Deep

      — День рождения? — Ким чуть щурит глаза, окидывая Хоупа внимательным взглядом, но не упрекая. — Как неловко.       Ему хочется спросить, почему тот не сказал об этом раньше. Но вместо этого, он просто кивает:       — Ничего. Говори, куда ехать.       Ким помогает Джихен забраться на заднее сиденье, бережно пристегивает ремень, приглаживает выбившуюся прядь. Всего лишь мгновение, но оно странно отзывается внутри, будто он делает что-то незначительное, но важное. Они едут в верёвочный парк. По пути он ловит себя на том, что смотрит в зеркало заднего вида чуть чаще, чем нужно, наблюдая за дочерью, за тем, как она с восторгом рассказывает Хоупу что-то, жестикулируя руками.       Простая картина. Простая, но болезненная. Ким отводит взгляд, крепче сжимая руль.       Хосок с огромным удовольствием слушал детский голос, так ярко и эмоционально рассказывал обо всём на свете, о самых простых и понятных вещах, которые случаются у каждого в жизни, но именно у Джи-Джи эти моменты становились целым событием. В этом ощущалась настолько искренняя простота, которую сейчас так сложно встретить, а Джихён — словно ярчайший лучик солнца, пробравшийся сквозь годами захлопнутые занавески. Даже встречи с семьёй не приносили Хоупу столько счастья, что на глаза были готовы выкарабкаться слёзы. И ведь Хосок всё ещё не дал себе ответ на вопрос о том, что для него семья. А стоит ли? Разве все ответы не были даны давным-давно миллионами других людей? Вряд ли эти ответы так легко подошли бы Хоупу.       Когда они прибывают, он помогает Джихен выбраться, а потом отводит её в сторону, чтобы заплести волосы в две косички. Ей не терпелось отправиться на площадку, но она терпеливо стоит перед ним, позволяя пальцам отца проворно работать с тонкими прядями.       — Папа, — её голос звучит чуть приглушенно, пока он аккуратно закрепляет резинку, — ты рад, что мы пошли гулять?       Ким делает последние движения, задерживается на мгновение, прежде чем отпустить её волосы.       — Конечно, — отвечает он, но почему-то самому себе кажется, что говорит неправду.       По приезде в верёвочный парк, Чон не стал сразу забираться, решил сначала осмотреться, оценить препятствия и то, как с ними стоит справляться — издержки образа жизни, профессии, возраста — всего и сразу. В этом ресторатор был готов позавидовать ребёнку — она шла вперёд даже не планируя задуматься о том, что её там ожидает, просто шла вперёд, придумывая план прохождения каждого уровня по мере того, как проходила, делала выводы в момент происхождения события — это то, что не мог себе позволить ни один взрослый, ведь это не пара палок, перетянутых канатом, а под ногами пара метров и мягкий лиственно-хвойный покров, путь — леска, перетянутая между двумя контрольными точками в жизни, а внизу — пропасть. Бесконечная и безобразная пропасть.       Джихен убегает так же стремительно, как до этого бросилась в объятия Хоупа, её голос растворяется в воздухе звонким эхом, а тонкие косички качаются на ветру, пока она несётся к лазурной сетке верёвочного моста. Намджун остаётся на месте, провожая дочь взглядом. Слабая улыбка едва трогает его губы, но, так и не оформляясь в настоящее выражение, тает под тяжестью осознания.       Намджун переводит глаза на мужчину рядом. Тяжёлое чувство, которое преследовало его весь день, никуда не исчезло. Оно как чужеродный предмет под кожей — не даёт о себе забыть, время от времени ноющей болью напоминая о своём существовании.       Они приехали в верёвочный парк. Но ни один из них не собирался участвовать в этом развлечении.              Ким не привык оставлять зазоры в логике. Он привык видеть во всём смысл, а в отсутствии логики — подвох. И сейчас он осознаёт, что этот день, эта прогулка, это место были выбраны вовсе не ради ребёнка. Их привели сюда обстоятельства. Или что-то большее. Он чуть сдвигает челюсть, вдыхая холодный воздух и давая себе пару секунд, чтобы унять дребезжащее внутри чувство неправильности происходящего. Ветер проходит между деревьями, наполняя пространство скрипом ветвей. Над головой расстилается бледно-голубое небо. Вдалеке слышатся детские голоса, звонкий смех, но в их маленьком уголке парка — странная, неестественная тишина.       Намджун медленно оборачивается, не торопясь разрывать это напряжение, позволяя ему ещё немного повисеть в воздухе, будто пробуя его на вкус.       — Так… — голос звучит низко, чуть хрипло, но он быстро берёт себя в руки, расправляя плечи. — Зачем мы приехали сюда?       Вопрос кажется риторическим, но Ким ждёт ответа. Ждёт, потому что не хочет додумывать его сам.       — Я хочу пройти верёвочную тропу, — будто невзначай ответил Хосок, пожимая плечами, пока ладони, спрятанные под новыми чёрными кожаными перчатками, сомкнулись за спиной. — Только надо сначала посмотреть, как Джи-Джи проходит, чтобы самому не ошибаться, — усмехнулся Чон, мимолётно глянув на Кима и вновь переводя взгляд на малышку, старательно перемещающуюся с одной деревяшки на другу.       Удивительно, как самостоятельно, почти отрешённо от самого себя ресторатор принял решение нежданно-негаданно поехать в верёвочный парк, так ещё и пригласить Джуна и Джи-Джи, хотя обычно Хоуп празднует этот день в компании своей семьи. Опять семья. Слишком часто возникает это слово в голове Хосока в присутствии Намджуна и его дочери.       «Я должен разобраться, что мне нужно делать дальше и в каком ты состоянии, Ким Намджун,» — мысль вонзилась в сознание Хосока так же внезапно, как Хоуп появился в жизни генерального директора строительной компании.       — Я эти две недели трупом лежал в квартире, я хочу развеяться, — неестественно ровным голосом звучно пробубнил Хоуп, будто ворчал. — А нет способа лучше развеяться, чем танцы или прогулка в горах, — на лице расплылась улыбка и ресторатор сделал пару ритмичных танцевальных движений, после чего развернулся вокруг себя на носочке и отставил одну ногу в сторону, а руки изобразили звезду. Хоуп захихикал, возвращаясь в прежнее положение, вместе с этим поправляя рукава пальто. — Вот я и решил пригласить вас на прогулку.       В голове что-то болезненно заскрипело, пусть и на лице не сказалось. Хоуп вновь отправил свой взгляд следить за Джихён, в то время как разум, уже, кажется, сморщенный, будто кожа после длительного контакта с водой, от бесконечных мыслей снова пустился в пляс анализа.       Призрачная неловкость окутывает Кима, стоит Хосоку лишь легко опровергнуть его догадку. Это не было ни отрицанием, ни оправданием — скорее, простым заявлением факта, которое заставило Кима задуматься. Ему хотелось сказать, что он не выхватил этот вывод из воздуха, что для таких активностей сейчас точно не подходящее время — ни в их жизни, ни в этом прохладном преддверии весны. Но спорить он не стал. Не стал разбирать интонации, не стал искать двойное дно. Вместо этого он только чуть приподнял бровь, отмечая про себя, как просто тот развернул ситуацию в шутку. Легко улыбнулся в ответ, разрешая себе на мгновение расслабиться.       Джихен впрямь была профессионалом в любых активностях. Это казалось неоспоримой истиной — она пробовала всё с искренним детским азартом, с той непосредственностью, которая теряется с возрастом. Сейчас, пробираясь сквозь запутанные сетки, ухватившись за канат так крепко, будто это единственная цель её жизни, она выглядела по-настоящему счастливой.       Прохладный воздух, ещё не обещающий весны, но уже и не цепляющийся за зимнюю резкость, наполняет лёгкие. Намджун чуть глубже вдыхает его, позволяя себе затеряться в этом моменте. Глухие удары шагов по деревянным настилам, скрип тонких металлических креплений, лёгкий свист ветра — всё это становится частью фона, ненавязчивого, но ощутимого.       И всё же он не может не замечать мужчину рядом.       Ким слушает его. Неосознанно следит за тем, как тот говорит, как двигается, как расправляет плечи, словно готовясь к чему-то важному, но оставаясь предельно естественным в этом движении. Нет ничего показного, ничего излишнего — только спокойствие, которое, кажется, передаётся и самому Намджуну. Он улыбается. Почти незаметно, но совершенно искренне.       Донын говорила, что Хоуп приближается к нему намеренно. Что у него есть свои мотивы. Но может ли так выглядеть человек, замышляющий что-то по-настоящему страшное? Он слишком спокоен, слишком органичен. И у него было слишком много возможностей, но он не воспользовался ни одной. Более того — он помог. Намджун чуть отводит взгляд, пряча неуместные мысли.       — Что ж, понятно, — произносит он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.       — Раз уж дел ко мне нет, я погнал туда, — с улыбкой заявил Чон, хлопнув в ладоши, и рысцой побежал к началу верёвочной тропы. Мужчина быстро разобрался с амуницией, но засомневался на моменте, когда ему нужно было переодеть перчатки на те, что выдавались инструктором. Воровато оглянувшись, Хоуп спросил, есть ли у них что-то похожее на скрытую от чужих глаз комнату и пусть на него и посмотрели, как на психа, но указали на туалет. Там то Хосок смог без лишней тревоги переодеть перчатки и после отправиться на прохождение тропы третьего уровня, в то время как Джихён была на первом. Разница в сложности и высоте — первый уровень находился на два метра над землёй, второй пять, а третий — семь.       Находясь там, под макушками деревьев, где весь земной шум казался отсутствующим, откуда открывается потрясающий вид на весь Сеул, Хосок не чувствовал своей причастности ко всей той грязи, которую он когда-либо совершал или которая его окружала, он не задумывался о том ужасе, который произошёл за последнее время или вообще когда-либо происходил — здесь, ближе к облакам и птичьему пению, Чон чувствовал лишь безграничную свободу и чистоту как разума, так и тела. Слабость в теле, к восстановлению которого после почти трёх недель голодовки Хоуп не приложил почти никаких усилий, пропала, будто её и не было.       Намджун не мог сказать, что он не ожидал от Хосока странностей. Он уже привык к его неочевидным решениям, к тому, что они сбивали с толку, но почему-то неизменно вписывались в логику момента. И всё же он был удивлён. День рождения — это нечто личное, сакральное, и в его представлении Хосок должен был отмечать его в окружении влиятельных людей. Вино разливалось бы в бокалы в одном из элитных заведений Сеула, или же он проводил этот день в тихом кругу семьи. Но не так. Не среди верёвочных трасс, детского смеха и запаха хвои, который пробирался даже сквозь городскую пыль.       Он ощущал странное внутреннее тепло. Что-то в этом выборе было правильным, каким-то неестественно гармоничным, но его собственные мысли мешали просто принять это как факт. Внутри ещё тлела тревога. Тэхен был за решёткой, но ощущение опасности не исчезло. Слишком многое в этой истории не сходилось. Слишком многое он не успел узнать. Хосок же вёл себя так, будто этого напряжения вовсе не существовало, и от этого становилось только хуже. Намджун не знал, насколько можно верить мужчине, который так умело балансирует между искренностью и тайнами.       Путешествие по небесам не продлилось долго, уже через пол часа все снова стояли рядом друг с другом. Следующими пунктами назначения стали сперва уютное кафе, а затем скалолазная стенка и некоторое количество аттракционов, которые так же входили в комплекс от верёвочного парка. Глупо было бы образовываться в отдалённой от города местности и не предложить большее, чем просто получасовое прохождение трассы под ныне отсутствующей кроной деревьев. Двое мужчин и маленький гиперактивный цветочек провели в этой области почти весь день: прогулки по припорошённым снегом тропам, яркие моменты смеха и забавы. Хоуп обратил внимание на время только тогда, когда особенно яркие лучи закатного солнца ударили в глаза. Джихён попросилась к Хосоку на спину и пусть мужчина по-прежнему не ощущал, что сможет с лёгкостью осилить это, не мог отказать девочке, поэтому быстро подхватил и закинул её на спину. Чуть пробежавшись по кругу в звонком детском смехе, Чон поставил Джи-Джи обратно на землю и "непринуждённо" опёрся о Кима, закидывая локоть ему на плечо.       Намджун сел на деревянную скамью у входа, позволяя себе слегка расслабить плечи. Лёгкий ветер теребил полы пальто, холодные нити воздуха проникали под ткань, оставляя после себя ощущение, будто на коже проступали тонкие ледяные линии. Он провёл пальцами по шраму за ухом, машинально, не осознавая, зачем. Тело помнило то, о чём разум старался не думать. Видеть Джихен такой счастливой было благословением. Она звонко смеялась, когда Хосок поднимал её выше, крепко удерживая за ноги, а она раскидывала руки в стороны, будто парила над землёй. В такие моменты он завидовал её способности доверять. Её детский восторг делал её похожей на маленькое солнце, которое согревало своим светом всех вокруг. Намджун наблюдал за ними, как за картиной, которая писалась прямо у него на глазах, и чем дольше он смотрел, тем больше понимал, что доверяет этому мужчине. Несмотря на его странности. Несмотря на его закрытость. Несмотря на свой собственный страх.       Доверие. Насколько же легко оно рождалось и насколько же тяжело его было убить. Намджун вспомнил их утренний завтрак, когда заметил, как Хосок касается стакана пальцами в перчатке, а затем на секунду задумался, насколько тепла его кожа под ней.       Он не должен был позволять себе думать об этом. Он не должен был допускать, что этот человек проникает в его сознание не как партнёр, а как нечто большее.       Они провели больше времени вместе, чем он изначально предполагал. Намджун следовал за ними, куда бы они ни пошли, оставаясь в стороне, но наблюдая. Он слушал, как Джихен взахлёб рассказывала о своих впечатлениях, перебивая саму себя, её маленькие пальцы порой сжимали его рукав, когда она хотела привлечь внимание. Намджун кивал, улыбался, но его мысли были где-то глубже, чем этот момент.       Кафе, в которое они зашли, было небольшим, с деревянной мебелью и запахом свежей выпечки, который тянулся от стойки. Намджун смотрел, как Джихен выбирает десерт, как Хосок с лёгкой усмешкой подталкивает её к очередному выбору, и ловил себя на том, что просто наблюдает. В конце концов, он молча оплатил счёт, даже не слушая их возражений.       Позже они оказались у стен для скалолазания. Намджун не вмешивался, лишь наблюдал, как Джихен азартно выбирает маршрут, а Хосок, кажется, искренне получает удовольствие от этого процесса. Он отмечал лёгкость его движений, его плавность, его терпение. И в какой-то момент понял, что снова смотрит слишком пристально.       Когда они остановились рядом, Хосок с тяжёлым выдохом опёрся о его плечо. Намджун невольно повернул голову, готовый кинуть колкость, но встретился взглядом с его усталым, но всё ещё лёгким выражением лица. В какой-то момент пальцы Кима дёрнулись, будто он собирался подхватить его за талию, помочь устоять, но он не сделал этого. Не позволил себе. Оставил руки при себе, даже не взглянув вниз, и лишь чуть заметно сглотнул, отводя глаза.       — Я планировал поехать в гостиницу, которая, говорят, славится своим шведским столом. Подвезёте? — ресторатор старался скрыть отдышку и расфокусированный взгляд от кругом идущей головы. Обычно в такие моменты, если они и случались, Хосока со спины поддерживал Мин, но его сейчас, так не кстати, хотя может и наоборот, не было.       Услышав восторженный крик Джихён и видя то, как смягчается лицо Намджуна перед дочерью, Хосок так же расплылся в улыбке — может Мина сегодня и нет, но есть другой личный шофёр и маленький милый рычаг давления.       Чон в этот раз сел уже на переднее сиденье, заранее извинившись перед Джи-Джи. Будучи в машине, когда им предстоит долгая дорога, а Джихён засыпает, Хосок поворачивает лицо к Киму и, мягко улыбаясь, произносит в пол голоса:       — Спасибо, что... Позволяешь Джи-Джи провести этот день со мной, — на языке задерживаются слова, но даже самому ресторатору неизвестно что конкретно, потому что так же на языке они и остаются.       — Подвезём. — Он произнёс это легко, без лишних эмоций, кивнув на радостные возгласы Джихен, когда она услышала слово «гостиница».       Они усаживаются в машину. Намджун привычным жестом пристёгивает дочь на заднем сиденье, дожидаясь, пока ремень зафиксируется, и только после этого поворачивает ключ в замке зажигания. Хосок благодарит его, но Ким лишь кивает.       Он не знает, как на это реагировать.       Дорога тянется молчанием. Но это молчание уже не кажется натянутым. Оно скорее похоже на что-то между обязательством и доверием, которое было записано в его разуме без его ведома. Теперь у него было слишком много людей, за которых он должен был отвечать. И один человек, которого он не мог ни оставить, ни отпустить.       Хосок и сам дремал по дороге до ресторана. Сначала некоторое время ехал, наслаждаясь тишиной между ними. Хоуп всё ещё отвергал любые негативные мысли — нельзя было осквернить такой прекрасный день — родной, милый денёк, проведённый в природных пейзажах, бесконечных искренних улыбок.       Подъехав к гостинице, Намджун не задает вопросов. Он останавливается на парковке, выходит из автомобиля. Отстегивает ремень безопасности дочери и берет ее на руки, боясь из них выпустить.              — Не хочу показаться грубым, но почему гостиница? Поесть можно было бы и в ресторане.       Будучи непосредственно в гостинице, Хосок услышал вопрос, который тут же заставил нахмурить брови.       — Я ведь говорил, что здесь по слухам лучший шведский стол, — Чон легонько тыкает Намджуна под рёбра, будто машинально. Это было очень простое задорное действие, но в нынешних обстоятельствах оно кажется очень интимным, возможно даже слишком. Хоуп проходит дальше к ресепшену и, не дожидаясь Джуна с дочерью, берёт себе номер с хорошим видом на город и двухместной кроватью. Чон не любил смущать себя чересчур маленькими размерами кровати, меньше полуторной — уже слишком мало. Дома у Хоупа стояла не двухместная кровать, слишком много лишнего места, нагоняющего мыслей о том, что ему уже тридцать седьмой год пошёл, а он всё ещё одинок.       — К тому же, — понижая тон и говоря чуть тише, Хоуп поворачивает голову к Джуну и смотрит ему прямо в почти чёрные глубокие глаза, на секунду теряясь в них. — Я три недели провёл там как в тюрьме, я хочу хотя бы одну ночь поспать вне дома, — взгляд самого Хосока на мгновение показался почти мёртвым, выражающим всю ту боль, что пришлось пережить ресторатору за свой отпуск. Глаза, что только что играючи смотрели на новый интерьер, в это мгновение будто и самому Хосоку не принадлежали. — Джи-Джи! — Хосок, получив в руки ключ-карту от номера, вырывается из контакта и переводит взгляд на девочку, рассматривающую большую абстрактную фреску. — Пойдём кушать! Ты сможешь взять себе что-угодно, здесь шведский стол!       Джей-Хоуп снова тот же и, беря малышку за руку, мимолётно глянул на Джуна, зазывая идти вместе с ними.       Конечно, Хосок обратил внимание на тот едва заметный жест. Откуда он? Почему Джун так двинул рукой? Надо будет посмотреть на этот вопрос со всех сторон, но не сейчас, когда перед глазами открывается вид на огромное помещение, заполненное людьми разных национальностей и, разумеется, чарующий запах, витающий в воздухе и усиливающий слюновыделение. Представлены самые разные кухни — японская, французская, немецкая и, разумеется, корейская. Хосок проходит дальше, не отпуская девочку, оценивающе осматривает интерьер, в каких-то моментах еле заметно морщась, а иногда и кивая с мыслью о том, что это хорошее решение, которое можно будет перенести в свои рестораны или может даже в ресторан собственной гостиницы.       Ким предпочитает не спорить с Хоупом, не переспрашивать один и тот же вопрос в надежде услышать какой-то рациональный ответ. Ведь давно уже пора понять – рядом с Хоупом понятие рациональности растворялось в воздухе. Он всегда поддавался своим желаниям, вел себя так только из собственного желания, а не устоявшихся норм. Он проходит за мужчиной внутрь гостиницы, стараясь не смотреть по сторонам, но всё же замечая каждый взгляд, скользящий по нему. Напряжение висело в воздухе, оседало на плечах. Он чувствовал его кожей, ощущал в поджатых губах администратора за стойкой, в мимолётных взглядах гостей, в тихом перешёптывании где-то сбоку. Чужие любопытные глаза прожигали его, пытались разобраться, почему известный бизнесмен стоит в вестибюле этого места с дочерью и мужчиной, которого никто не знает слишком близко.       Он чуть крепче прижимает к себе Джихен. Осознание собственной глупости накатывает, как удар волны, заставляя его напрячься и глубже втянуть воздух. Всё можно оправдать. В его распоряжении достаточно ресурсов, чтобы выстроить любую версию, если это потребуется. Но настоящая ошибка — это даже не сам факт появления здесь, а тот внутренний голос, который не пытался остановить его, который даже не шепнул, что стоило отказаться. Он знал, что примет приглашение ещё в тот момент, когда услышал его.       Смотреть в чужие глаза Киму не в новинку. Видеть в них разочарование – тем более. Отец научил его разбираться в людях, научил видеть скрытое, маскируемое ложью. Когда-то он сам ежедневно сталкивался с этим в отражении чужого взгляда. Помнил тяжесть руки, опускающейся на его плечо перед камерой, улыбку, растянутую в правильных пропорциях для объективов. Помнил, как отец никогда не терял контроль перед публикой, но дома этот контроль превращался в что-то уродливое. В его памяти всплывает запах гари.       Хосок и на себе ощущал взгляды, поскольку его эксцентричное поведение вряд ли осталось бы без внимания где бы то ни было, а так же стоило учитывать тот факт, что совсем недавно Джун и Хоуп засветились в очень интригующих новостях и оба не дали никаких комментариев по этому поводу. Хосок в целом был фигурой малоизвестной, хотя с его стилем — белоснежные волосы и неповторимая одежда, сделать это наверняка было очень непросто, как подумают многие.       Тлеющий табак, прижавшийся к коже, гаснущий под чужими пальцами.       И теперь эта память странным образом сплелась с тем, что происходило сейчас. Здесь, в окружении чужих глаз, где любой неверный шаг мог быть запечатлён и использован против него, он чувствовал себя так же, как когда-то в детстве – на краю чего-то, во что лучше не заглядывать.       Но рядом раздаётся смех. Джихен рвётся вперёд, торопясь туда, где обещан стол, где ждёт что-то радостное. Намджун едва успевает поставить её на пол, коснуться её волос, прежде чем она сорвётся с места. Но даже когда она идёт вперёд, её пальцы всё ещё крепко сжимают ладонь Хоупа, будто изучая перчатку, будто пытаясь понять, что скрывается под её поверхностью. Ему хочется спросить у неё, почему она так делает. Но он молчит. Потому что ответ, который он мог бы услышать, ему совсем не нужен.       Гостиничный ресторан наполнял воздух запахами свежего хлеба, растопленного сливочного масла и тёплых специй. Джихен, сияя глазами, тянула его за руку, указывая на один из длинных столов, ломящихся от изобилия. Шведский стол простирался перед ней, будто неизведанный континент, полный сокровищ.              — Папа, смотри! Тут есть маленькие вафли! И клубника, и шоколадный соус! — её голос был звонким, восторженным, и Намджун почувствовал лёгкую улыбку на своих губах, хоть внутри всё ещё царил сдержанный контроль.       Он следовал за ней, позволяя ей выбирать. Джихен могла взять всё, что угодно, но не в беспорядке. Он осторожно направлял её, отодвигая тарелку с излишне жирной выпечкой, незаметно убирая с её подноса лишнее, пока она с восхищением разглядывала витиевато уложенные кусочки манго. Сам же он даже не пытался взять что-либо с подносов. Аппетит не приходил. Всё, что он делал, — наблюдал. За ней, за людьми вокруг, за Хосоком, который, казалось, наслаждался этим процессом больше всех.              Они заняли стол у панорамного окна. Джихен сосредоточенно ела, время от времени протягивая ложку то Хоупу, то отцу, настойчиво уговаривая попробовать хоть что-то. Намджун, с его врождённой нелюбовью к демонстрации близости на публике, отмахивался, но раз или два уступил, коснувшись губами предложенного кусочка манго. Оно было терпким, почти слишком сладким, и ему казалось, что именно этот вкус останется с ним надолго.       Чон набрал себе не так много еды, хотя глаза разбегались. Выбор пал на аппетитный суп хемуль сунтубу (острый суп из морепродуктов: щупальца кальмара, креветка, палтус, овощи и яйцо), который подавался всего в одном ресторане самого Джей-Хоупа как эксклюзивное блюдо, а также небольшая сырная тарелка с мёдом в центре и стакан воды. Чон не очень любил острую пищу, но порой давал себе возможность вновь ощутить жжение во рту и на губах в знак того, что предпочтения не так важны, как готовность пробовать новое или то, что не очень хочется. И уже сидя за столом, при одном только взгляде на Намджуна можно было понять, насколько он напряжён. Почему же он тогда вообще согласился поехать сюда? Разве он не обучен продумывать действия и их последствия на год вперёд? Или на то были иные причины? Возможно это как-то связано с тем, как Джун порвался рукой, вероятно, придержать ресторатора там, в горах? Лицезреть то, как Намджун вёл себя было странно — с одной стороны, где-то на окраине сознания Хоуп упивался этим, будто садист, наблюдающий за страданиями другого человека, но с другой ему было стыдно, что он не задумался о Киме и как он будет ощущать себя под взглядами около полусотни людей. Что? Чувство вины?       Каждый кусочек от Джихён Чон принимал с удовольствием и каждый раз, повторяя как мантру, благодарил за угощение. Намджун был намного более скуп на эмоции и взаимодействия с дочерью, будто отец здесь — Хосок, а не Джун.       «И ведь когда-то в моей компании он вёл себя точь-в-точь так же,» — ресторатор крепко вцепился в эту мысль. «Сейчас в моём присутствии он ведёт себя совсем иначе.» Хоуп хотел бы пристально понаблюдать за Джуном, но пока он сидит напротив, ориентироваться можно было на слух и мимолётные взгляды.       Однако детский восторг начал сменяться усталостью. Джихен несколько раз зевнула, потёрла глаза тыльной стороной ладони, но, несмотря на это, пыталась продолжать есть, словно не желая упускать редкую возможность побыть в таком месте. Намджун заметил, как её движения стали медленнее, как она в какой-то момент просто уставилась в свою тарелку, не притрагиваясь к пище. Он мягко провёл рукой по её спине и перевел взгляд на Хоупа.              — Она совсем вымоталась.       Когда Джихён стала засыпать, чуть не падая лицом в тарелку, Чон услышал слова и молчаливо протянул ранее полученную ключ-карту. Хосок уже заканчивал с едой, поэтому не стал доводить дело совсем до конца и поднялся из-за стола вместе с Джуном. Через силу оставив тарелки на столе, ведь обычно в подобных ситуациях ресторатор помогал официантам отнести посуду куда нужно, чтобы немного облегчить работу и незаметно передать чаевые, но перед Джуном нельзя было давать маске рассыпаться. Нужно было продолжать упорно вновь и вновь приклеивать отваливающиеся кусочки.       Заходя в номер, Чон с удовольствием скользнул глазами по интерьеру и пока Намджун пошёл укладывать дочку, ресторатор расслабился в кресле напротив панорамного окна в гостиной. Хосок наконец смог расслабить каждую мышцу своего тела, тяжело выдыхая и прикрывая глаза. В одиноком номере отеля было намного комфортнее, чем в том же самом ресторане и уж тем более, чем в родной квартире, хотя в незнакомой местности без Мина Чон чувствовал себя несколько дискомфортно.       Намджун не удивился виду номера. Он знал, что Хосок привык к комфорту, но увидеть это собственными глазами всё равно оставило после себя странное ощущение. Просторное помещение встречало их мягким светом встроенной подсветки, чистыми линиями интерьера, в котором преобладали тёплые деревянные панели и глубокие оттенки антрацита. Пол застилал серый ковёр с традиционным узором, а у стены располагался низкий столик, как в лучших ханоках, рядом с которым аккуратно стояли два плетёных кресла. Панорамные окна открывали вид на далекий ночной город, где рекламные огни смешивались с дымкой от далёких улиц.       Он уложил её на широкую кровать, осторожно поправил одеяло и убрал с её лба выбившиеся пряди. Джихен пробормотала что-то невнятное, уже проваливаясь в сон, а затем, едва уловимо улыбнувшись, прижалась щекой к подушке. Намджун задержался на мгновение, прислушиваясь к её ровному дыханию, а затем медленно поднялся и, стараясь не шуметь, вышел из спальни.       В гостиной было тихо. Он прошёл к дивану, опустился в кресло напротив панорамного окна и, скрестив руки на груди, выдохнул. Взгляд скользнул по интерьеру, по мягкому свечению скрытой подсветки, по аккуратно расставленным деталям. Здесь не было излишней вычурности, только продуманная, ненавязчивая элегантность. Он молча кивнул, прежде чем сказать.              — Она выспится, и мы уедем. Мажорд переживает… — Он укладывает ладонь на свою шею, и чуть массирует ее. — Почему ты позвал меня?       — Хорошо, — на выдохе согласился Хоуп, кладя указательный и большой пальцы на переносицу и чуть придавливая уголки глаз.       Вопрос показался ресторатору забавным.       — Я ведь не тебя позвал, а дочку твою, — Чон смотрел далеко за горизонт ночного города, мысленно будто находясь где-то там, а не в отеле наедине с человеком, чью жизнь Чон хотел уничтожить. — В любом случае, я был рад провести этот день в том числе и в твоей компании. Почти как Мин, — Хосок усмехнулся, потому что картина была действительно на это похожа, потому что веселились в основном Джихён и сам Хоби.       В воздухе раздаётся тихий звук уведомления на телефон Чона, но он не рвётся сразу на него отвечать, более того он и не планирует. Такой интимный момент уединения нельзя портить телефоном.       Ответ Хоупа не удивил Намджуна. Напротив, он поселил в нём странную, почти непривычную уверенность в том, что они здесь были только из-за Джихен, которая сейчас сладко спала на чужой кровати, не зная тревог взрослого мира. Её дыхание было ровным, умиротворённым, и это напоминало Киму, как хрупок этот момент тишины.       В номере было куда спокойнее, чем в холле гостиницы. Здесь всё, что его окружало, – стены, мягкий свет, размеренная тишина, прерываемая лишь гулкими отголосками ночного города за окном. И единственный человек рядом не представлял никакой угрозы. Наоборот, будто оберегал от неё. Намджун не знал, когда в последний раз чувствовал себя так — без необходимости контролировать всё, без страха, что в следующий момент что-то вырвется из-под его власти.       Город был всё тот же — клубящийся огнями, двигающийся в своём вечном ритме. Но он сам был другим. Он знал эту гостиницу с детства — она строилась ещё при правлении его отца. Намджуну было двенадцать, когда он впервые переступил её порог на торжественном открытии, будучи желанным гостем. Отец, словно по сценарию, мягко положил ладонь ему на плечо, улыбался фотографам, говорил правильные слова, пока мальчик мечтал лишь об одном — о том, чтобы поскорее ускользнуть и съесть мороженое, которое купил ему их тогдашний управитель дома. Это воспоминание было тёплым, но в то же время оставляло послевкусие чего-то недосказанного. Чего-то, что он не замечал в те годы, но что теперь ощущалось слишком явственно.       Кожа на левом плече невольно стянулась, и Намджун откинулся на спинку дивана, стараясь так заглушить неприятное ощущение. Он выдохнул, будто выпуская из себя часть тяжести, которую накопил за день. Тишина между ними повисла вязкая, но не неуютная. Он ловил себя на мысли, что ему не хочется нарушать её, не хочется возвращаться в шумный мир обязательств. Здесь ему было хорошо. Но оставался один вопрос. Один, который не давал ему покоя.              — И всё-таки, понять тебя тяжело, Хоуп, — нарушил он тишину спустя, казалось, бесконечность размышлений. — Ты спас её, а единственное, что получил взамен, – наше присутствие на твоём дне рождения. Почему не просишь больше, если имеешь на то полное право?       Ресторатор бы очень хотел сейчас находится в полной тишине, но у Джуна явно были другие планы. И даже бесконечность мыслей казалась очень короткой, прерванной вполне уместным вопросом.       Всё ещё не сводя взгляда с пейзажа за окном, Чон чуть прищурился.       — А с чего ты взял, что я не прошу или не попрошу больше? Зачем получать моментное удовольствие, если его можно растянуть? — Хоуп медленно перевёл взгляд на свои перчатки на руках, спокойно лежащих на подлокотниках. В мгновение уединения можно было бы сказать, что все те улыбки на лице ресторатора казались фальшью, но... Лицо выглядело естественно, что тогда, что сейчас. Хосок и сам порой поражался своим театральным навыкам — вероятно, просто генетически повезло с мышцами лица, которые идеально поддавались всем настроениям и каждой даже почти незаметной лжи, а может и годы ненависти к тому, в чём Хоуп сейчас как рыба в воде сделали своё дело.       — Я думаю, ты и сам мог заметить, что я очень привязался к Джихён. Я раньше никогда не был так близко к детям и Джихён познакомила меня с этими чудесными чувствами, о которых твердили мои мама, папа и сестра, когда рассказывали о том, каким я был в детстве, — Хосок говорил это с долей напряжения на лице. Он не уверен, что эти рассказы сейчас уместны и что Намджуну вообще стоит рассказывать что-то о своей жизни за горизонтом софитов и блеска. — Поэтому пока у меня есть возможность встречаться с ней, разделять с ней своё счастье, делиться с ней своей улыбкой, видя её милую в ответ, я хочу пользоваться этой возможностью, — на лице ресторатора под тёплым светом, обрамляющим потолок комнаты скользнула тень улыбки. — В какой-то степени теперь это и мой ребёнок. К слову, ты уже крестил её или нет? — наконец Чон поднимает глаза на сидящего рядом мужчину.       В местах, где Хоуп потёр ранее глаза, слез не слишком стойкий тон и проступил тёмный синевато-красный оттенок, что даже под некачественным освещением был отчётливо виден. Вместе с этим можно было наконец обратить внимание и на красноватость глаз, что половину дня были скрыты под солнечными очками, который Хосок по возможно старался держать на лице.       Намджуну было приятно слышать подробности жизни Хоупа за пределами всех этих раутов и приёмов. Это было редкое, почти интимное раскрытие, будто он наблюдал, как под холодной оболочкой загадочного мужчины проглядывают человеческие черты. Образ чужака, что он когда-то сформировал в голове, постепенно рассыпался на мелкие осколки, незначительные сами по себе, но скрывающие нечто гораздо более ценное. Хоуп не раскрывался полностью, лишь позволял увидеть крошечные кусочки того, что долго и тщательно прятал от всех.       Признание Хоупа прозвучало неожиданно, может быть, даже неуместно в этом спокойствии, но Намджун не спешил возражать. Пусть будет так. Пусть это останется неприкосновенной истиной. В конечном итоге, если это означало, что Джихен была в безопасности, то почему бы и нет?       — Да. Может быть, именно поэтому в то утро бог её защитил, когда повёл тебя забрать её? — Намджун выдавливает из себя слабую улыбку, хотя внутри что-то колется, как разбитое стекло. Он прикрывает глаза и тихо выдыхает. Общаться с человеком, который не хочет о себе рассказывать, — это мучительно. Это как идти по пустыне в поисках воды, когда оазис маячит на горизонте, но с каждым шагом только отдаляется.              Тишина повисает между ними. В этом номере, ограждённом от шума внешнего мира, она приобретает вес. Намджун снова переводит взгляд на окно, на город, что простирался внизу. Он не хочет возвращаться туда. Здесь слишком спокойно. Здесь слишком легко забыть о том, что он не может позволить себе слабость.       Когда в дверь раздаётся осторожный стук, вызывается открыть дверь.       Донын стоит на пороге, взгляд её строг, но не холоден. Он молча отступает в сторону, позволяя ей войти. Она проходит внутрь без лишних слов, воздух вместе с ней наполняется ощущением негромкого, но непреклонного укора. Он знает, почему она здесь. Этого не подвергалось сомнениям.              — Я думала, ты отвезёшь её домой сразу после ужина, — голос её мягкий, но в нём звучит упрёк. Не обвинение, но нечто, от чего у Намджуна едва заметно напрягаются плечи. Он смотрит, как она осторожно подходит к кровати, как её пальцы ласково касаются волос Джихен. Девочка даже не шевелится, глубоко утонув во сне, и на секунду Намджун позволяет себе выдохнуть.       — Она устала, — отвечает он просто, без оправданий, но и без сопротивления.              — Конечно, устала, — Донын чуть усмехается, но в её голосе нет тепла. — Ты действительно считаешь, что ей стоит засыпать в номере чужого мужчины, пока ты сидишь и разговариваешь с ним?       Эти слова ранят, хотя Намджун не подаёт виду. Он замечает, как Хоуп отводит взгляд, как будто не хочет быть частью этой сцены, и чувствует себя неловко. Странно. Должен ли он испытывать вину? Должен ли он чувствовать себя виноватым за то, что позволил Хоупу стать частью их вечера?       Донын аккуратно берёт Джихен на руки, и девочка едва слышно вздыхает, уткнувшись носом в шею матери. Намджун следит за этим движением, пока его жена не оборачивается к нему снова, на этот раз с чем-то более мягким во взгляде.              — Поедешь с нами? — спрашивает она, но он уже знает ответ. Он видит мажордома, стоящего в дверях, и понимает, что они в безопасности.       Но сам он не хочет уходить. Не сейчас.       — Нет, — тихо отвечает он, отступая назад. — Я останусь…       Намджун закрыл за ними дверь, и тишина номера стала казаться неестественно густой, давящей, будто воздух в комнате уплотнился. Он остался стоять, всё ещё держа ладонь на деревянной панели, пока звук удаляющихся шагов жены не растворился в гулком коридоре. Грудь сдавило раздражение — горячее, жгучее, оставляющее неприятный осадок где-то в солнечном сплетении. Донын усомнилась в нём. Она не кричала, не бросала обвинений, но в её словах было достаточно, чтобы в нём вскипела злость.       Она сомневалась, что он способен поставить безопасность Джихен выше чего-то ещё. Сомневалась в его решениях, в его здравом смысле. Намджун прекрасно понимал, что поступил глупо, что действительно позволил себе лишнее — и это осознание раздражало его ещё больше. Он не терпел, когда его тыкали носом в ошибки, особенно тогда, когда он не мог отвертеться и сказать, что прав.       Он глубоко вдохнул, пытаясь сбросить нарастающее напряжение. Донын уже ушла, её осуждающий взгляд остался в прошлом. Теперь перед ним был только Хосок — слишком молчаливый, слишком внимательный.       — Я поеду следом, — произнёс он, и голос вышел чуть хриплым, будто сдавленным изнутри. — В одной машине с ней… это было бы лишним.       Это звучало логично. Рационально. Так, чтобы не вызывать вопросов. Он сказал это, потому что не хотел чувствовать напряжение, не хотел ловить на себе её взгляды в отражении стекла, не хотел молчаливого укоризненного присутствия. Он повернулся к Хоупу, всё ещё ощущая, как пальцы неприятно ноют от желания сжать кулаки.       — Нет смысла сейчас разбираться с этим.              Этого было достаточно. Пусть Хосок думает, что хочет. Пусть додумывает сам. Намджуну сейчас нужно было пару минут, чтобы просто выдохнуть, чтобы успокоить мысли и избавиться от этого роя раздражения, что гудел в голове.       Вечер был словно нежная дева, смущённо оголяющая свои плечи — тихое, умиротворённое время, когда меж двух сердец могло бы сложиться что-то больше, чем просто приятное знакомство. Но как же безобразно, по-хамски была прервана эта идиллия сначала стуком, а затем и женским голосом. Сам по себе голос Донын был приятным — тёплый негромкий тембр, не писклявый и не скрипучий, словно голос какой-то хорошей певицы, но насколько же он раздражал Хосока сейчас — будто самый противный голос, который только мог быть дан человеку. Чон не поднимает головы, не двигается, ни на мгновение не старается увидеть, что происходит. Ресторатор и так прекрасно всё слышит, вместе с глухим скрипом кожи по бархатистой ткани подлокотника кресла. Брови напряжены, а взгляд больше не смотрит на свет огней за окном, Чон погружён в собственные мысли, стараясь не обращать внимания на всё крепче сжимающиеся пальцы.       «Что будет делать Намджун? Что предпримет? Наверняка уедет вместе с женой и Джихён. Как она вообще, блядь, узнала, что мы здесь.»       Хоуп ожидал, что Джун уедет. Что он уедет и Хосок даже не посмотрит в их сторону, продолжая пафосно смотреть в окно, будто ему абсолютно всё равно на происходящее, на Джихён и тем более на Намджуна.       Но Ким остался. И это вызвало неподдельный интерес и попытку понять происходящее. Всё это связано со всеми событиями, что сегодня происходили? Определённо. Неужели Джун испытывает какие-то более глубокие чувства? Дружба? Но разве дружба сильнее брака и любви к дочери? Любовь? Необходима проверка, поскольку это лишь, вероятно, опрометчивые догадки.       — Раз уж ты остался, может тогда расскажешь про свою жену? Почему не захотел с ней поехать, даже не смотря на Джи-Джи, — Хоуп рывком поднимается с кресла и словно грациозная кошка проходит пару шагов, смотря прямо на Джуна, но проходит мимо и приседает на корточки, открывая маленький холодильник и осматривая содержимое. Дверца закрывается, а в руках Хоупа оказывается небольшая жестяная зелёная баночка с надписью "Sprite".       Хоуп, открывая напиток, присаживается на диван и кивает Джуну, чтобы тот присел рядом и рассказал. Ким сам по себе известен как примерный семьянин, но так ли всё идеально в его браке?       Хосок вновь ведёт себя в целом как и обычно, но теперь его движения не были настолько же чёткими, как обычно. Они были чуть более небрежными, в этом чувствовалось чуть больше живости, так сильно отличающейся от отполированности. Обстоятельства относительно благоволят откровениям, поэтому поведение Чона не выглядело слишком уж странным. Но в этом был подтекст, заметный лишь самому Хоупу и сценарий, которому ресторатор должен во что бы то ни стало действовать, чтобы не оставлять у себя в голове лишних вопросов, он и так от них устал.       Намджун ожидал этого вопроса. Он был слишком очевидным, слишком логичным, чтобы не прозвучать. Но от этого он не становился менее неприятным. В этой ситуации не существовало правильных ответов, которые расставили бы всё по местам. Они всё ещё были незнакомцами, притёртыми обстоятельствами друг к другу, словно две несовместимые детали одного механизма. Один из них предпочёл отпраздновать свой день рождения в компании ребёнка, а другой остался рядом, когда у него был шанс уйти. Но если бы он ушёл, то выглядел бы… слабым. Жалким. Как провинившийся щенок, послушно семенящий за хозяйкой, хвост поджав. Донын хотела, чтобы он так себя чувствовал. Она не сказала этого вслух, но в каждом её взгляде, в каждом жесте сквозило это молчаливое разочарование.       Он не мог позволить ей заполучить этот триумф.       — Донын не может себя контролировать, когда находится в знакомом окружении, — голос его звучал ровно, но внутри что-то раздражённо скреблось. — Мне не хватит терпения провести сорок минут в машине, полной её глупых догадок.              Он опустился на диван, ощущая, как мягкие подушки прогибаются под его весом, и откинулся на спинку. Он хотел бы сказать, что во всём виноват мажордом, что тот слишком рьяно выполняет свою работу, докладывая обеспокоенной госпоже о каждом шаге их дочери. Но это была бы ложь. Виноват он сам. Он мог понять тревогу Донын, но её недоверие резануло глубже, чем он ожидал.       — Главное, что они в безопасности, — сказал он, не глядя на Хосока, а выискивая глазами огни ночного города за окном. — Управдом с ними, а ему я доверяю.              Он провёл языком по внутренней стороне щеки, прежде чем добавить, уже тише, почти с досадой:              — Ты не должен был в этом участвовать.       Ирония ситуации была в том, что именно благодаря Хоупу его дочь осталась в живых. И теперь он же становился точкой напряжения в их семье. Проблемы сыпались одна за другой, и от этого хотелось курить. Но сигареты остались в кармане пальто, а он не был уверен, что сейчас встанет и пойдёт за ними.       Сердцебиение участилось. Сценарий, который так мгновенно возник в голове Хоупа уже не казался таким надёжным, но отказываться от него это всё равно что вдребезги разбить маску, ведь как только что-то пойдёт не так, Хосоку будет не взять себя в руки. Дождавшись, пока Джун усядется на другом краю дивана, ресторатор вот-вот хотел привести свой план в исполнение, но его на мгновение задержали слова Кима. А как только Хосок задержался, он дал доступ мыслям и первым же делом черепную коробку стали разрывать сомнения.       — Секунду, — Чон оставил недопитый напиток рядом с диваном, после резко поднялся с дивана и рысцой отбежав в коридор, выцепил из кармана своего пальто сигареты и зажигалку. После этого он сразу вернулся, на ходу подкидывая и ловя металлический предмет с рисунком дракона и мышцы, которые Чон успел запрограммировать прежде, чем сомнения ударили в голову, приземлили ресторатора сперва чуть ближе к Джуну, а затем всё тело растянулось по дивану, в то время как голове оказалась на бёдрах Кима.       Чон не задавал лишних вопросов, так как боялся получить на них ответ, поэтому просто очень занято взялся за сигареты. В таких номерах частенько отсутствуют датчики пожарной безопасности, так как гости подобных номеров грешат домашним поведением из-за чего закуривают непосредственно в самом номере, пренебрегая всеми нормами приличия.       Ким был потрясён внезапностью со стороны Хоупа. Однако первой реакцией не стало желание оттолкнуть его с бёдер, не вспыхнуло негодование или обвинение в абсурдности происходящего. Он знал, что Хоуп — антоним рациональности. Он поражал его каждым своим поступком, каждым решением, балансирующим на грани безумия, но остававшимся честным, открытым, вызывающим необъяснимый трепет.       С такого ракурса Намджун выглядел очень непривычно и даже в какой-то степени привлекательно. Широкая грудь была ближе к глазам Чона чем когда-либо, а затылком он ощущал крепость мышц гендиректора строительной компании. Ресторатор делает первую глубокую затяжку и выдыхает дым прямо в лицо Киму. Немного нагло с его стороны. Хотя насколько это могло расцениваться как наглость, в то время как само положение Хосока было настолько сущей наглостью, что дым в лицо казался шуткой.       — Это хорошо, что ты доверяешь своему мажордому, — спустя такое количество времени произносит Хосок.       Грудь мужчины вздымается в глубоком вдохе, а азартный взгляд бегает по лицу Джуна, внимательно наблюдая за реакцией на собственные действия. Если он оттолкнёт — Хосок просто сделает ни в чём неповинное лицо, немного снизив свою репутацию в чужих глазах, но быстро его восстановит, а если нет, то нужно будет думать дальше.       Намджун не двигается. Он замирает, чувствуя, как их тела соприкасаются. Как будто внутри него кто-то медленно распутывает клубок мыслей, заменяя напряжение на странное, теплое осознание. Воспоминания всплывают в голове, мягкие, как дым от затяжки. Как он наваливался на Хоупа, поправляя его стойку в бильярде. Как его грудь ощущала чужое сердцебиение — ровное, спокойное, будто бы говорящее: "Я не отступлю".       Резкий запах сигаретного дыма ударяет в лицо, заставляя Намджуна слегка отмахнуться. Дым растворяется в воздухе, но кажется, что он оседает внутри, на кончиках нервов, там, где уже поселилась лёгкая дрожь. Он медленно склоняет голову, и в голосе звучит отстранённость, попытка отвлечься, но между ними уже давно не осталось стен. Этот момент затягивал их обоих, не требовал слов, не оставлял пространства для сомнений.       Его пальцы тянутся, чуть дрожат, но всё же находят тонкую сигарету в чужой руке. Словно опасаясь нарушить что-то хрупкое, он осторожно накрывает её ладонью, чувствуя едва уловимое тепло кожи. Хоуп не двигается. Намджун подносит фильтр к губам, делает глубокую затяжку, позволяя горечи проникнуть внутрь. Дым обжигает лёгкие, а вместе с ним в горле застревает что-то ещё, не имеющее отношения к табаку. Он медленно выдыхает в сторону, не торопясь возвращать сигарету. Взглядом задерживается на глазах Хоупа, затем, не касаясь пальцев, плавно вкладывает сигарету обратно в его ладонь. Их руки встречаются на мгновение — не случайно, не вынужденно. Словно сам воздух между ними сгустился, не позволяя молчанию остаться пустым. И это молчание говорит за них обоих.       Намджун чувствует, как внутри растёт напряжение. Не резкое, не нестерпимое, но вязкое, тягучее, от которого кружится голова. Хоуп сидит слишком близко. Его дыхание касается кожи, а взгляд — слишком глубокий, слишком понимающий. Намджун чувствует себя так, будто уже сделал выбор, хотя ещё даже не двигался.       Он позволяет пальцам едва заметно скользнуть по ткани чужого рукава, будто случайно, но намеренно. Затем чуть подаётся вперед, чувствуя, как расстояние между ними сокращается. Медленно, словно опасаясь, что один неверный шаг разрушит всё, он наклоняется ближе. Его дыхание смешивается с чужим. Сердце бьётся так громко, что кажется, Хоуп тоже может его услышать. И когда губы касаются губ, это не похоже ни на один поцелуй в его жизни. Это не острая жажда, не требовательность, не потеря контроля. Это мягкость. Это осознанность. Это момент, который кажется неизбежным, даже если его не должно было случиться. Чужие губы на вкус немного терпкие от ядовитого табака. Но их сладость, она врезалась в сознание, оставляя на губах нечто большее, чем просто привкус никотина. Это были губы Хоупа. Тёплые, податливые, и в то же время способные лишить его равновесия одним прикосновением.       Намджун помнил, как однажды заметил это — случайный взгляд в ту ночь, когда они делили бильярдный стол, и пальцы Кима дрогнули на гладком дереве кия. Тогда он не позволил себе думать об этом, затолкал вглубь все ненужные мысли. Но сейчас… Сейчас это чувство вырывалось наружу с каждым касанием. Как мягко они обвивали круг фильтра сигареты, с какой лёгкостью губы Хоупа смыкались и размыкались в разговоре, будто каждое слово имело вес.       А теперь…       Теперь эти губы двигались под его, отвечая. И внутри что-то с глухим стуком проваливалось вниз, обдавая всё тело тёплой волной жара. Как будто пламя подбиралось к сердцу, заставляя кровь пульсировать в висках. Намджун не двигался сразу, давая себе возможность ощутить всё. Каждый выдох, каждое движение губ, осторожное, будто они оба проверяли, насколько далеко могут зайти.       Дыхание сплетается между ними, тяжёлое, напоённое табачным привкусом, но не отталкивающее, а, напротив, пьянящее. Кожа на шее Намджуна покрывается мурашками, когда Хоуп чуть подаётся навстречу, сокращая расстояние. И в этот момент становится неважно, кто начал, кто допустил это первым. Всё сливается в один бесконечный миг, в котором есть только их губы, их дыхание и бесконечное тепло.       Его рука медленно скользит вверх, замирая на чужой щеке. Всё, что происходит, — это мгновение, затянувшееся в вечность. Намджун не знает, что будет дальше. Но прямо сейчас, в этой точке времени, он не хочет никуда двигаться.