Deep

      Намджун проходит внутрь кабинета без лишних слов, без колебаний, но с ощущением чего-то тянущего в груди. В воздухе стоит легкий аромат древесины, смешанный с чем-то терпким, возможно, с остатками чая или алкоголя, пролитого когда-то на этот стол. Свет падает мягко, рассеянно, оттеняя полутени на тёмных стенах, создавая ощущение закрытого, камерного пространства. Он задерживается на пороге, прежде чем двинуться дальше, но не потому, что сомневается, а потому, что слушает. Внутренне прислушивается к своим мыслям, к приглушённому биению крови в висках. Ощущение чужой ладони на своей спине больше не кажется чем-то странным. Даже наоборот. Уже третий раз Хоуп касался его так просто, будто между ними не существовало той тонкой границы, что так отчётливо чувствовалась раньше. Намджун не двигается, не стряхивает эту тяжёлую, уверенную руку. Он позволяет. Позволяет этому присутствовать, потому что — чёрт возьми — ему это нравится.       Он не знал, что это было: слабость или поиск того, что ему всегда было недоступно. Донын касалась его осторожно, будто он был чем-то, что можно нечаянно разрушить. Она всегда держалась на расстоянии, как будто чувствовала в нём что-то отталкивающее, что-то, чего не могла принять. Хоуп же действовал иначе. Он не спрашивал разрешения. Он просто существовал в своём ритме, не считаясь с устоявшимися правилами, не пытаясь подстроиться. И в этом было что-то пугающе притягательное.       Намджун проходит к столу, его взгляд скользит по рассыпанным листам. Документы. Несобранные, хаотично разбросанные. Он слышит, как Хоуп говорит что-то про неподготовленность, про детали, которые они могли бы обсудить и без всего этого. Но слова проходят мимо. Потому что он видит другое. В поведении ресторатора появилась лёгкая нервозность, тонкие нотки неуверенности, которые прежде были скрыты за игривыми фразами и бесконечным самоуверенным тоном.       Хоуп нервничал.       Мысль приходит внезапно и остаётся где-то в глубине, заставляя Намджуна насторожиться. Он чувствует, как внутренний голос в голове нашёптывает ему самые неприятные варианты: ловушка, предательство, обман. Хоуп выбирает между тем, чтобы сдать его или оставить в живых.       Но стоило чужой ладони коснуться его груди, как этот голос растворился. Прикосновение не было угрожающим. Оно было твёрдым, настойчивым, но не несущим опасности. А когда пальцы цепляются за воротник его рубашки, чуть потягивая вперёд, удивление накрывает Намджуна с головой. Сердце на мгновение сбивается с ритма.       Глаза в глаза.       Тёплое дыхание обжигает кожу, и теперь он слышит всё до мельчайших деталей. Как капает вода в умывальнике где-то в глубине помещения. Как ровно и уверенно дышит Хоуп. Как собственное дыхание становится чуть глубже. А потом вопрос. Глупый. Непозволительный. Тот, на который он не должен отвечать. Но уже слишком поздно. Азарт загорается в груди. Терпкий, как выдержанный алкоголь, с приятным привкусом опасности. Они оба знают, что к этому не должны были прийти ни одним возможным путём. Что это ошибка.       Но он человек. Со своими пороками. Со своими слабостями. И сейчас ему не хочется их скрывать.              — Может и можешь.              Слова выходят легко, словно давно искали способ вырваться наружу. Лёгкий прищур, слабая, но слишком понятная улыбка. Всё сказано. И теперь игра началась.       Дребезжащее волнение переросло во что-то более тягучее, что-то более мягкое и сладкое, что теперь завязывалось тугим узлом внизу живота при ощущении дыхания, вышедшего вместе со словами, сработавшими словно красная тряпка для быка.       Хосок крепче вцепляется в ткань рубашки, что теперь точно не примет прежней формы до тех пор, пока её не выгладят и немного резко сокращает жалкие остатки расстояния между мужчинами, наконец с долей ярости врезаясь в губы Кима. Такие же мягкие, такие же приятные, как и в тот вечер буквально три дня назад. Но теперь никаких шуток — Чон настроился как можно серьёзнее, хотя лёгкая дрожь в коленях с головой выдавала ресторатора. За всю свою жизнь Хосок пусть и имел дело и с девушками, и с мужчинами, но это было всего несколько раз, а как таковых отношений и вовсе не было, от чего поцелуй в губы всегда был для Хосока чем-то крайне сокровенным, а сейчас он так безобразно пользуется им для того, чтобы сблизиться со своим врагом лишь для того, чтобы похоронить его жизнь под тоннами омерзительных статей и попытками полного обрушения бизнеса.       Всё это неважно. Напряжение всё успешнее утекает в пах ресторатора, а конечности медленно слабеют, оставляя возможность лишь еле-еле поднять руку с документов и провести ладонью по талии Намджуна, заводя ладонь за спину и аккуратно, уподобляясь мурашкам, проводя кончиками перчаток по пояснице. Глаза закрыты, хотя густой ряд не длинных ресниц дрожит. Правая рука, что ранее лежала на воротнике теперь медленно спускалась по груди. Таз двинулся по направлению к тому, что напротив, почти соприкасаясь.       Может Сокджин с Чонгуком и уговаривали Хосока сделать это исходя из самых подлых соображений, может Хоуп и играл из себя недотрогу, говоря, что не будет этого делать, ведь его воротит от Кима, но сейчас, когда чувствительные губы слишком активно посылали сигналы в мозг, когда болезненное возбуждение, подступившее чересчур быстро, сжатое тканью брюк, заставляло слегка хмуриться, голова не позволяла пускать подлые соображения. Разум наслаждался, а в груди, перекрывая отвращения, разливалось самое приятное тепло не похожее абсолютно ни на что — никогда Хосок был рядом со своей семьёй, никогда подписывал выгодный контракт — это тепло символизировало всё сразу и ничего вовсе. Это было что-то аморфное — то, от чего Хосок вряд ли когда-то сможет отказаться, ведь одна только мысль об этом будет снова и снова отсылать к этому моменту единения двух сердец.       Грязь. Грязь и бесстыдство – это то, что сейчас так хорошо ощущал Намджун кончиками пальцев. Он понимает, что действует глупо. Что позволяет себе целоваться с почти незнакомцем, будучи в счастливом браке. Он позволили себе нарушить очередную клятву, и сейчас стоял перед Хоупом в его ресторане, чувствовал его губы на своих и… не жалел. Он мог бы реки высушить, уничтожить планеты и устроить геноцид, и он бы смог простить себя, потому что испытал бы вину. Но сейчас о ней он даже не думал. Все что окружало его – Хоуп и полное осознание того, что чувства взаимны. Правда какие это чувства он не знает, и подозревает, что и Хоуп не осведомлен о них. Но какая была разница. С кончиков пальца стирается любая грязь, стоит ему коснуться ими талии Хоупа. Он двигается медленно, чтобы сначала просто исследовать, затем несильно сжать, будто заявляя свои слабые права на нее. Он чувствует, как пульсирует чужое тело, чувствует его жажду, и потому жмется сильнее, будто боясь быть отвергнутым на этот раз. Хотя знает, что и в тот раз его не отвергали. Неудачная шутка Хоупа привела их к более стремительному развитию событий. Необходимая передышка в три дня, которую прежде они не могли себе позволить из-за извечной тяги друг к другу, сейчас казалась самым их верным решением.       Конечно, после этого поцелуя.       Дыхание сбивается, когда чужие руки так аккуратно ложатся на талию, а затем и вовсе короткий звучный полу-стон так подло вырывается из грудной клетки, отражаясь на губах Намджуна. Хосок чувствует слабость, и она могла бы быть раздражающей, взывающей к тому, чтобы выйти из обстоятельств, что вызвали эту слабость, но она… одурманивает, она заставляет ощутить себя настолько податливым, насколько это вообще возможно, но при этом осознание, знание, что Джун полностью во власти Хоупа спутывала и без того клок мысли ещё сильнее. Если бы этот человек не был во власти ресторатора, он бы сейчас не наслаждался губами напротив.       — Ангел. — Тихо успевает прошептать мужчина, когда отстраняется от Хоупа на секунду, чтобы перевести дыхание. Он проводит языком по чужим губам, собирая с них присущую им сладость, внимательно смотря в его глаза, и спускает ладонь ниже талии, на таз, не переходя на ягодицы.              Хотелось вцепиться в него так же, как он вцепился в его воротник, приподнять и подсадить на себя, ведь перед глазами уже будто все плыло, окутывало пространство вокруг них легкой дымкой. Тяжелые день, неделя и месяц хотелось заглушить в приятной компании, такой внезапной, но будто необходимой для них обоих, Намджун не хотел себя сдерживать, повиноваться внутреннему голосу разума, но делал это из последних сил.       Срываться нельзя.       «Ангел» доносится шёпот из мягких уст человека, которого сам Хосок считал Дьяволом. Какая ирония. И как же возбуждала одна только мысль о том, что дно всё же подчиняется божественной идее, склонившейся с небесного трона ближе к преисподней, впитывая в себя самые низкие, но такие искренние желания.       Хоуп хотел бы ответить что-нибудь, но вместо этого его тело, двигаясь будто абсолютно отдельно от разума, вновь вовлекла в поцелуй, теперь уже давая приказ языку нарушить герметичность чужого рта. Хосок, переложив вторую руку на крепкую талию, разворачивает тело Намджуна и прижимает ко краю стола, что упирается ниже ягодиц, в ноги, после чего совсем легонько подталкивает, тем самым заставляя слегка присесть на лакированную поверхность. К чёрту стул — он удобен для того, чтобы на нём сидеть, но он абсолютно неудобен для того, чтобы делать минет сидящему на этом стуле — подлокотники, длинная сидушка, почти упирающаяся в колени и конструкция от части напоминающая кресло-качалку — это не было предназначено для плотских утех, но громоздкий стол, лишённый декораций, статуэток, липких бумажек на мониторе и даже банального календарика идеально подойдёт. Возможно где-то на границе сознания Хосок давно отметил это для себя, поэтому и сейчас действовал особо не мешкая.       Чужая рука на его талии ощущалась, как чертово благословение. Будто самое настоящее крыло ангела едва коснулось его обнажённой кожи, оставляя после себя тепло, сводящее с ума. Намджун знал, что одежда уже была лишней — не чувствовал её, словно она растворилась в воздухе. Он подчиняется, позволяет себя развернуть, и, едва встав на носки, подается назад, садясь на стол, за которым не так давно Хоуп точно принимал решения, вершил сделки, с холодным расчетом обсуждал судьбы людей. Теперь этот стол служил другой цели, совершенно дикой, непростительной — но до абсурда желанной. Мысли в его голове спутались, переплетаясь с жарким дыханием, доносящимся до губ, с неистовым биением сердца, которое уже давно выбивало неровный ритм. Они торопятся, как будто кто-то вот-вот вломится и разорвет этот миг на куски. Но кто? Мир сузился до узкой полосы света, падающего с люстры, до касаний, до стонов, до безумия, что разливалось по венам с кровью. Их не остановить. И это ужасало не меньше, чем возбуждало.       Пальцы совсем не слушались — как бы Чон не старался, у него почти не получалось расстегнуть ни единой пуговицы на вытащенной из-под брюк им же рубашке. Чону так нехотя пришлось разорвать уже достаточно долгий поцелуй и, стараясь восстановить дыхание, мужчина упёрся лбом в лоб Кима, направляя слегка озлобленный взгляд на пуговицы хлопковой ткани, уже искренне готовясь всё разорвать и оторвать.       — Блядь, — прошипел Хосок, наконец справляясь со своими дрожащими руками и начиная постепенно расстёгивать пуговицы, упираясь при этом костяшками в торс Джуна.       Чон нервничал, очень нервничал. Он никогда не оказывался в ситуациях, подобных этой — обычно и он и его партнёр знали, что будет происходить, заранее разработали в голове сценарий и спокойно обо всём говорили, но сейчас Хосок волновался — одно лишнее слово и момент испорчен, одно лишнее действие и момент испорчен. И паникующий мозг ресторатора из-за пуговиц уже был готов удариться в крайность, поставив точку на том, что Хосок уже всё испортил. Но всё ещё этого не делал. Чон очень хотел получить поддержку от человека напротив, чтобы он передал Хоупу свою сдержанность, своё спокойствие, которым он так сиял около десяти минут назад в зале ресторана.       Пальцы Кима сжимают край стола, побелевшие костяшки выдавали борьбу. Желание смешалось со страхом, с каким-то запретным, болезненным сладострастием. В чужих движениях была неуклюжая спешка — пуговицы рубашки Намджуна упорно не поддавались. Он чувствовал это и чуть не рассмеялся. Всего несколько минут назад он был хозяином положения, уверенным мужчиной, который знал, чего хочет. Теперь же его превращали в того, кто цепляется за дыхание другого, кто тает под жадными руками, кто не может скрыть, как дрожат его губы.       — Черт... — срывается с его уст, почти шепотом, но этот звук пропитан жаром, пронизан тем, что накопилось за слишком долгое время. Губы ищут губы, но не находят, не смеют, не могут. Он замирает, упираясь лбом в чужой лоб, краем взгляда вылавливая темные, затуманенные глаза, и поджимает губы в улыбке, которая, наверное, не должна быть такой счастливой. Но она есть. Она предательски тянет уголки его губ вверх, потому что в этом поцелуе воздуха, в этом замершем мгновении есть что-то, что заставляет его жить.       Намджун медленно поднимает руки, находя запястья Хоупа, проводя пальцами по мягкому материалу его перчаток. Прикосновение почти невесомое, будто осторожная просьба остановиться, дышать ровнее, слушать. Он знает, что тому нужно больше, чем страсть, больше, чем безудержная спешка. Нужен воздух. Спокойствие. Время.       Он слегка сжимает его ладони, будто впитывая напряжение, что пронзает Хоупа изнутри. Их взгляды встречаются, и в темноте этих глаз Намджун старается передать то, что не может сказать словами. Ты в безопасности. Мы здесь. Я с тобой. Он не разжимает пальцев, просто удерживает их, плавно проводя большим пальцем по линии перчатки, по тканям, нагревшимся от их тел.              — Хоуп... — голос его низкий, наполненный нежностью, чуть хриплый, но твердый. — Всё хорошо. Нам некуда спешить.       Намджун мягко улыбается, отстраняясь ровно настолько, чтобы дать возможность дышать, чтобы успокоить пламя, которое не должно сжечь их обоих дотла.       Страсть — это чувство, которое нельзя показать просто так. Страсть — это чувство, которое даже самые талантливые актеры планеты показывают неумело и слишком плоско, добавляя в эту эмоцию лишь только желание, но совсем забывая про что-то более глубокое. Но можно ли применять стандартные понятия вещей в адрес человека, для которого как таковых понятий норм не существовало? В адрес человека, чья жизнь была настолько удивительным смешением удачи и пытливого ума, обстоятельств и навыка вовремя действовать?       Чон уже был готов бросить всё к чёртовой матери, извиниться за испорченный вечер, сесть в кресло и вернуться к тому, что он уж точно умеет — к работе, но за мгновение до этого, когда лицо уже скривилось в готовности прокричать извинения вперемешку с матами, Хоуп чувствует тепло на собственных, казалось, охладевших руках. Очень нежное, бережное прикосновение, от которого голова ресторатора очищается настолько, будто там никогда ничего не было. Взгляд с рубашки резко сталкивается со взглядом напротив, но сразу после столкновения он полностью поглощает разум.       Хоуп только слышит слова, которые вновь и вновь отражаются в черепной коробке и словно долгожданный кислород разливаются по телу, заставляя отпустить напряжение, охватившее возбуждённое тело минутой ранее. Им некуда спешить. Теперь уже некуда. Они оба знают, что отданы друг другу, они оба знают, что не уйдут отсюда, пока не удовлетворят жажду друг друга, мучившею их обоих как минимум последние три дня. Теперь они оба уверены друг в друге.       — Да, ты прав, — голос слегка дрожит. Чон отстраняет пальцы от пуговиц рубашки и приподнимает всё ещё подрагивающие пальцы, пропуская их между пальцев Кима. Хосок крепко сжимает ладони Намджуна, отдавая свою нервозность, что, казалось растворялась в этом человеке и наполняясь таким необходимым спокойствием. Рваный выдох падает на пол и Хоуп чувствует себя свободнее. Ему нет необходимости сохранять свой идеальный образ сейчас — Намджун давным-давно и неоднократно видел Хосока и без этого образа, так что же удерживало его сейчас? Уже не важно.       Переплетенные пальцы с Хосоком казались лучшей наградой за все пройденные три дня. Ощущать жар чужой руки, ее легкие подёргивания от слишком сильно бьющегося сердца, чувствовать собственные покалывания от такого прикосновения – чертово блаженство, что готово было спалить оба тела, зайди они чуть дальше дозволенного. Намджун почти мог слышать, как биение их сердец сливается в один бешеный ритм, отзывающийся в каждом нервном окончании.       Отпустив ладони Кима ресторатор с новыми силами и уже намного более успешно расстёгивает все пуговицы до единой и распахивает рубашку, после чего руки скользят между тонкой белой тканью и плотной чёрной на плечи, снимая пиджак. Всё это происходило не слишком быстро — размеренно, пока взгляды обеих сторон изучали каждый микроскопический элемент индивидуальной радужки глаза словно звёздное небо. Избавившись от пиджака, Хоуп снова приближается к лицу Намджуна, скрещивая их губы. Поцелуй не требовательный, он не был мимолётным огоньком — это было словно устойчивое, твёрдое решение, плотно связывающее два горячих сердца.       Он выравнивается, когда Хоуп касается сначала середины его груди. Затем ладони скользят к плечам и скидывают ткань, разделявшую их. По спине проходят легкие мурашки, едва ощутимые, как тень воспоминания, которое давно не давало ему покоя. Он чувствует, как чужие пальцы подступают к самой границе запретного знания, к той части тела, что никогда не открывалась никому добровольно. В груди сжимается что-то острое, почти болезненное.       Паника подступает, змеей свертываясь в животе, когда он ощущает, как воздух вокруг становится гуще, как каждое касание обжигает не только кожу, но и сознание. Намджун тянет руку, перехватывает правую ладонь Хоупа, чтобы остановить его, чтобы не дать ему дойти туда, куда он не должен. Его пальцы мягко обвивают чужие, чуть сжимая, но в этом движении нет силы – только просьба, только мольба не идти дальше. Взгляд тускнеет, словно подернутый тонким слоем льда. Он не хочет, чтобы Хоуп видел. Не хочет, чтобы узнал. Ему страшно, потому что однажды уже видел этот страх в других глазах – страх, отвращение, жалость, которые разрывали его на части. Даже его жена не могла привыкнуть к этим шрамам, не могла дотронуться, не вздрогнув, а он больше не хотел видеть этот ужас на лице того, кто сейчас был для него важнее воздуха.       Тишина между ними натягивается, как тонкая нить, готовая вот-вот порваться. Намджун смотрит на Хоупа, его пальцы осторожно скользят по перчатке, ласково, примирительно, словно говорят без слов: «Остановись. Сейчас не время». Он надеется, что тот поймет. Надеется, что не спросит. Что не заглянет туда, куда ему не стоит заглядывать. Потому что, если он увидит – всё может рухнуть.       Умиротворение, разливавшееся между телами, позволяло замечать абсолютно всё, что происходило между ними, выделяя для себя новые и новые особенности человека напротив, давая возможность всецело прочувствовать каждую эмоцию, каждую складку на коже, ощутить каждый вздох на собственной коже.       Но что-то останавливает этот поток животворящей связи. Чон чувствует руку на своём запястье. А глаза... Некогда горящие, влюблённые глаза стали терять этот огонь, они просили не касаться плеча, не идти дальше, не заходить настолько, чтобы коснуться, возможно, старых шрамов.       Хоуп задерживается на пару секунд. Он обеспокоенно смотрит на Джуна, но совсем скоро его взгляд наполняется настолько искренней заботой, почти материнской по отношению к своему ребёнку, ладонь Хосока аккуратно поднимается с плеча и ложится на щёку. Как бы хотелось ощутить мягкость медовой кожи. Ресторатор медленно проходится большим пальцем по скуле Намджуна, а на лице аккуратно расплывается тёплая улыбка. Хоуп внимательно изучает мужчину напротив, стараясь понять — он останавливает руку потому, что не хочет видеть реакцию Хосока или потому, что сам не хочет реагировать на что-то, что сковывало их в данный момент?       Ким рад, что его поняли. Что образовавшаяся между ними связь позволяла читать друг друга без слов, без нужды в объяснениях. Она не появилась внезапно, не возникла из пустоты — нет, она тлела в нем с того самого момента, как Хоуп вошел в его жизнь. Или, может быть, даже раньше. Будто их судьбы всегда пересекались, как тонкие нити в старомодном гобелене, сплетаясь в узор, который только теперь обретал четкие очертания.       — Ты идеален, Намджун.       Хосок не знал, что ему стоит говорить сейчас, ведь не знал, что стало причиной остановки, но то, что вырвалось, будто, из самой глубины почти безграничной души, казалось самым подходящим сейчас. Что бы там ни было — Хоуп знает, что это не так страшно, чем если они останутся на этом этапе, так и не продолжив, будто только подразнив собственную жажду, потряся перед ней флягой с водой.       Левая рука Чона деликатно поглаживала Джуна по рёбрам, иногда спускаясь на талию и обратно. Очень хотелось снять перчатки... Но жирный, яркий отпечаток на сознании, перекрывающий что угодно не давал снять перчатки, заставляя наслаждаться ощущением чужой кожи лишь запястьями.       Чужие слова, простые и негромкие, разливаются по его телу, как теплый мед, будто кто-то аккуратно, неторопливо укутывает его в мягкий, почти забытый покой. Намджун чувствует, как напряжение в плечах тает, как его дыхание становится глубже, спокойнее. Будто капризному ребенку вдруг показали всю любовь этого мира. А потом – эта улыбка. Она мягкая, обволакивающая, проникающая в самую глубину сознания. Она становится чем-то важным, якорем, который удерживает его в этой комнате, в этом моменте.       Связаны.       Тепло чужой кожи пробирается сквозь слои одежды, через грубую поверхность перчаток, и Ким вдруг осознает, как сильно хочет почувствовать его без барьеров. Ощутить его ладони, его прикосновение не через преграды, а напрямую, кожей к коже. Но он знает, что рано. Что если сейчас сделать неверный шаг, доверие между ними может треснуть, и в этот раз пауза будет не три дня, а вечность. Он вздыхает, прикрывает глаза и, почти мурлыча, прижимает чужую ладонь к себе. Словно боится, что, если разожмет пальцы, Хоуп исчезнет. Его правая рука находит путь к пуговицам тугого жилета Хоупа. Движения неторопливые, почти ленивые, но в них есть какая-то необъяснимая сосредоточенность, словно Ким делает что-то священное, важное. Каждый щелчок расстегнутой пуговицы звучит отчетливо, разрывая воздух между ними. Он даже не смотрит вниз — его взгляд прикован к глазам напротив, глубже которых он, кажется, еще никогда не заглядывал. Он делает это так легко, так умело, будто долгие годы только и делал, что варил рис на завтрак, учась у лучших мастеров терпению и вниманию к мелочам.       Когда ткань жилета раздвигается, Намджун позволяет руке скользнуть ниже, ладонью пройтись от центра груди вниз, к линии брюк. Одним пальцем он заходит чуть дальше, но останавливается — не позволяет себе большего. На кончиках пальцев жжет, жжет так, будто сам воздух между ними наэлектризован. Он хочет чувствовать его ближе, но знает, что границы еще не стерты окончательно.       Когда пуговицы на животе наконец расстёгнуты, Чон может спокойно вдохнуть даже немного более, чем полной грудью, не боясь порвать дорогую вещицу и придать намного больше трезвости своей голове, что тут же заместилась всё прежней желанной слабостью, когда руки мужчины напротив с шорохом одежды проходили по торсу, почти доходя до паха. Ресторатора обдавало жаром с каждым движением. Бутон избавляли от трупов паразитов, давая возможность продолжать формироваться.       Каждое движение, каждый вздох, каждый взгляд, каждое прикосновение — мимолётное или с напором отдавалось дребезжащими волнами во всё тело Хоупа, будто по водной глади одинокого озера, окружённого лесом мыслей и образов прошлого, что с каждым мгновением терялись всё дальше, оставляя лишь ощущения — волны на воде. Всё казалось столь хрупким.       Сползая со стола, он меняется с ним местами. Его движения остаются плавными, неторопливыми, словно он проверяет, доверит ли ему Хоуп, позволит ли себя вести. Подхватив его за талию, Намджун приподнимает его, усаживает на прежнее место, но не отстраняется. Теперь он ближе, чем прежде. Их дыхание перемешивается, горячее, сбивчивое. И все же он чувствует холод. Ледяное прикосновение прошлого, пробирающееся сквозь воспоминания.       Хоуп не двигается дальше. Не задает вопросов. Не делает попытки увидеть то, что Намджун прячет. Он просто остается рядом. И этого оказывается достаточно.       Ким не спешит вновь пробовать на вкус губы Хоупа, не потому что не хочет, а потому что сдерживает себя, чтобы потом этот вкус стал еще ярче. Хотя он и так знает, что сладость этих губ уже отпечаталась в его памяти, растеклась по нервным окончаниям, въелась в него, словно неизменный шрам. Желание вспыхивает, но он дает себе время насладиться этим моментом, растянуть его, прочувствовать каждым нервом.       Его ладони медленно скользят вниз, покидая талию Хоупа, переходя на бедра, где пальцы сжимаются крепче. В этом хвате есть сила, почти болезненная, но мгновение спустя он ослабляет хватку, позволяя легкому ознобу пробежать по коже. Левая рука смещается ниже, скользит по изгибам, пока не ложится на ягодицу блондина, тепло растекается по его ладони, пальцы медленно сжимаются, привлекая Хоупа ближе, пока их тела не соприкасаются. Правая рука тем временем уверенно и без спешки разбирается с пуговицей его брюк. Щелчок. Движение. Ткань чуть раздвигается, и Намджун ощущает, как горячий воздух между ними становится плотнее, насыщеннее. Он медленно тянет собачку молнии вниз, слыша этот едва уловимый металлический звук, от которого внутри все сжимается. В глазах Хоупа нет ни страха, ни сомнений – только доверие. Это подкашивает Намджуна сильнее любого прикосновения.       Приподняв мужчину над столом, он стягивает с него брюки до самых щиколоток. Гладкая кожа ног обжигает пальцы, и в какой-то момент он замирает, осознавая, насколько уязвимым становится перед ним Хоуп. Полуголый, открытый, готовый довериться, но между ними все еще стоят сотни барьеров, невидимых, но таких ощутимых. Барьеры, которые им предстоит преодолеть, прежде чем они смогут раствориться друг в друге по-настоящему. Вопрос только в том, как быстро они падут.              Намджун тянет его ближе, сжимая ягодицу, заставляя их возбуждения соприкоснуться. Вздох срывается с его губ, пульсация напряжения пробегает по телу, мурашки расходятся по спине, сливаясь с огнем, тлеющим внутри. Правая рука плавно расстегивает нижнюю часть рубашки Хоупа, обнажая теплую кожу. И тогда он наконец касается его живота – медленно, всей плоскостью ладони, вжимая пальцы в мягкость, ощущая под ними тепло жизни.       Несмотря на всю свою внешнюю жёсткость и непоколебимость, Намджун всё же был мягок и это доказывало то, с какой нежностью он крепче прижался к Хосоку, прикрывая потерявшие беспокойство глаза и от этого жеста Хоуп был готов прослезиться — настолько это движение много для него значило, настолько серьёзную близость это ознаменовало для ресторатора.       Его дыхание перехватывает. В этом прикосновении больше, чем просто желание – в нем обещание, признание, страх и одновременно тихая, обжигающая потребность быть ближе. Он тонет в этом моменте, чувствуя, как доверие Хоупа проникает в него, ломая старые стены, разрушая его собственные барьеры. И это пугает его больше, чем любое прикосновение.       Намджун так ловко управлялся с телом и это заставляло мурашки пробегать по спине. Бёдра, которые он поместил в свои ладони, подняли на стол, отныне давая возможность отвести руки за спину и опереться о поверхность стола, дабы облегчить груз спины, так долго и стойко державшей корпус ресторатора, хотя упасть хотелось ещё с того момента, как Хосок впервые так близко заглянул в два омута, что так кстати открылись для него сегодня, показывая самые нежные человеческие стороны и самые искренние чувства, сравнимые с детскими — такие же неподдельные, что даже в лице самого подлого человека не выглядели бы игрой.       Сжатая ягодица, а затем и соприкосновения огнём пылающими местами заставили довольно резко выгнуться в спине и откинуть голову назад, заливаясь тихим протяжным стоном почти болезненным. Почти всё тело Хоупа было для него эрогенной зоной — к нему прикасались слишком редко, чтобы чувствительность повысилась абсолютно во всём теле. Поэтому и сейчас с каждым томным прикосновением ресторатор еле сдерживал себя, чтобы не взмолиться с просьбой о том, чтобы Ким касался его везде и бесконечно, с просьбой наконец кончить. Хоуп почти царапает собственное рабочее место, когда ладонь Джуна так плотно прилегает к горячей коже ресторатора, дыхание глубокое, тяжёлое, глаза закатывались назад, а разум был похож на юлу.       Хосок еле ощутимо обхватывает запястье Намджуна, сдвигая его ладонь себе на пах и чуть сжимая. Ни в чём неповинные губы наливаются кровью и страдают от зубов собственного владельца, краской налиты так же и щёки. На чёрных боксерах уже темнеет небольшое пятнышко от предэякулята.       Киму нравится податливость тела Хоупа. Он чувствовал, как обладает им, что на любое его действие у ресторатора найдется верная реакция, которая понравится им обоим. Потому, когда собственная рука покоилась на чужом паху, Намджун мягко улыбается и сжимает не сильно ладонь, наблюдая за чужой реакцией.       Они пересекли границу еще в тот момент, когда Намджун приехал в этот ресторан лишь из-за одного сообщения Хоупа.       — Ты дрожишь весь.              Скорее просто наблюдение, но очень важное для него самого. Намджун скользит взглядом по лицу Хоупа, замечая, как напрягается линия его скул, как прерывисто он дышит, словно борется с самим собой. Он чувствует его тепло, ощущает, как тот плавится под ним, но не отстраняется. Грудь Хоупа вздымается, и этот ритм, сбившийся, неровный, кажется, вторит ударам сердца самого Намджуна.       Хосок, как бы ни старался, не понимал своих чувств до конца — Намджун может и хорош собой, красив, статен, но до сих пор он не показал никаких выдающихся навыков владения руками и словом, более того, они молчат. Но почему же они так хорошо понимают друг друга? Череда событий, вторящаяся ныне в тесном контакте двух разгорячённых тел будто связала их настолько крепко, насколько это возможно, соединила две души почти в одну из красной экспрессии, яркости, вольности и синей стойкости, наблюдательности, сдержанности получая яркий фиолетовый, заключающий в себе всё. Раньше для Хосока связь была словно оковы, но сейчас это не ощущалось металлическими кусками на лодыжках или запястьях, это не было похоже на ограничения, наоборот это была сияющая возможность увидеть и почувствовать больше, чем когда-либо.       — Какая подходящая констатация факта, — с улыбкой язвит Хоуп, тут же вновь срываясь на рваный тихий стон, сжимаясь под взглядом Намджуна, плавясь под его руками, под его нежной всепоглощающей властью.       Пальцы медленно скользят по бедру, осторожно, почти ласково, подбираясь к краю ткани, оставляя на коже Хоупа невидимые следы. Это прикосновение, это разрешение — все делает его слабым. Намджун вбирает в себя каждую мелочь: тепло тела под ладонями, влажный выдох, касающийся его щеки, даже едва слышный гул людей за пределами этого кабинета. В этом моменте всё имеет значение.       Он запоминает, как Хоуп закусывает губу, как его ресницы дрожат от сдерживаемых эмоций, и как он все же наклоняется ближе, будто молчаливо соглашаясь на всё. Намджун вдруг понимает, что тонет. В этих глазах, в этих реакциях, в этой невысказанной жажде. И, черт возьми, он не хочет спасаться.       Рука умело скользит под белье мужчины, обнаруживает его член и крепко его сжимает. Сначала он исследует, подготавливается к тому, что планирует провести. Хоуп сделал первый шаг, но Намджун сделает сотню навстречу. Потому что хочет. Потому что понимает, что иначе поступить просто не может. Свободной рукой он расстегивает оставшиеся пуговицы на рубашке Хоупа. В глаза бросается прекрасная шея мужчины, ее тонкость манила, а светлость, особенно выделяющаяся на контрасте с собственным оттенком кожи, привлекала так, как не привлекал ни один изумруд. Встреться они раньше, на этой шее были бы миллиарды в виде драгоценных камней, ключицы красиво обрамляло бы золото, и так он бы заявлял, что эта шея полностью принадлежит ему. Потому что свободу он не уважает.       Но сейчас его взгляд цепляется не за идеальность, а за живость. За пульсацию крови под тонкой кожей, за дрожь, пробежавшую по телу Хоупа, за ту легкую напряженность, которая исчезает, как только Намджун склоняется ближе. Он вдыхает — глубоко, медленно — и чувствует, как аромат дорогого парфюма смешивается с чем-то более интимным, более личным.       Это не просто желание. Это жадность, это потребность оставить следы, зафиксировать этот момент в плоти. Намджун не осознает, когда его губы прижимаются к шее мужчины — едва ощутимо, как касание лепестка, — но он уже знает, что сделает это снова, глубже, дольше. Ким отвлекается на мгновение, чтобы отправить белье мужчины туда же, куда и его штаны. Одежда теперь кучкой покоилась между ними на полу, но Намджун не обращал на нее никакого внимания, ведь все, что его интересовало, находилось прямо перед ним. Его интерес отзывался каждой частичкой тела и души, Намджун это чувствовал, и он хотел только больше.       Он мог бы быть грубым. Он мог бы взять без спроса, как делал всегда, — но что-то в Хоупе заставляло его сдерживаться. Может, это доверие, еще хрупкое, не до конца осознанное. Может, та легкость, с которой тот поддавался его прикосновениям. Или, может, то, что в первый раз за долгие годы Намджун чувствовал не просто власть, а что-то гораздо более редкое, более пугающее.       Ответную жажду.       И это его губит.       Намджун жадно впитывает каждую реакцию, следит за каждым сокращением мышцы, каждым выдохом, каждым едва заметным вздрагиванием. Его пальцы неспешно скользят по чужой коже, касаясь там, где она особенно чувствительна, ощущая подушечками шероховатость легкой щетины. Это изучение, это жадный, неспешный интерес, с которым он погружается в чужое тело, словно пробует на вкус запретный плод, смакуя каждое мгновение.       Он не торопится. Он ведет себя сдержанно, терпеливо, хотя внутри все горит от нетерпения, но он хочет наблюдать. Хочет понять, какие движения заставят Хоупа задержать дыхание, какие — закусить губу, какие — выгнуться ему навстречу. Намджун наслаждается этой властью, но в ней есть нечто большее, чем просто желание доминировать. Он ловит тонкую грань между обладать и прикасаться, между забирать и получать в ответ.       Заметив, как тело Хоупа отзывается, он опускается ниже, словно ведомый интуицией, словно точно знает, чего тому хочется. Его губы оставляют горячие, влажные следы, спускаясь от шеи к груди. Он проводит по темному соску языком, пока большой палец правой руки продолжает свой медленный, изучающий путь на головке члена мужчины. Он чувствует под языком тепло, чувствует, как напряженно сжимается под его прикосновением кожа, и это завораживает. Намджун ведет себя так, будто читает книгу, где каждое движение — это новая строка, каждое прикосновение — новый смысл.       Одна его рука все еще лежит на пояснице Хоупа, удерживает, притягивает, не дает тому отвлечься ни на секунду. Эта близость — она не только о жажде, она о признании, о том, что сейчас они существуют только здесь, только друг для друга. И в этом есть что-то пугающе правильное.       Рука, сжавшая член сначала заставила всего Хоупа напрячься и прикрыть рот, выдыхая в него слишком громкий низкий стон. Его можно было бы слышать, если прижаться ухом к двери кабинета, но в ином случае нет, ресторатор позаботился о своём комфорте, изолировав кабинет от возможности выхода звука за пределы личного помещения. У этого кабинета нет ушей и глаз. Хотя страх от того, что они делают что-то из ряда вон выходящее, что обязательно будет порицаться любым, кто хотя бы намёком узнает о здешних событиях был, но с огромным успехом растворялся в поцелуях, проходящих по шее, груди.       Чон сам не осмеливается ответно исследовать Джуна — возможно помимо плечевого сустава есть что-то ещё, о чём он не хотел бы рассказывать прямо сейчас и Хосок этому не противится. Он готов дать столько времени, столько необходимо — что-то в мужчине твёрдо уверено, что они будут рядом друг с другом ещё очень долго, если не всю жизнь и эта мысль, адресованная ранее самим Кимом в том, как уже сейчас казалось, мимолётном мгновении успокоения позволяла утолять жажду с наибольшим успехом — они ещё успеют выпить друг друга целиком и наполнить снова, давая друг другу передышки и затем глотая, не прожевав.       Но вот губы, влажный язык подбираются к соску Хоупа и пальцы на ногах поджимаются, а рука Чона резко накрывает ладонь Намджуна, заставляя отвести пальцы на ствол, после чего сам Хоуп спешно прикрывает головку своего члена и руки со спиной окончательно расслабляются, роняя торс мужчины на стол с глухим стуком, в то время как таз приподнимается и белёсое семя остаётся на ладони чёрной перчатки, быстро стекая вниз и перемещаясь на руки Намджуна.       Ресторатор не помнил, чтобы когда-либо кончал с таким же громким, протяжным звуком, почти теряя сознание от чего-то большего, чем простое наслаждение. Колени, плечи, таз подрагивали. Тело растеклось в горячем оттоке от кончиков пальцев к голове и обратно. Член по-прежнему был крепок, будто до этого ничего не произошло. Волна перезагрузки нервных окончаний прошлась по всему телу, но никуда не ушедшее желание вновь накрыло с головой и выдавила из Хоупа фразу:       — Продолжай, Намджун, умоляю.       Ким не сразу осознает произошедшее. На мгновение пространство вокруг сжимается, оставляя только один фокус — мужчину перед ним, раскинувшегося на массивной деревянной поверхности, потерянного в вихре собственных ощущений. Дыхание Хоупа сбивается, грудь резко поднимается и опадает, а взгляд расфокусирован, будто он не сразу понимает, что случилось. Намджун неотрывно смотрит на него, ловит каждое движение, вбирает в себя этот момент так, словно хочет запомнить его навсегда.       Было ли это так неожиданно для него самого? Возможно. Намджун привык контролировать, привык к продуманным, четко выверенным шагам, а здесь все случилось быстро, грубо, почти спонтанно. Он чувствует чужое семя, медленно стекающее по его коже, горячее и живое, пока не теряет тепло, сталкиваясь с холодной реальностью. В других обстоятельствах, в другой жизни, он бы отшатнулся, испытал бы презрение или раздражение, но сейчас — нет. Сейчас в этом есть что-то правильное, что-то почти интимное. Не в плотском смысле, а в чем-то глубже, сокрытом на уровне подсознания.       Он медлит. Собирается вытереть руку, стереть этот след с себя, восстановить границы, но прежде чем мысль оформляется в действие, он слышит голос, едва слышное «Продолжай, Намджун, умоляю» — и мир рушится, концентрируясь лишь на этих словах. Все логичные доводы, все рациональные мысли просто исчезают, а остается только этот человек перед ним.       Джей-Хоуп. Когда-то — чужой, пусть и фигурирующий в его мире, чей голос отдавался эхом через разговоры других. Кто-то, кого он не воспринимал всерьез, кто не представлял ценности, кроме как угрозу, быстро взбирающуюся по ступеням влияния. Сейчас — мужчина, который одним лишь выражением лица заставляет Намджуна передумать, переосмыслить, подойти ближе.       Он ловит себя на мысли, что даже если бы Хоуп не попросил, он бы все равно продолжил. Потому что хочет. Потому что должен.       — Ангел. — Губы растягиваются в ленивой, почти самодовольной улыбке, но в голосе звучит что-то мягкое, что-то, от чего он сам не ожидал. Он не знает, кого в этот момент убеждает больше — себя или Хоупа, но правда в том, что эта сцена не оставляет ему выбора.       Все, что было прежде — тщетно. Все, что будет дальше — еще туманно. Но сейчас перед ним есть только этот человек, который смотрит на него так, будто Намджун — единственный, кто может дать ему то, что он просит. И разве он может отказать?       Он пропускает сперму сквозь пальцы, размазывает по напряженной плоти, следя за тем, как кожа поддается под его движениями. Жар растекается между ними, липнет к ладоням, оставляет следы, которые невозможно стереть, будто метка, будто безмолвное признание в том, что это случилось, что эта грань уже стерта. В комнате пахнет сексом — терпким, насыщенным, почти удушающим. Запах проникает в легкие, оседает на языке, не позволяя притвориться, что этого не было.       Хосок дышит очень тяжело. Голова абсолютно лишена каких-либо мыслей, зрение и слух затянуты пеленой, но сквозь всё это Хоуп видит образ Намджуна — его неповторимая улыбка, еле заметные ямочки на мягких на вид щеках, нежный взгляд, который впервые Чон увидел, когда Джун смотрел на малютку Джи-Джи. Ресторатор отдалённо чувствует, как его снова заставляют содрогаться от движений на по-прежнему яро возбуждённом члене, но окончательно возвращает в сознание грубое, резкое, своевольное сжатие талии, провоцирующее очередной сдавленный стон и плавный изгиб в спине.       Всё это отдалённо напоминало танец. Только если в любом танце оба партнёра знают, что делают и что будет делать человек напротив, то здесь и сейчас целиком и полностью Хосок влился в танец Кима, позволяя собственными действиями контролировать его. Но Намджун не делал ничего неверного или излишнего, так же и не оставляя действий на пол пути от конца его реализации — удивительным образом Намджун делал именно то и именно столько, сколько Хосоку требовалось. И сейчас ему была необходима передышка.       Ткань брюк, натянувшаяся до предела, угрожающе потрескивает, поддаваясь напряжению, но все еще не сдаваясь. Намджун ощущает каждую нить, впивающуюся в кожу, каждый грамм сопротивления, и чем больше он двигается, тем сильнее пульсирует желание просто сорвать с себя эти чертовы ограничения, оставить позади любые условности. В его голове вспыхивает образ — жесткий, почти насильственный. Как руки сминают материю, как разрывают ее, как с легким треском ткань соскальзывает на пол. Он мог бы сделать это. Мог бы позволить себе выжечь этот момент в памяти, оставить его красными, ноющими следами на коже Хоупа.       Левая рука скользит по телу, от самого живота до груди, изучая каждый изгиб, каждый резкий вдох под пальцами, следя за тем, как кожа вздрагивает под его прикосновениями. Его ладонь, большая и тяжелая, находит талию, сжимает ее с такой силой, будто хочет оставить на ней отпечатки. Внутри что-то кричит, требует больше, просит ломать, рвать, выходить за пределы дозволенного. Намджун чувствует, как этот зверь внутри него вырывается из ошейника, рвется вперед, но в последний момент он все же сдерживается. Он должен быть осторожен. Должен помнить, что это не его битва.       — Скажи, чего конкретно ты хочешь, — голос выходит низким, бархатистым, почти заботливым, но в нем есть что-то еще, что-то более темное. Он опускает ладонь ниже, накрывает чужое бедро, сжимает его и одним движением приподнимает, вынуждая Хоупа опереться на его плечо. Лодыжка легко ложится на него, и Намджун чувствует жар чужого тела даже сквозь ткань рубашки. Его бедра толкаются вперед, едва касаясь, дразня, проверяя, насколько далеко он сам может зайти.              Сердце в груди бьется слишком быстро. Кажется, что кровь закипает, что тело уже не принадлежит разуму, но он продолжает. Только Хоуп привыкает к заданному темпу, как Намджун ускоряет его, дразнит, истязает, вжимая кончики пальцев в бедро Хоупа. Следы этого вечера точно будут жить с ним.       С ними двумя.       Когда Чону позволили подняться и лечь щекой на плечо, дыхание наконец начало успокаиваться, а сердцебиение стабилизироваться, сравняться с биением сердца Намджуна, когда оба отбивали ритм друг в друга.       Ким удерживает мужчину за поясницу, ощущая, как тот постепенно теряет контроль над собственным телом, доверяя ему все больше. Его ладонь, теплая, тяжелая, сжимает чужую кожу чуть крепче, фиксируя его в этом сидячем положении, но в этом нет ни капли принуждения. Просто напоминание: он здесь, он держит, он поддержит, если потребуется. Хоуп не противится. Он дышит медленно, словно боится спугнуть этот момент, боится, что что-то изменится, что Ким разожмет пальцы и оставит его одного в этом напряженном, но странно уютном пространстве.       — Избавь меня от этого стояка, прошу, — слова прозвучали шёпотом, очень протяжно, томно, с опаляющим чужую медовую кожу выдохом. Чон сказал бы это, даже если бы Намджун не задал свой глупый, возможно даже немного неуместный вопрос. Веки Хосока медленно открываются и с шеи взгляд поднимается выше, стараясь отыскать глаза, в которых Чон так хотел вновь утопнуть, затеряться, как в самом дремучем, но самом прекрасном лесу, наполненном добрыми сказочными существами, одной из которых в этом взгляде отзывалась Джихён.       Грудь Хоупа тяжело вздымается, ослабевшие руки, которые, казалось, не дадут отпора даже если Джун позарится на перчатки, приподнимаются и одна скользит по груди, а вторая по плечу (не по плечевому суставу, а именно по плечу), очень слабо прощупывая напряжённые покатые мышцы. Сам ресторатор не мог похвастаться столь же рельефной формой, но годы танцев помогли образовать выразительное и довольно крепкое тело, потрясающе сочетающееся с гладкой кожей, почти без единого изъяна.       Его просьба — слова, отданные в воздух, сначала растворяются в нем, ударяясь о стены, оседая на приглушенном электрическом свете кабинета, и только спустя мгновение доходят до сознания Кима. Он чувствует, как они проникают внутрь, просачиваются сквозь каждую клетку, разливаются по венам чем-то горячим и щемящим. До этой секунды он играл. Не в грубом смысле, нет. Он проверял, испытывал, осторожно натягивал границы, изучал, насколько далеко Хоуп готов зайти, как быстро он будет ломаться или, наоборот, гнуться, подстраиваясь, становясь податливым. Каково это — чувствовать, что твое тело отдано в чужие руки и ты не сопротивляешься, не потому что не можешь, а потому что не хочешь?       Хоуп — ангел. Это слово застревает в сознании, оседает там прочно, будто его выгравировали на камне.       Ангел.       Отныне это прозвище закреплено за ним так же прочно, как за Джихен ласковое «Джи-Джи», звучащее только в кругу самых близких. Ким выдыхает, чувствует, как что-то в нем чуть расслабляется, уступая этому выводу. Слишком быстро Хоуп стал близким. Слишком стремительно заполнил пространство вокруг, врезался в его жизнь, вытесняя холодные пробелы, заменяя их теплом. Но это не пугало. Это не вызывало отторжения, не заставляло отстраняться. Наоборот. В этом было что-то правильное. Как если бы Ким наконец нашел фрагмент пазла, который все это время был потерян, но, когда встал на место, картина вдруг обрела смысл. Такое не бывает с людьми, которые могут предать. С теми, кто играет не по своим правилам.       Если до этого момента у него еще оставались сомнения, пусть и неявные, пусть и едва ощутимые, то теперь они испарились, словно скорлупа с вареного яйца, которая отходит мягко, кусками, оставляя после себя гладкую, ровную поверхность. Теперь Ким знал — Хоуп честен. Искренен до боли. Такой человек не станет участвовать в игре, если она идет против его принципов. А значит, он не мог быть частью чужого плана. Он не мог быть врагом. Он не мог быть тем, кто способен сломать, разрушить, отнять.       Ким смотрит на него, наблюдает, как тот дышит, как его губы чуть приоткрыты, как кожа блестит в свете лампы, тонкая пленка пота делает ее еще более живой. Это тело, казавшееся ему загадкой, чем-то, что можно раскладывать по кусочкам, теперь кажется целым, цельным, неподвластным его разбору. Он не хочет разбирать его. Не хочет раскалывать. Не хочет видеть его сломленным.       Ему хочется другого. Хочется быть тем, кому доверяют. Хочется быть тем, перед кем не боятся показывать слабость. Потому что слабость — это не поражение. Это знак доверия. Это разрешение быть настоящим.       Ким чувствует тепло чужой ладони на своем плече — весомое, реальное, заполняющее пространство между ними живым прикосновением. Это не случайное касание, не скользящее движение пальцев, которое можно списать на неосознанный жест. Хоуп осознанно кладет руку туда, как будто хочет доказать — он здесь, он не исчезает, не растворяется в цифрах, не отвлекается на что-то более важное. Сейчас он не занят персоналом, не продумывает логистику, не анализирует очередные отчеты. Он отдает себя этому моменту, позволив телу стать частью чужого желания.       Ким чувствует его — податливого, живого, напряженного от каждого движения, будто он плавится под его ладонями, будто сгорает. Он словно дорогое горячее блюдо, которое подают не сразу, а только когда царь закончит с мелочами, оставит неважное позади и обратит внимание на главное. Только сейчас Ким осознает, что ему нравится именно это: видеть, как Хоуп теряет себя под его прикосновениями, как его дыхание сбивается, как пальцы сжимаются чуть крепче, будто он ловит себя на грани — тонкой, зыбкой, на которой балансирует, но не падает.       Он сжимает его бедро, чувствуя, как поддается под пальцами чужая кожа, горячая, податливая, упругая. Прижимается ближе, позволяя своему телу слиться с чужим возбуждением, вжимается, будто хочет стереть границу между ними, растворить ее, сделать несуществующей. Он двигается, медленно, но с нарастающей жадностью, сжимает плоть, чувствует, как напряжение Хоупа растет, как нарастает с каждой секундой что-то необратимое.       Хоуп не просит его остановиться. Он не отстраняется. Он не отталкивает его. Его губы приоткрыты, дыхание рваное, неровное, как у человека, который заблудился в своих ощущениях и не хочет возвращаться обратно.       И Ким вдруг осознает, что это — зависимость. Не временное увлечение, не игра, в которой можно в любой момент поставить точку. Он хочет этого человека. Не просто так, не на время. Он хочет, чтобы тот не исчезал. Чтобы и дальше оставался здесь, не за пределами кабинета, не в других делах, не в чужих заботах. Он хочет, чтобы Хоуп принадлежал этому моменту так же, как принадлежит сам.       Желание гранило его, медленно, но верно, обтачивая края, делая их острее. Оно не просто жгло — оно заполняло, вытесняя воздух, мысли, оставляя только одно: ощущение, что он рядом с тем, чего ему уже давно не хватало.       Он снова завлекает его в поцелуй, но в этот раз более смелый. Сразу проводит языком по чужим зубам, оттягивает губу и ускоряет темп руки. Хватает всего пары минут, чтобы тот излился во второй раз в его ладонь с небольшими подрагиваниями, словно он пытался войти в ледяную прорубь на крещение без какой-либо подготовки. Намджун не отпускает его, держит, словно якорь в буре. Его рука лежит на затылке мужчины, пальцы мягко скользят по коже, успокаивая, убаюкивая. В этом прикосновении нет желания разжечь огонь снова — только тихая забота, нежность, которую он не осмеливается назвать этим словом, боясь осознать, насколько она стала естественной. Его ладонь движется по шее, медленно, размеренно, будто защищает, отгораживая от всего, что осталось за пределами этой комнаты.       — Я уверен, Люцифер дрожал так же, когда падал в нижние чертоги, — произносит он с приглушенной улыбкой, в голосе отголосок странной тоски, будто в этих словах больше смысла, чем он сам осознает.              Он заглядывает в глаза Хоупа, пристально, слишком пристально, словно пытается вычитать в них ответ на вопрос, который боится задать вслух. Затем медленно подносит к губам руку, еще влажную, и проводит по ней языком, лениво, нарочито, так, чтобы тот видел, чтобы понимал. Это движение — финальный аккорд, последнее касание перед тем, как понять, что все закончилось.       Скажи Хосоку хоть пол года назад о том, что сейчас он будет безбожно стонать перед человеком, который на протяжении двадцати лет осушал его душу одним только упоминанием о себе, заставляя снова и снова возвращаться в тот судный день, заставляя снова и снова вспоминать белоснежный потолок, наливающийся вязкой липкой кровью в глазах невинного мальчика, до того момента не знавшего насилия, Чон назвал бы этого человека сумасшедшим и, возможно, легка припугнул бы Мином за самое низменное оскорбление. Но вот они здесь — Хоуп и Намджун и первый с каждым движением второго то превращается в бесформенную жижу, то вновь возвращается в прежнее состояние, находя в себе силы сжать пальцы на крепких мышцах, после чего вновь растворяется в тяжёлом воздухе.       Ким целует его напоследок, неглубоко, но с той запоминающейся пронзительностью, что остается на губах даже после того, как поцелуй заканчивается. Ладонь скользит вниз, оставляя на коже Хоупа липкие следы — по груди, животу, по напряженным мышцам, словно помечая, присваивая. Он знает, что скоро этот след исчезнет, смоется, как и все, что происходит здесь, в этой комнате, но на какие-то мгновения ему хочется верить, что это не так.       — Ты чертовски сексуален, Ангел, — говорит он тихо, с ноткой той же нежности, что звучала в его движениях минутой ранее. В глазах нет прежней бравады, нет дерзкой усмешки — только нечто глубокое, чуть растерянное, как будто он сам не понял, что именно сказал и почему это прозвучало так, словно за этим скрывается куда больше, чем просто слова.       Намджун почти сводил с ума. Почти влюблял в себя столь же сильно, сколь и был влюблён сам, но отголоски прошлого, настолько плотно и основательно укоренившиеся в Чоне, частично образуя собой саму основу личности Хосока и крепкий фундамент маски Джей-Хоупа ни за что не дадут блаженно затеряться в лабиринте души Намджуна, эти хомуты всегда вытащат, выдернут Чона оттуда, заставляя посмотреть на всё когда-либо содеянное Джуном со колокольни возраста и рационализма. Но не смотря на всё это подвижные корни теряли свою силу, когда их запихивали настолько глубоко, насколько это хотя бы теоретически возможно, под диафрагму, плотно закрывая слоями разлившегося ранее наслаждения и вожделения от соприкосновений извне интимных.       Чонгук и Сокджин будут ликовать даже в общих чертах узнав о том, насколько близки стали Хоуп и их общий "герой". Да и сам Хосок, вероятно, обрадуется, ведь Намджун теперь абсолютно полностью в его власти — Хоуп может помыкать каждым действием, словом, почти каждой мыслью этого человека. Ресторатор, сам того не желая, завладел чужой свободой, но это не вызывало отвращения к самому себе, наоборот — это основательно ломало принцип, который сам Намджун когда-то и сформировал в Хосоке — дороже свободы, ни своей, ни чужой, нет ничего.       Каждой мельчайшей частичкой своего тела Хоуп влился в этот роскошный поцелуй. Уставший разум снова свело, но на этот раз не горячно. Не так, будто его выжимали как тряпку, пытаясь избавить от последних молекул воды, а так, словно его бережно ополаскивали в этой требовательной нежности. Совсем скоро Чон вновь излился на столь покорно оказавшую необходимую услугу руку, сперма с которой стекала и слегка пачкала светлую слегка отблёскивающую кожу. Теперь это был не похабный звук, будто из уст легкомысленной инфантильной девчонки, сейчас это был тихий вздох, сопровождённый зажмуренными глазами и чуть крепче обычного сжатыми пальцами на теле, что подарило сегодня Чону настолько разнообразный калейдоскоп эмоций и ощущений, будто он снова был ребёнком, любопытно познающим пока неизвестный огромный мир.       Огнём бушующее желание наконец успокоилось, оставляя за собой несравненно приятное тепло, заполняющее всю эту комнату до отказа, упираясь в стены, в полоток, в парчовые запахнутые занавески, в попытке колыхнуть их. Но они были непоколебимы — столь же, сколь и ныне устоявшиеся взаимоотношения двух душ. Обезображенной до рождения, но лечащейся со временем и идеальной от рождения, но обезображенной и сокрытой ныне.       — А насколько же ты сексуален, Дьявол, особенно когда мою сперму слизываешь, — фраза вырвалась почти неосознанно, с лёгким смешком. В этих словах не было ни грамма злости или ненависти, с коей ресторатор ранее произносил это слово в адрес Джуна. На усталое лицо вновь вернулась улыбка — уже настолько родная, настолько привычная и искренняя, что будто до этого человек перед Кимом вовсе и не был Хосоком. Но ведь люди многогранны — многогранны и безграничны в самой идее своего существа. — Мне кажется, что я за эти... последние... Время в Бога поверил раза четыре, — корпус Хосока легонько дёргался в коротких смешках.       — Чёрт побери, я столько времени молчал, мне кажется, что ты со мной всё это делал только для того чтобы я заткнулся, — спрятав лицо в ключично-сосцевидной мышце Кима Хоуп продолжал хихикать, абсолютно не обращая внимания на то, что его измазали в собственной сперме. Да и оно было абсолютно неважно.       Намджун тихо посмеивается, слыша в его голосе глупые догадки, переплетенные с попыткой сохранить легкость момента, но он знает — за этим скрывается куда больше. Если бы он действительно хотел заставить Хоупа замолчать, он бы сделал это иначе — резче, грубее, заставил бы его задохнуться не от слов, а от собственных стонов. Но ему не нужно это. Все, чего он хотел в этом кабинете, — почувствовать, как чужое желание растет, пробирается сквозь осторожность, разжигая пламя, и когда оно стало очевидным, он позволил себе поддаться.       Он сложил все — обязательства перед женой, давние клятвы, даже собственные принципы, воспитанные в нем годами. Он предал. Предал не только ее и бога, чье имя звучало в его мыслях с каким-то горьким оттенком, но и себя. Он изменил — бесповоротно, без шанса вычеркнуть это из памяти, вычистить, как пятно с белоснежной рубашки. Но, несмотря на осознание, сожаления не было.       Его ладонь ведет медленный путь по чужой спине, покрытой легкими дрожащими волнами, что сотрясают тело в такт замедляющемуся дыханию. Намджун выдыхает в чужую шею, чувствуя, как собственное возбуждение уходит на второй план, оставляя после себя только теплую, почти непривычную нежность, не связанную с утехами. Это странно. Это неправильно. Но ему хотелось быть ближе.       Он слушает, как сердце Хоупа бьется под его ладонью, передавая ритм прямо в его грудь, смешиваясь с его собственным. Это успокаивает. Приземляет. Напоминает, что этот момент реален, что он существует не в воображении, не в греховных фантазиях, а здесь, среди пропитанного похотью воздуха кабинета, среди помятой одежды и следов, которые останутся на коже еще долго. Ему нравится, что Хоуп не уходит, не спешит сбросить с себя этот контакт, будто это нечто грязное, о чем следует забыть сразу же. Он остается. Просто остается, а для Намджуна этого сейчас более чем достаточно.       Прикрыв глаза, он медленно проводит рукой вверх, пальцы сжимают шею мужчины чуть сильнее, чем нужно, а затем поднимаются выше, скользя по затылку, запутываясь в светлых прядях. Поглаживающее движение переходит в легкое почесывание.              — Теперь я знаю, как заставить тебя замолчать, — его голос звучит низко, почти с ленцой, но в нем сквозит что-то еще — тихая обреченность, будто он сам не до конца понимает, что делает, но не может остановиться. Он улыбается слабо, позволяя себе еще мгновение, прежде чем наконец разрывает этот контакт.       Момент, пока голова ресторатора лежала на тёплом плече, мягче любой подушки, казалось, длился целую вечность, но как же не хотелось чувствовать конец этой вечности, хотя нужно.       Хосоку очень не хочется отстраняться. В некоторой степени он боится потерять то тепло которое он впервые обрёл в этом мире в стенах этого кабинета. В некоторой степени хотелось бы забрать это тепло с собой и в иной мир, сам по себе состоящий из тепла и радости, мир, в котором Хоуп никогда не чувствовал страха, холодна, отстранённости, мир, где жил маленький Хоби, улыбающийся детям, хорошей погоде, чужим улыбкам, что и чужими то не казались вовсе. Но приплывшие в разум образы Сокджина, Тэхёна, Чонгука, болезненно белого потолка больницы, попыток заново встать на ноги и овладеть пальцами нещадно лопали пока что тонкий хрупкий пузырь доверия. Намджун больше не опасен для самого Хосока, но он по-прежнему опасен для этого мира.       — Надеюсь ты не будешь злоупотреблять этим на людях, — со смешком Хоуп сползает со стола, спиной наклоняясь и открывая ящик стола, откуда достал добротную на половину опустошённую коробку влажных салфеток. За этим мимолётным действием в ящике можно было обратить внимание на мелкие вещи, валяющиеся в этом ящике — какие-то конфетки, карандаши, разбросанные скрепки, степлер и электрошокер. Весьма внезапная вещь вреди бытовой офисной канцелярии, но догадаться почему он там было не так уж и сложно.       Ким отстраняется, будто с усилием, словно его тянет обратно, но он не позволяет этому зову взять верх. Еще пара секунд — и он поднимает одежду Хоупа с пола, но не спешит передавать ее в руки, словно медлит, не желая тем самым поставить финальную точку. В конце концов, он просто кладет вещи рядом с мужчиной, давая тому возможность взять их самому, не делая этот момент еще более смущающим.       Мужчина медленно отступает на шаг, затем еще один, заполняя это пространство воздухом, который вдруг кажется тяжелее. Он осторожно застегивает рубашку, поправляя ткань на плечах, потом пиджак, хотя понимает — помятость это не исправит. Но хоть что-то, хоть малейшее подобие порядка, которое скрывает хаос, царящий внутри него.              — Так, что там с проектом? Ты правда придумал что-то, или это был лишь предлог?       Чон выглядел рассеянным, что очень разнилось с привычным его образом — взъерошенные влажные волосы, медленные, широкие, немного нескоординированные движения. Ресторатор вытащил из упаковки несколько салфеток и аккуратно вытер с себя всю сперму, размазанную Намджуном по телу. Сейчас, когда Ким оставался в стороне, Хоуп чувствовал, как горело всё его тело в тех местах, в которых Ким его касался что руками, что языком. Красные отметины на талии от чужих пальцев взмаливались о желании вновь сдавить кожу, вонзить в кожу ногти, расцарапать, хотя то был лишь моментный порыв, быстро принявший образ нежности. Такая двоякость, пожалуй, проявлялась у Хоупа почти во всём.       — А, проект? Я и забыл совсем, — череда которых смешков прозвучала сразу после слов. — Это был предлог, мы прекрасно проработали проект ещё с первого раза, — застёгивая рубашку признался ресторатор.       Одежда на теле оказалась довольно быстро и вот Хосок уже поправляет растрепавшиеся волосы перед зеркалом, подкрашивает губы гигиенической помадой и старается пальцами стереть красноту на щеках. Чону нравится этот маленький ритуал — это словно самые естественные волны на море после тайфуна перед настолько идеальным штилем, что тот покажется даже скучным.       Намджун наблюдает за ним, и взгляд его остается холодным, отстраненным, будто ничего из произошедшего не имело для него значения. Но внутри этот лед трескается, медленно, почти болезненно. Он следит за тем, как Хоуп передвигается по кабинету, небрежно, с какой-то естественной грацией, словно пространство само подстраивается под него. Как тот почти насмешливо бросает взгляды в его сторону, всем своим видом показывая, что хочет большего — внимания, реакции, признания того, что случилось. Ему не нужно говорить об этом вслух, Намджун и так считывает желание в каждом движении. Это раздражает. Или, скорее, пугает.              Последние полчаса их тела говорили куда больше, чем нужно, но теперь, когда все пришло в движение, оставляя после себя только тепло на коже и привкус чужих губ, Намджун вновь чувствует в себе холод. Хоуп делает вид, что погружен в бумаги, раскладывает их перед собой, скрепляет. Будто пытается вернуть себе контроль — за этим моментом, за собой, за тем, что бурлит внутри, едва не прорываясь наружу.       — На самом деле у меня были немного другие планы, — ресторатор вернулся ко столу и стал спешно поправлять документы, складывать, скреплять их и затем относя на стол экономисту. — Но, честности ради, я ничуть не жалею о том, что всё сложилось так, как сложилось, — довольный кошачий взгляд ложится на Джуна, после чего владелец этого взгляда подходит вплотную к гостю, руки проскальзывают под пиджак и ложатся на талию, большие пальцы ощупывают тазовые косточки. — Хотя теперь я чувствую себя тебе должным, — Хоуп улыбается в губы Киму, переходя на шёпот.              Привычный холод в глазах Намджуна не показался Хоупу чем-то пробирающим до костей, это было как привычный кубик льда в стакан коньяка, без которого подача алкоголя была бы не каноничной, установленной ещё много десятилетий назад. Как и характер Кима, ведь он взрослый человек, который, как и любой нормальный человек, не изменится в миг. Да и ресторатор не старался изменить его — главное знать, что за этой пургой скрывается тёплый очаг, которым директор поделился с Хоупом, помогая согреться. И сейчас, когда Чон подошёл вплотную, мороз вновь оттаял. И если до этого были хоть какие-то сомнения, сейчас даже их пепел был отпущен по ветру.       Но стоило ресторатору подойти ближе, как контроль самого Намджуна спешно рушится. Чужие ладони ложатся на его талию — твердо, уверенно, и в этом есть то самое мужское начало, которого он не находил ни в одной женщине, даже в собственной жене. Его тело откликается на этот контакт быстрее, чем разум успевает запретить, будто подчиняясь древнему, неостановимому инстинкту. Что-то в этом пугает, потому что ломает его до основания, но, черт возьми, ему нравится.       — Брось, у нас будет еще много встреч. Но для начала я загоню тебя в долговую яму. — Намджун произносит это ровно, даже с некоторым легкомысленным оттенком, но в его глазах плещется нечто большее. Он смотрит сверху вниз, используя разницу в росте, как еще один способ напомнить себе, кто здесь главный. Ключевое слово — напомнить. Потому что даже это ощущение первенства кажется зыбким рядом с Хоупом.       Его губы накрывают чужие легко, без особого нажима, скорее как подразнивание, чем приглашение к продолжению. Слишком короткий, едва ощутимый поцелуй, будто прикосновение призрака. Затем — легкий, почти неуловимый поцелуй в кончик носа. Пальцы ложатся на щеку, чуть поглаживая кожу, и от этого жеста разрывает изнутри. Потому что в нем нет притяжения, нет страсти — в нем есть что-то похожее на нежность, что-то, что выходит за рамки просто влечения, и это страшит больше, чем все остальное.              — Будешь скучать?       Голос звучит спокойно, даже чуть насмешливо, но на самом деле ему нужно уйти не потому, что он хочет, а потому, что больше не может оставаться здесь. Не может чувствовать это тепло, не может наблюдать за тем, как Хоуп смотрит на него — так, будто между ними есть нечто большее, чем просто физическая близость. Потому что, если он останется еще хоть немного, этот лед внутри сломается окончательно. А он не готов.