным, но слабым, почти неуловимым. Лёгкие колебания ресниц выдавали остатки беспокойного сна, но даже так его лицо казалось таким же собранным, как и всегда, будто даже бессознательное состояние не способно было выбить его из привычного равновесия. Намджун смотрел на него слишком долго. Позволил себе этот момент. Позволил себе думать о том, как всё могло бы пойти иначе, как могло бы сложиться так, что в этом кресле сидел бы кто угодно, но не он.       Но Джихен…       Мысль ударила в висок, резкая, жгучая, заставляющая сердце дёрнуться, а горло сжаться, будто туда налили жидкий свинец. Он мог бы потерять её. В ту секунду, когда мир оглушил его взрывом, когда его собственное тело, вырванное ударной волной, застыло в полной прострации, он не думал ни о компании, ни о репутации, ни о деньгах, ни о Хоупе, ни о ком другом. Только она. Только этот маленький человек, который ещё не успел познать, насколько жесток этот мир. Он слышал её плач, ещё не видя её. Этот звук разрывал воздух острее осколков стекла, и когда он увидел её — маленькую, дрожащую, испуганную — в тёмном пятне чужой крови, он понял, что не дышал все эти секунды. А когда вдохнул, грудная клетка сжалась так сильно, что боль отдалась эхом в каждой клетке его тела. Он прижимал её к себе так, будто мог растворить в себе, спрятать от всего. А рядом, на холодном гравии, лежал Хоуп.       Намджун хотел бы ненавидеть его. Хотел бы не испытывать ни капли сочувствия. Хотел бы сейчас выйти из этой стерильной палаты, забыть его голос, его лицо, всё, что связано с ним. Но он не мог. Как не мог стереть с памяти момент, когда те самые руки, всегда скрытые под тканью перчаток, протянулись к его дочери и вытащили её из машины. Когда эти руки, уже испачканные в крови, держали её крепко, так, как должен был держать он. Намджун прикрыл глаза. Всё, что с ним происходило, стало слишком сложным. Слишком запутанным. Он привык решать проблемы. Привык выстраивать причинно-следственные связи. Но сейчас он застрял где-то между правильным и необходимым. Между тем, что должен был делать, и тем, что хотел.       Дыхание сбивается в рваный, лихорадочный ритм, будто лёгкие не могут вместить достаточно воздуха, а сердце то замирает, то снова начинает гнать кровь по венам в бешеном темпе. Намджун почти не чувствует веса дочери в своих руках, хотя сжимает её с такой силой, будто боится, что если ослабит хватку хоть на миг — она исчезнет, как видение, рассыплется пеплом вместе с тем, что осталось от автомобиля. Запах гари пробирается в лёгкие, едкий, тяжелый, впивающийся в горло, и он понимает, что этот запах останется с ним надолго. Краем сознания он слышит, как кто-то кричит — может, это рабочие, а может, его собственные мысли, рвущиеся наружу в беспорядочном потоке. Но всё это не имеет значения. Он ощущает, как Джихен мелко дрожит в его руках, как её горячее, испуганное дыхание щекочет кожу шеи. Она жива.       Он хочет убежать подальше от этого места, хочет закрыть её от этого кошмара, увести в безопасную, стерильную тишину их дома, где не пахнет гарью и не слышно леденящих душу звуков разрывающегося металла. Но взгляд цепляется за что-то на земле, что-то, что не вписывается в это пылающее безумие.              Хоуп.              Он лежит на спине, белокурые волосы, всегда безупречно уложенные, теперь спутаны, рассыпаны по грязному гравию. Кожа подернута пеплом, на виске тонкая, почти незаметная струйка крови. Дыхание частое, но не сбившееся окончательно. Он жив.       Намджун замирает.       Если бы не он...       Мысль, от которой бросает в жар, опаляет изнутри, как пламя, вырвавшееся из-под капота взорванной машины. Если бы не этот человек, который должен был быть для него кем угодно, но не тем, кому можно доверять, если бы не его, казалось бы, необъяснимая, глупая прихоть взять её за руку и увести на несколько шагов дальше... Если бы не он, он бы сейчас держал в руках не живое, дрожащее от испуга, маленькое тело, а холодную, безжизненную тень того, что было самым важным в его жизни. Мир качается под ногами. Он не помнит, как оказывается на коленях рядом, как одной рукой прижимает Джихен ещё крепче, а другой тянется к Хоупу. Тот едва слышно шевелит губами, но слов не разобрать. Намджун не должен был думать о нём, не должен был чувствовать этот тупой страх в груди от того, что его глаза, обычно полные насмешливого огонька, теперь пусты и едва фокусируются. Джихен тихо всхлипывает, её маленькие пальчики сжимают его лацкан. Намджун ловит себя на том, что сжимает руку на Хоупе почти с такой же силой, как и на ней. К их силуэтам приближается Мин, и уже через несколько мгновений они вдвоём поднимают Чона с земли, уводя прочь от грохота сирен, от пламени, пожирающего машину, от взгляда Намджуна, в котором слишком много всего сразу. Он впервые за долгие годы не может понять, кого именно пытается убедить в том, что его не должно это волновать.       Донын проходила процедуру сохранения плода в соседнем отделении, но её всё ещё не было. Время в больнице текло иначе, будто растягивалось между стерильных стен, капельниц и бесшумных шагов врачей, проходящих мимо. Джихен уже успокоилась — сидела на краю кушетки, опустив ноги вниз, и разглядывала пластыри на своих руках. Осторожно, почти незаметно для взрослого взгляда, она тянула липкую часть, проверяя, насколько далеко можно зайти, прежде чем пластырь окончательно оторвётся. Это новое ощущение — лёгкое, почти безболезненное тянущее покалывание, — было для неё чем-то запретным, чем-то, что позволено лишь тем, кто уже вырос. Намджун не говорил ей ничего, но, когда их взгляды случайно встретились, он видел, как она виновато поджимает губы, будто уже раскаивается в своём невинном любопытстве.       — Мама совсем рядом, но она пока не может прийти. Ей тяжело. — Его голос был тихим, но уверенным. Джихен кивнула, но затем шёпотом добавила:              — Но мне тоже…              Намджун закрывает глаза и устало откидывает голову назад, вглядываясь в ровный белый потолок. Даже утро ещё не успело закончиться, а он уже чувствовал, как усталость сжимает его тело, забирает последние силы. Второй автомобиль — уничтожен. Строительство — заморожено. СМИ — разносят слухи. Теперь его имя звучало во множестве заголовков, переплетаясь с теориями, в которых было всё, кроме правды. Люди уже строили версии, уже сплетали истории, пытаясь найти сенсацию, которая могла бы объяснить случившееся.       Но всё это было ничем, пустым звуком, серым шумом на фоне одной-единственной мысли, от которой сводило дыхание. Пару часов назад он мог потерять её. Эта мысль не давала покоя. Раз за разом врезалась в сознание, вызывая тупую боль в груди. Джихен могла бы сейчас не сидеть здесь. Он мог бы больше никогда не услышать её голос, не увидеть, как она тянет пластырь с кожи, не почувствовать её крохотные пальцы, сжимающие его рубашку в поисках защиты. А потом в голове всплывает другое: если бы не Хоуп, всего этого могло бы не быть. Намджун стискивает зубы, ощущая, как к горлу подступает что-то тяжёлое, неприятное. Он не любил это чувство — чужую благодарность, осознание того, что что-то жизненно важное зависело от другого человека. Но в этот раз он не мог её отвергнуть. Он касается пальцами цепочки на своей шее, медлит, а затем легко стягивает её через голову. Это было не искупление. Не способ отплатить долг. Но это было чем-то, что он мог дать, чем-то, что было значимо для него самого. Ким поднимается. Двигается медленно, почти бесшумно, направляясь к койке Хоупа. Тот был бледен, дыхание ровное, но слабое, и, если бы не движения его груди, казалось бы, что он просто растворился в стерильном белом свете палаты.       Хосок никогда не думал, что после пережитого взрыва первое, о чём он будет думать — это чужой ребёнок. Чужой ребёнок, которого он видел всего пару раз в жизни, с которым самого Хосока абсолютно ничего не связывало, кроме рабочего партнёрства с отцом этого дитя. Чону стоило бы позаботиться о себе в этот момент — провалиться в обморок, надеясь на Мина, либо хотя бы на какое-то время остаться в неподвижном положении, дабы дать звону в ушах сойти на нет и лишь тогда подниматься. Но в хаосе крика, страха и огня руки Хоупа потянулись именно к Джихён — девочке, которую он чуть не убил. Или не он? Но ведь он слышал о планах Тэхёна. А была ли в нём Джихён?       Сквозь пелену перед глазами, которые вот-вот грозились закрыться, Хосок видел лица — тревожное лицо человека, чью жизнь он был готов уничтожить самым отвратительным способом — заставить увидеть смерть собственной дочери, ощутить невозможность обратить время вспять, лишь бы взять девочку с собой, лишь бы вообще не брать её на этот выезд. Чон никогда не видел такого страха. Это был не просто страх за чью-то жизнь или собственную судьбу — этот взгляд пронизывал Хоупа длинными, острыми шипами. Мужчина пытался что-то сказать, но несвязные мысли давали несвязную и даже скорее абсолютно не организованную речь, просто набор букв от обрывков мыслей от всей этой ситуации. В этих обрывках были извинения, много извинений, смешанных с вопросами о Джихён, о её состоянии.       Рука... Пальцы, крепко сжимающие руку Хосока. Джун не просто держал Чона за руку, он держал сознание ресторатора от падения в бездну до тех пор, пока не подоспел Мин, помогая подняться всем. Хосок не стоял на ногах — не мог или не хотел не имело значения, не стоял, поэтому телохранитель целиком поднял его на руки и отнёс в автомобиль, после чего уже единственная машина отправилась в больницу. Уже в машине, сидя на переднем сиденье, Хосок окончательно потерял сознание.       Мужчине приснился сон. Очень странный сон. Это был родной город — Кванджу. На улице самый разгар яркого и жаркого лета — самое светлое и солнечное время года, время, когда Хосок чувствовал самую близкую причастность к природе, людям, окружающих его. Рядом была сестра — она улыбалась, играла на укулеле, напевая мамину мелодию, которую они всегда пели в детстве все вместе в тёплые вечера за столом или в гостиной. Мелодия, которую мама напевала, когда начиналась гроза, которой Чон так боялся в детстве, всегда прячась под кроватью с одеялом и игрушечным лисом. Хосок помнил этот ясный день, когда они отправились на речку и устроили пикник.       Вдруг раздался задорный крик, а затем и радостный детский визг — к ним подходили Намджун и Джихён. И вот сестра больше не подросток — теперь это женщина, рядом с которой сидел муж и так же радостно приветствовал маленькую девочку. Хосок смотрит на свои руки — на одной из них свежий ярко-красный шрам, а спина снова болит — он всё ещё тот же ребёнок и этот ребёнок не может не защитить единственное, что ему дорого. Хоуп очень хотел бы закричать: «Нет, не подходи к моей семье, Дь!..»       «Семья.»       Что есть семья? Круг людей, связанных кровным родством или это те люди, о ком думаешь в момент страха? Те, о ком ты заботишься вопреки собственному здоровью? Те, без кого твоя жизнь будет на долю пустой? «Не кажется ли что пора ответить себе на вопрос — что для тебя семья, будь ты Хоби, Хосок или Джей-Хоуп?»       Мин стоял в стороне, но напряжённость в его взгляде читалась без слов. Намджун видел, как тот следил за каждым его движением, и понимал: стоит ему коснуться края перчатки, и Мин не раздумывая переломает ему пальцы. Но он не за этим сюда пришёл. Он протягивает руку, вкладывает крест в ладонь Хоупа и мягко закрывает её, задерживая свои пальцы чуть дольше, чем следовало бы. Тихий выдох срывается с его губ, почти неслышный, когда он шепчет короткую молитву.       За спасение его дочери.       За искупление, которого он никогда не признает.       За долг, который невозможно вернуть.       Шёпот, удивительно не отдающий по голове болью стал слышаться сквозь просыпающийся разум. Темнота растворялась, а затем правая рука почувствовала тепло чужой сквозь кожу перчаток, всё ещё плотно прилегающих к собственной. В руку вероятно был вложен предмет, раз она сжата.       — А ведь я агностик, — вырывается очень тихий хриплый смешок изо рта ресторатора.       Хоуп различил голос Намджуна и молитву, которую он читал над телом чужого человека. Очень аккуратно Чон продрал глаза, тут же морщась от внезапно ударившей в голову боли — необычно сильная светочувствительность вернула Хосоку чувства, в основном боли. Но та казалась незначительной по сравнению с ситуацией, в которой находился Хоуп и что чувствовал, помимо боли.       Намджун расплывается в улыбке, стоит ему услышать такую глупую, но необходимую шутку из уст Хоупа. Улыбка эта выходит чуть слабее, чем могла бы, будто мышцы на лице ещё не привыкли к этому движению после стольких часов напряжения. Он открывает глаза, позволяет взгляду задержаться на его руке — пальцы всё ещё сжаты вокруг чужой ладони, тёплой, живой, реальной. На мгновение его собственные ощущаются слишком холодными. Он медленно поднимает взгляд, позволяя себе изучить черты лица мужчины, отмечая каждую мелочь: бледность кожи, чуть сухие губы, слабый, но всё же настоящий проблеск осознания в глазах.       Рядом Мин — его напряжённая фигура, словно вырезанная из камня, ни одного лишнего движения, только выжидание, только контроль. Намджун знает, что стоило ему чуть задержаться, чуть сместить пальцы, и Мин без раздумий пресёк бы этот контакт. Он отпускает ладонь Хосока, но делает это медленно, неохотно, как будто его собственное тело не согласно с этим решением. Выравнивается, поджимает губы. На смену облегчению, такому тягучему, сладкому, как долгожданный глоток воздуха после слишком долгого погружения, приходит что-то другое. Чувство благодарности, тяжёлое и непривычное. А затем вина. Вина за что? За то, что не смог предотвратить это? За то, что позволил себе довериться кому-то настолько, что теперь это доверие жгло кожу изнутри? Ему хочется извиниться. Глупое, никчёмное желание, потому что эти слова всё равно утонут в пустоте, не принесут никакого смысла, не изменят случившегося. Но что-то внутри ноет от осознания, что именно он втянул этого человека в свою войну.       Он думает о компании? Нет. Репутация — дело наживное. Стоит улыбнуться нужным людям, подписать несколько выгодных контрактов, пожать пару рук, и мир забудет. Но он не забудет. Каждая угроза, каждое покушение — это не просто удары по его имени, не просто попытки подорвать его бизнес. Это попытки лишить его того, что по праву принадлежит только ему. Джихен. Семья. Его мир. Он найдёт того, кто посмел это сделать. Разберёт по кусочкам, вдумчиво, методично. Оголит каждую мышцу, снимет каждую полоску кожи, доберётся до самого сердца и сожмёт его в кулаке.       Он не простит.       — А в первую встречу доказывал иное, — его голос звучит ровно, даже чуть легче, чем можно было ожидать. Он не злится. Ему скорее приятно удивительно, что он ни разу не заподозрил его во лжи.       Хосок не отвечает сразу. На его губах играет что-то невесомое, почти насмешливое, но он ещё слишком слаб, чтобы поддерживать эту игру в полную силу. Намджун медленно качает головой и добавляет, глядя на него внимательно:              — Ты как себя чувствуешь?              Но прежде чем Хосок успевает ответить, воздух сотрясает лёгкий вскрик.              — Дядя Хоуп!              Тонкие ножки Джихен в резиновых тапочках стучат по полу, пока она подбегает к кровати. Глаза её широко раскрыты, на щеках всё ещё остались следы слёз, но теперь в них вспыхивает облегчение, такое безусловное, детское, чистое.       — Дядя Хоуп, ты не умер! — в её голосе звучит неподдельное волнение, и Намджун на секунду замирает, потому что в этой простоте, в этой искренности есть что-то, чего он сам давно разучился испытывать. Он подхватывает дочь, прежде чем та сможет запрыгнуть прямо на больного, прижимает к себе, но не отводит взгляда от Хосока.              — Да, он не умер, — тихо соглашается Ким. — Он вообще очень сильный.       Эти слова звучат почти как признание. Почти как что-то, что он не готов принять.       Хосок постепенно приходил в себя, во многом благодаря головной боли и неприятному ощущению вставленного в вену катетера капельницы. Весьма непривычно, но знакомо. Очень радовал тот факт, что перчатки всё ещё на ладонях, вероятно Мин вовремя позаботился об этом. Видеть эту лёгкую, почти мимолётную улыбку на лице Намджуна было для Чона... так дорого. Хоуп сам не ожидал, что вид лёгкого приподнятие уголков заставит ресторатора улыбнуться почти так же широко, как и обычно.       — Джихён! — глаза пусть и устало, но загораются, когда Хосок видит, как маленькая жизнерадостная девочка вбегает в палату, тут же освещая собой всё доступное пространство, заполняя его собой. Не то чтобы до этого оно было пустым — наоборот, в воздухе безмятежно развивалась, будто атласная лента в руках танцовщицы, неуловимая романтика воссоединения и долгожданного штиля. — А я так рад, что с тобой всё хорошо! — Хоуп смотрит на Джихён, как она хочет прыгнуть на койку, но Джун почти в полёте её подхватывает на руки и на душе становится так спокойно. Это то ощущение, по которому Чон успел очень соскучиться. Ни забот, ни тревог, ни раздражения сейчас в нём нет — только бескрайнее, словно Тихий океан, умиротворение, когда перед глазами те два, которых он хотел бы видеть рядом с собой.       Когда Хосок слышит слова Намджуна о силе, брови Хоупа дёргаются, а улыбка мимолётно сходит с лица ресторатора, но тут же возвращается обратно. Маску сейчас было держать очень тяжело, но это было нужно делать хотя бы ради Джихён.       — Джи-Джи, дашь нам с папой наедине поболтать? — Хосок бы подмигнул, но вряд ли это сейчас получится хорошо.       Намджун видит, как Джихен заметно хмурится, когда Хоуп просит оставить их наедине. Она ещё не научилась скрывать эмоции, вся её обида, непонимание и беспокойство отражаются на лице так ясно, будто кто-то умело вырисовал их акварелью на чистом холсте. Она смотрит на Хосока долго, выжидающе, будто надеется, что он передумает, но он не передумывает. Тогда девочка опускает голову, сжимает кулачки и кивает, принимая правила чужой игры. Намджун ставит её на пол, и она, ещё раз мельком бросив взгляд на белые простыни больничной кровати, тихо выбегает из палаты.       Улыбка сошла с лица и вновь появилась усталость, которую Чон не постеснялся показать перед Намджуном. Чон, тихо кряхтя, приподнялся и сел на кровати, подложив подушку под спину. Мужчина откинул голову назад, после чего тяжело вздохнул и упёрся глазами в потолок.       — Тебе теперь несладко придётся после всех этих событий... — горечь в словах чувствуется слишком хорошо.       Хосок пустил поток мыслей в свою голову. Что он сейчас делает? Почему так легко отказывается от образа Джей-Хоупа перед Намджуном, когда ещё, вероятно, пару часов назад, не взирая на своё состояние сохранял улыбку на лице? Почему на душе так чисто? Почему улыбка Намджуна сейчас сработало как самое сильное седативное? Хотя уже, пожалуй, нет... Осознание причинно-следственной связи всего произошедшего в миг обременило Хосока, из-за чего огонь из его глаз исчез, будто его и не бывало. В носу защипало, а подбородок предательски дёрнулся. Нет. Не сейчас. Хоуп не мог себе позволить расплакаться здесь и сейчас, пока Намджун стоит рядом, пока в руке покоится его крест.       «Кто из нас теперь Дьявол?» Найти ответ на этот вопрос Хосоку ещё предстояло, а сейчас нужно любыми способами отгонять ком в горле и излишнюю искрящуюся влагу в глазах.       Ким прячет руки в карманы брюк и молчаливо переводит взгляд на Мина, который всё это время стоял чуть в стороне, напряжённый и собранный, как будто каждую секунду ждал приказа. Намджун сглатывает, прежде чем заговорить.              — Мин, ты не мог бы…              Фраза повисает в воздухе, так и не завершившись, но в ней нет необходимости. Всё и так понятно, как устройство молотка, как ритм ударов по железу, когда оно принимает нужную форму. Он не привык приказывать чужим людям, не любил делать этого в ситуациях, где был эмоционально вовлечён, но не попросить сейчас — значило бы пойти против своих принципов.              Хосок кивает Мину, и тот без лишних вопросов выходит из палаты, оставляя их наедине. Дверь закрывается за ним слишком мягко, слишком плавно, словно боялась потревожить эту едва осязаемую тишину. Намджун проводит языком по верхним зубам, опускаясь на край кровати, но не поднимая взгляда. Он упирается локтями в колени и сцепляет пальцы, глядя перед собой, будто там, в холодном кафельном полу, скрывается ответ на все вопросы, но ответов нет.       Неловкость оседает в груди тяжёлым комком. Он должен был пострадать. Должен был находиться рядом в тот момент, когда его дочь оказалась на грани. Но он забылся. В череде мелких, казалось бы, незначительных проблем он допустил самую главную ошибку. Если бы не Хосок, ему пришлось бы заплатить за неё слишком дорогую цену.       Он говорит тихо, но голос всё равно заполняет это пространство, отбиваясь от голубых стен:              — Пока живёт Джихен, я пройду через любые трудности. Хотя… трудностями это не назвать. Просто временные проблемы, которые решаются хорошей кампанией за пару лет.       Он выравнивается, машинально проводит ладонью по левому плечу. Тепло ладони проникает под ткань рубашки, и тут же в памяти вспыхивает огонь. Тот самый. Он слышит его шорох, чувствует его жадное прикосновение к коже, вспоминает, как оно сливается с криками, как перемешивается с шёпотом опасности. В горле пересыхает. Намджун тихо выдыхает, заставляя себя снова посмотреть на Хосока.              — Спасибо.       Слово срывается с его губ неожиданно чётко, как будто он всю жизнь орудовал им, как если бы это было нечто привычное, простое. Но это не так. Оно вызывало у него отторжение долгие годы. Отец приказывал благодарить даже за наказания, говорил, что именно так он вырастет достойным человеком. Тогда эти слова застревали в горле, не желая выходить наружу. Тогда они казались насилием над собственной волей. Но сейчас… сейчас это было легко. Может, старые раны действительно затянулись, а может, он просто впервые в жизни испытывал благодарность настолько искреннюю, что она сама просилась наружу.       Чон и продолжал бы бороться со своими чувствами, если бы его не отвлекли просьбой отправить Мина смотреть за девочкой, а затем и.… словом. Одиноким словом, значащим так много для обоих мужчин.              — Я даже не знаю, как тебе отплатить.       Голос звучит устало. Разбитый, с хрипотцой, которую невозможно скрыть. Намджун отчаялся. Он ненавидел оставаться должным, ненавидел этот баланс, который теперь был явно не в его пользу. Хосок сделал для него слишком многое, и что бы он ни предложил взамен, этого никогда не будет достаточно.       Благодарность — это то, чего ресторатор никак не был готов услышать. Что угодно — слова надежды на дальнейшее успешное партнерство, приглашение куда-нибудь, либо же просто молчание или прямой ответ на собственные слова — Хосок бы хотел услышать что-то из этого, но не самое простейшее «Спасибо», донёсшееся таким спокойным, размеренным и искренним голосом. На мгновение могло даже показаться, что-то сказал не Намджун, а кто-то другой.       «Ты не должен говорить мне спасибо, нам нет нужды благодарить друг друга,» — мысли ресторатора добивали его самого, предательски заставляя в конце концов проронить почти незаметную слезу, что слишком неестественно выглядела на лице Хоупа.       — Тебе нет необходимости расплачиваться мне за это, — с какой-то невообразимой тяжестью в голосе отвечает Хосок. — Вероятно твоя вера в Бога не напрасна и именно он управлял мной тогда, — фраза звучала слишком отстранённо, чего никак не хотел сам Чон. Хоуп чуть проморгался и спешно сглотнул только появившуюся слюну, дабы хоть немного смочить горло смыть остатки той сухости, попавшей на слова. — В любом случае я очень рад, что Джи-Джи не сильно пострадала, — ресторатор оторвал спину от стены и аккуратно положил руку на плечо Джуну, после чего перевернул ладонь, тем самым отдавая крест с тенью улыбки на лице.       Солнечный свет бил в окно, освещая часть койки, но не мужчин. Почти как пыль можно было увидеть странную нить, связывающую обоих в этот момент. Хосок не понимал, почему он был так мягок сейчас, он хотел бы вновь быть таким же ослепительным, как и ранее, опаляя своим светом любого, кто мог бы хоть немного пытался приблизиться. Но сейчас этот свет был так мал и так трепетен, что скорее напоминал костёр в холодную ночь в походе, вокруг которого сидели молодые студенты, рассказывая друг другу байки и играя на гитаре — самый тёплый и бережливый свет который только можно себе представить.       Чужая ладонь на его плече ощущалась странно. Не было в этом жесте чего-то особенно пугающего или неожиданного, но, возможно, именно потому, что он позволил этому случиться уже второй раз, внутренний протест не поднимался, не толкал его сбросить руку, отстраниться, поставить границу. Наоборот. Было в этом прикосновении что-то устойчивое, успокаивающее, что-то, чего он не понимал, но чему не хотел сопротивляться. Где-то в глубине мыслей мелькнуло осознание, что эта рука могла бы там и остаться. Что в этом не было бы ничего неправильного. Но он загнал эту мысль так глубоко, что она растворилась в пульсирующей тишине больничной палаты.       Намджун замечает крест в его руке. Свой крест. Тот самый, который он заказал на крещение Джихен, который всегда носил с собой, будто он мог служить проводником его молитв, даже если те не были произнесены вслух. Маленькая вещь, в которую он никогда не верил полностью, но которая, казалось, всегда была рядом в самые глухие моменты его жизни. По логике, он должен был забрать его обратно. Джихен была его дочерью, этот крест принадлежал ей, и Хосок к этому не имел почти никакого отношения. Но что-то остановило его. Может быть, та самая непреодолимая тяжесть в груди, которая в последние дни словно приросла к его телу. А может, осознание того, что, если бы не этот человек, сейчас его дочери не было бы в этом отделении.       Ким осторожно берет его за руку, будто взвешивая этот жест на своих собственных весах правильного и неправильного. Пальцы Хосока кажутся горячими, даже через перчатку. Намджун смотрит на них, чуть дольше, чем следовало бы, а потом одним движением накрывает их своей ладонью, сжимает, заставляя крест остаться там, в чужих пальцах. Ему тяжело говорить, но это — самое правильное решение, которое он мог принять.              — Забери. Меня он спасал от многих опрометчивых решений. И подтолкнул к верным.              Он хотел бы договорить. Хотел бы сказать: «Например, знакомство с тобой». Но слова зависли в воздухе, обвили невидимую нить, связывающую их, и растворились в пространстве, оставляя после себя лишь тихую, но ощутимую тяжесть. Намджун выпрямляется, проводит рукой по лицу и, наконец, отступает.              — Ты спас мою надежду, Джей-Хоуп. Я этого не забуду.       Они не прощаются. Это не нужно. Намджун знает, что они встретятся снова. Чувствует это так же ясно, как чувствует биение собственного сердца. И он знает, что Хосок чувствует это тоже.       Выйдя из палаты, он быстро оглядывает помещение. Джихен сидит на банкетке, болтая ногами, а рядом с ней, с выражением абсолютной серьёзности на лице, Мин… поправляет ей тапочек. Намджун замирает, несколько секунд просто наблюдая за этой сценой. Джихен что-то говорит телохранителю, и тот едва заметно кивает. Он боится спрашивать, что этому предшествовало. Намджун не благодарит Мина. Он просто кивает ему, подходит к дочери и легко поднимает её на руки. Джихен тут же обхватывает его за шею, спрятав нос в его воротник.              — Папа, а дядя Хоуп поправится? — Голос у неё тихий, почти шёпот.              — Да. — Намджун отвечает без раздумий. — Я говорил, он сильный.              — А ты говорил, что сильные тоже иногда болеют.              Он улыбается, чуть крепче сжимая её в руках.              — Верно. Но Хоуп особенный. Он обязательно поправится.       Джихен кивает, принимая это как истину, и зевает, уткнувшись в его плечо.       Пока он идёт по длинным коридорам больницы к другому корпусу, где лежит Донын, мысли снова возвращаются к человеку, которого он оставил позади. Ощущение чужого прикосновения ещё не ушло, оно всё ещё горит на его коже, как слабое эхо. Он не пытается отогнать это чувство.       Ему почему-то кажется, что и оно ещё вернётся.       Хосок был до конца уверен, что Ким заберёт этот крест, ведь вряд ли ярый католик не стал бы забирать свой крест у чужого человека, который прежде вложил наверняка лишь для того, чтобы молитва дошла лучше. Но крест остался в руке и не словами, а действиями — Намджун накрыл руку ресторатора своей. Пульс почему-то слегка участился, а дыхание спёрло.       Намджун ушёл.       «Слава Богам, что ушёл так быстро...» — с тяжёлым выдохом думал мужчина, закрывая глаза и вновь откидываясь спиной к стене, когда Мин вернулся в палату, становясь на прежнее место.       — Что же происходит... — в одинокой палате слышен был любой шорох и тихий отзвук из дальних углов коридора за дверью. — Мин, мне нужен будет отпуск на какое-то время... На твоей зарплате это не скажется, — Чон поворачивает голову на своего телохранителя. На лице высокого мужчины читалось сожаление. Почему именно сожаление? — Не смотри на меня так, — милая и пусть редкая, но столь родная ворчливость ресторатора вызвала ухмылку на лице Мина. * * *       Хоуп вышел из больницы через пару часов, когда врачи убедились, что мужчина получил достаточное лечение и может спокойно отправляться домой. Мин отвёз своего хозяина к нему в квартиру и в ту же минуту покинул, упомянув, что выйдет на связь в любой момент времени. Хосок был благодарен за это.       Двухнедельный отпуск, который ресторатор взял себе, тянулся очень долго и трудно. Он скрипел, кряхтел, очень не хотел продолжаться, постоянно порывал руки Чона включить телефон и наконец связаться со внешним миром, забыться в других людях, избежать своих мыслей, чувств, которые доводили ресторатора до изнеможения, заставляли извиваться на диване и в постели, ползать по полу и при попытке подняться на ноги тушили свет в глазах. Хосок старался отвлечься любыми способами, но в квартире, что за последние две недели стала казаться тюрьмой, склепом с чем-то вязким вместо воздуха, он не мог избежать разговора с самим собой и лицом к лицу столкнуться с тем, чего Хосок так боялся.       Намджун не был для него чужим. Об этом говорило абсолютно всё, даже сон, что приснился в автомобиле по пути в больницу. Маска, создаваемая годами, покрывалась трещинами и по кусочкам отламывалась с каждым взглядом, каждым звуком мягкого голоса, с каждой минутой, каждым звонком, которые когда-либо происходили, звучали в голове Хоупа, сотни и тысячи раз отражаясь от стенок черепной коробки.       — Меня прокляли Боги...       Или всё же не прокляли? Или то было благословение, которое Хоуп так тщательно старался отвергнуть? Тот же ли Намджун человек, которым был пятнадцать лет назад? Хосок очень старался найти ответ, и он его нашёл. Нет, сейчас Намджун — это абсолютно другой человек и только благодаря Джихён и Чон был в этом уверен.       Хорошо, эта мысль устоялась в голове почти сошедшего с ума ресторатора. Но почему тогда Хосок, будучи так же нейтрален ко всему высшему свету, именно перед Намджуном теряет лоск? Откуда Намджун смог достать щит и, отгородившись от опаляющего света Джей-Хоупа, смог схватить его тогда за руку, когда заботиться нужно было о ребёнке? Взял и с тех пор не отпускал. Лёжа в остывшей воде в одежде рука, освобождённая от перчатки, всё ещё чувствовала на себе то тёплое, нежное прикосновение, когда Джун оставил крест в руке Хосока. Оно осталось не на коже перчатки, а на живой, отпечаталось на костях, запекаясь в нервных окончаниях и не давая забыть этого.       Прошла неделя, две, три, месяц. Кости ломило с самого утра после двухчасового тревожного сна. Хоуп не вёл счёт дней — календарь висел на кухне, а туда он давно не заходил, будучи изо дня в день, сполна накормленный собственными мыслями и от части слезами. Сегодня же организм окончательно устал от подобного марафона, поэтому потребовал воды и хотя бы немного еды.       Чон, опираясь о каждую попавшуюся стену или предмет мебели, добрался до давно покинутого помещения и увидел там свой телефон. Стоит ли его наконец включить? Подойдя ближе, Хоуп не чувствовал отторжения изнутри — возможно потому что все вопросы в его голове наконец были разрешены, а может и потому, что просто не осталось сил на то, чтобы отторгать. Влив в себя стакан воды, Хосок всё же позволил себе прикоснуться к запретному плоду. Смартфон постепенно включился и пока Чон ждал полной прогрузки устройства, он взял сухие кукурузные хлопья, заставляя себя что-то съесть.       11 февраля. 5:56.       «Две недели!? Хотя что это я удивляюсь, я вообще время не считал, пусть на календаре был бы хоть апрель, я бы так же отреагировал,» — наконец Хосок слышал собственный голос, не искажённый страхом, паникой, тревогой — просто чистые мысли. Краски в воздухе сбавлялись.       Чон не знал, чем теперь ему заниматься, но пальцы сами натыкали и привели к контакту Джихён. Почему именно она?       — А-алло! Привет, Джи-Джи! — Хосок был несказанно рад слышать тоненький голос маленькой девочки, чей образ за последнее время не раз появлялся в голове ресторатора. — Как у тебя дела? Скучаешь дома одна? — Хоуп впервые за долгий период времени услышал звуки хотя бы из динамика телефона. Они отдались в голове лёгким покалыванием, но до боли приятным. — Слушай, а ты сможешь без объяснений попросить папу кое-куда съездить восемнадцатого числа? — Хосок слушал детский лепет, который иногда отвлекался от основной темы, но в конце концов дал утвердительный ответ, которого так хотел Чон.       Распрощавшись с ребёнком, Хосок проверил чаты с администрацией клубов и ресторанов, убедился, что всё спокойно вновь отключил телефон и наконец принялся приводить в порядок свою квартиру и внешний вид, что был мягко говоря ужасен, хотя тело чисто — Хосок неоднократно стоял под душем, стараясь хотя бы водой смыть эту тяжесть, будто к нему стальной цепью привязали наковальню.       Ожидание прошествия недели всё ещё сопровождалось тревогой отсутствием адекватного питания, хотя ресторатор очень старался привести себя в порядок хотя бы ради маленькой девочки, которая может забеспокоиться, если увидит чёрные мешки под глазами, впалые щёки и не сможет запрыгнуть на мужчину, попросту свалив его с ног.       Местом встречи был тот перекрёсток, на котором Джун когда-то высаживал Хосока после вечера в бильярде. Подходя к тому месту, Чон увидел две фигуры рядом с автомобилем, одна из которых тут же радостно понеслась к блондину. Хосок чуть подпрыгнул и легонько пробежал навстречу девочке, после присаживаясь и ловя её в объятия.       Не смотря на довольно прохладную погоду, лицо Хоупа украшали элегантные солнечные очки, которые Хосок снял, когда к ним приблизился Джун. Это лицо хотелось видеть без всяких преград.       — Здравствуй, — уже чуть более смущённо, но так же счастливо улыбнулся Хоби. — Прости, если вырвал тебя с работы. Хотел отпраздновать с Джи-Джи свой день рождения.       Довольно необычно было видеть Хосока без телохранителя за спиной. Не смотря на всю близость с Мином, Хоуп не хотел бы ощущать спиной его дыхание и безграничное напряжение за спиной в этот день. Одежда — блеск. Тёмно-серая облегающая кофта, сверху чёрное пальто, слегка небрежно завязанный на талии, тем самым подчёркивая её. Бордовые брюки. * * *       Призрачная дымка обволакивала разум Намджуна. Слишком многое вышло из-под его контроля. Слишком многое у него пытались отобрать. Подобное происходило не впервые, но впервые за долгое время он позволил себе расслабиться, и вот к чему это привело. Это было даже хуже, чем если бы удары сыпались на него постоянно — он потерял хватку, замедлился, позволил себе быть уязвимым. Он винил в этом себя, но сильнее всего ненавидел тех, кто использовал этот момент слабости против него. Единственное, что ложилось на сердце, как нежный лепесток сакуры в кармашек в теплый весенний день — Джихен была рядом.       Он стал позже уезжать на работу, раньше возвращаться домой. Оставил ее дома, не водил в садик, пока воздух был пропитан напряжением, пока он не был уверен, что улицы безопасны для его семьи. Джихен, конечно, не задавала лишних вопросов, но Намджун видел, как меняются ее привычки. Она чаще прижималась к нему, чаще искала его взгляд, будто убеждаясь, что он все еще здесь, все еще рядом. Это вызывало в нем чувство, которое он не мог назвать иначе, кроме как ненавистью. Ненавистью к тем, кто заставил его дочь так себя вести.              Юнги пересмотрел записи с камер наблюдения. Он бы не обратил внимания на появившееся там лицо, если бы не знал его лично. Если бы сам когда-то не участвовал в инциденте с этим человеком. Лицо, кукольное, почти неестественное, с застывшей тенью ухмылки.       Найти того, кто так старательно скрывается, задача сложная, но не невозможная. Мин был уверен, что тот заготовил для себя несколько лазеек на случай, если ситуация выйдет из-под контроля. Этот человек всегда играл по своим правилам, обыгрывал систему, находил наилучшие пути выхода, будто шахматист, который заглядывает на пять ходов вперед. И все-таки они нашли его. Предательство союзника подкосило его сильнее, чем он, вероятно, ожидал. Намджун хотел забрать его сразу, но не мог. Резонанс от двух взрывов был слишком велик, слишком громок. Мин не позволил ему действовать, не позволил допустить ошибку, и Намджун уехал пусть и без него, но с четким пониманием, что Тэхен пока действовать не сможет. Главное заткнуть его раньше, чем он позволит себе растрепать хоть какую-то информацию из его жизни. Как это сделать – он не знал. Но это и не его забота. Для этого у него есть Мин.       Рабочие связи требовали налаживания. Намджун запустил новую кампанию, выстраивал мосты там, где еще вчера были выжженные поля. Компании, что отвернулись от него в самый неподходящий момент, теперь чувствовали последствия своих решений: контракты, которые они подписали с его конкурентами, внезапно становились невыгодными, издержки росли, поставки задерживались. Это не было делом рук Намджуна напрямую — он просто знал, какие ниточки дергать, чтобы те, кто выбрал предательство, пожалели о своем выборе. Для него это было не местью. Это было правилом выживания.       Первые недели после взрыва он молчал, не делая громких заявлений, не давая лишних комментариев журналистам, не оправдываясь перед советом директоров. Он просто наблюдал. Выжидал. Давал своим партнерам время сделать ошибку. И они ее сделали.       Банки, которые обещали поддержку, внезапно ужесточили условия кредитования. Поставщики, ушедшие к его конкурентам, столкнулись с тем, что их условия стали не столь выгодными, как казались вначале. Малый бизнес, связанный с его строительными проектами, почувствовал нехватку средств и начинал лихорадочно искать нового инвестора. Они приходили к нему сами, один за другим, сжатые в кулаках шапки в руках, и Намджун позволял им ждать.       Он знал, что время было его лучшим союзником.       Вернувшиеся партнеры получали худшие условия, чем прежде. Те, кто сомневался, теряли возможность вернуться вовсе. А те, кто пытался играть на два фронта, попадали в такую ловушку, что теряли больше, чем могли предположить. В этом был свой холодный расчет: он не мог позволить себе выглядеть слабым. Сейчас не время проявлять благородство. Это был бизнес, и выживали в нем только те, кто не сомневался в своих решениях. Он выстраивал сеть заново, но уже не для того, чтобы просто вернуть утраченное. Теперь его цель была другой: сделать так, чтобы его компания больше никогда не оказалась в таком положении. Он планировал расширить влияние, подкупал нужных людей, выстраивал новые связи за границей, готовил почву для того, чтобы в случае повторения подобного удара у него уже был подготовленный путь к отступлению.       Но никто из них, ни банкиры, ни поставщики, ни бизнесмены, что теперь выстраивались в очередь, надеясь вернуть его расположение, не понимали, что его раздражало сильнее всего не это.       Сильнее всего его раздражал тот факт, что в его голове, помимо Джихен, помимо вопросов о безопасности компании, снова и снова всплывало одно имя.       Донын наблюдала за ним уже несколько минут. Намджун сидел в кресле у окна, рассеянно водя пальцами по экрану телефона, но было очевидно, что он не читал сообщения. Он думал. О чем-то, что не давало ему покоя. О ком-то.              — Он тебя меняет.              Ее голос прозвучал мягко, но в нем была четкость, от которой невозможно было уйти. Намджун поднял голову, взглянул на нее, чуть нахмурившись. Он даже не заметил, когда она проснулась.              — Что?              Донын не ответила сразу. Она медленно провела рукой по одеялу, будто обдумывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор, но потом все-таки заговорила:              — Ты стал другим. И не потому, что устал. Ты уходишь не в работу, не в семью. Ты отдаляешься, но не потому, что тебе это нужно, — Намджун не нашел, что сказать. — Джихен утром что-то рассказывала про прогулку, — Донын подняла взгляд, наблюдая за малейшими изменениями в его выражении лица. — Она сказала, что «дядя Хоуп пригласил тебя».              Она видела, как он напрягся. Не так сильно, чтобы это было очевидно, но достаточно, чтобы она это уловила.              — Ты не думал, что он специально приближается к тебе?              — Донын...              — Я серьезно, Намджун. — Она заговорила чуть громче, но ее голос все равно оставался спокойным. — Этот человек появился в твоей жизни не случайно. Ты понимаешь это?              Намджун убрал телефон в карман, провел ладонями по лицу.              — Ты просто не знаешь его.              — А ты знаешь?       Она ждала. Он мог бы соврать, но она знала его слишком хорошо.       — Я вижу, как ты смотришь на него. — Голос ее был ровным, но в нем было что-то твердое, будто удар ножа о стекло. — И вижу, как он смотрит на тебя.              Намджун медленно встал, подошел ближе, но Донын не отступила.              — Ты доверяешь ему, потому что он спас Джихен? — Она склонила голову чуть в сторону, наблюдая за ним так, как будто впервые его видела. — Или потому, что тебе хочется ему доверять?              Он молчал.              — Я не буду делать вид, что меня это не касается, Намджун. Это касается меня. Это касается нашей семьи.              Она сделала глубокий вдох, будто готовилась к прыжку в холодную воду.              — Я не знаю, что он задумал, но я разберусь.              — Донын.              — Ты занят, ты не видишь всей картины. Зато я вижу.              Она не сказала больше ни слова, просто легла обратно, закрыла глаза, но он знал: этим разговор не закончился.       Послевкусие разговора с женой осело в груди тяжело, как неостывшая обожжённая глина, заполняя собой каждый вдох. Намджун не хотел верить, что ее слова могли оказаться правдой, но что-то внутри цеплялось за них, раз за разом возвращая к этому разговору. Он не мог увидеть всей картины, его мысли разлетелись хаотично, как разбитое стекло, но он отчетливо помнил одно: Хоуп позвал его на прогулку с дочерью. Он помнил, как тот вытащил Джихен из машины, прежде чем огонь проглотил металл, как не раз ловил себя на молитве за этого человека, когда заходил в церковь. Но Донын видела то, что он не хотел замечать. И теперь эта мысль впивалась в сознание так же, как и непреодолимое ощущение тревоги, когда он направлялся на встречу. Он хотел бы закурить. Почувствовать, как горячий дым оседает в лёгких, как уходит напряжение, оставляя только пустоту. Но пока рядом его дочь, он не мог себе этого позволить. Вместо этого он просто ждал, вглядываясь в горизонт, поглядывая на часы.              — Ты уверена, что он сказал встретиться именно здесь? — тихо спрашивает он у Джихен, и та уже открывает рот, чтобы ответить, но вдруг вскакивает с места.              В приближающейся фигуре она безошибочно узнаёт того, кого так ждала, и бросается к нему, обхватывая тонкими ручками. Ким смотрит на эту картину и чувствует, как в груди что-то болезненно сжимается.       Он не должен был приезжать.       Он понимает теперь, что имела в виду Донын.       Смотрит, как Хоуп мягко отвечает на объятие, как улыбается Джихен, и внезапно осознаёт, что уже не помнит, когда в последний раз касался волос собственной жены.