Deep

      — Ох, господин Ким, как Вы так можете поступать, я влиятельный человек, вы думаете, что у Вас получится? — драматично возмущается Хосок с приподнятыми уголками губ на слова о долговой яме, с долей наигранного коварства заглядывая в два бесконечных омута перед ним, старавшихся сохранять свою невозмутимость, указать на место ресторатора, но для самого Чона это не было чем-то серьёзным — мужчина слишком хорошо знал, чего он стоит и что они с Намджуном в этом мире на одном уровне.       Эти поцелуи... Такие лёгкие, спокойные, романтичные и деликатное прикосновение губ к острому кончику носа — Хосок хотел визжать от умиления. В детстве его так целовали все в семье, от чего для маленького Хоби это, с одной стороны, таким серьёзным толчком к тому, чтобы начать воспринимать Намджуна никоим образом иначе, кроме как членом семьи, но в то же время с двойной силой оттолкнуло — этот человек, каким бы милым и добрым сейчас не казался, с самого рождения — Дьявол и искушать у него получается не хуже, чем у любого беса. Произошедшая ситуация не была ошибкой — это был этап, шаг к исполнению идеального плана мести, о коем когда-то грезил Хосок и ныне продолжает, даже когда Намджун настолько близко.       Никакие поцелуи не сравнятся с объятиями. Поцелуи могут быть наполнены страстью, они оголяли эмоции, которые человек тщетно пытался спрятать. В них было желание, в них был зов плоти, но всегда ли можно назвать его истинным? Всплеск инстинкта, секундное помутнение — вот и все, что остается от поцелуя, когда губы размыкаются. А объятия… Они были чем-то другим. Более глубоким. Намджун знал это, потому что сейчас, когда сильные руки обвивали его, он чувствовал нечто большее, чем просто возбуждение.       Нежность Хоупа была самой реальной из всего, что он пробовал в жизни. Самой неподдельной. Она не просила ничего взамен, не требовала, не умоляла, не манипулировала. Она просто была. И от этого становилось невыносимо легко и невыносимо тяжело одновременно. Он чувствует, как тепло чужого тела пробирается под кожу, как пальцы слегка сжимают ткань его рубашки, будто проверяя, что он здесь, что не растворился в воздухе.       — Больше, чем ты можешь себе представить, Дьявол, — в пол голоса произнёс Хоуп, напоследок легонько сжимая чужое тело в руках. Улыбка не сходила с его лица. Слова прозвучали настолько легко, будто Чон и не притворялся — какие прекрасные актёрские навыки.       Намджун прижимается крепче, вжимается в объятия, будто спасаясь от чего-то огромного, страшного, нависшего над ним, но, возможно, этот страх живет только в нем самом. В груди рождается глухая пустота, и он знает, что это за ощущение. Оно знакомо ему с детства, оно шло за ним по пятам, цеплялось за пятки, как тень. Ощущение, что вся его жизнь была выстроена вокруг силы, вокруг власти, но никто никогда не обнимал его просто так, просто потому, что он нужен. Кроме Джихен.       Последний раз он медленно проводит руками по чужой спине, но все еще прочной ткани жилета, словно пытаясь запомнить эти ощущения пальцами. А потом, едва уловимо, сжимает. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы признаться самому себе, что ему хочется задержаться здесь еще на мгновение.       Но мгновение заканчивается. Намджун выпрямляется, привычным жестом поправляет ткань на плечах, вытягивает рукава, будто бы все, что случилось, могло быть стерто одним лишь движением. Он делает вдох, собираясь с мыслями, делает шаг в сторону двери, и на секунду кажется, что между ними вновь установлена та незримая стена, что всегда была. Сейчас они выйдут за дверь, и случившееся останется только между ними. Их тайна, скрепленная не словом, а молчанием, которое красноречивее любого обещания. Не потому, что это могло бы разрушить их репутацию или подмять под себя их статус. Нет. Все куда проще и одновременно сложнее. Если это станет известно другим, это даст слишком много власти чужим рукам. Это откроет завесу не только над их связью, но и над ними самими. А они слишком долго жили так, чтобы никто и никогда не видел их слабостей.       Ресторатор наконец отошёл от Кима и для начала отлучился к занавескам, приоткрыл окно, чтобы выдворить из кабинета уже, казалось, впитавшийся в стены запах похоти, затем вновь обошёл свой стол, схватив заранее подготовленные ключи, и, сунув руку в карман слегка мятых брюк, направился к выходу из кабинета. Там, за границами тёплого, наполненного чувствами, безмолвными признаниями и следами прикосновений, зависшими в воздухе, они снова станут лишь деловыми партнёрами, обсуждавшими элементы предстоящего проекта, им снова будет недозволенно касаться друг друга, даже мимолётно, только при приветствии и прощании, только если кто-то толкнёт, и они мимолётно соприкоснутся плечами, после чего стряхнут чужую пыль с себя, изображая некоторое недовольство. Вне этого кабинета они вновь станут чужими людьми до тех пор, пока вновь не уединятся.       Сняв тёмно-коричневую дублёнку с вешалки, Хоуп надевает её и, прежде чем прикоснуться к замку, бросает взгляд на стоящего рядом Намджуна. Тело само подалось вперёд, а руки вновь устремились обвить талию, ладони лечь на лопатки, а голова упокоиться на плече, на мгновение позволяя выкинуть из разума абсолютно всё и полностью отдаться в тепло чужих рук, которые обволокли собою, как показалось, абсолютно всё тело ресторатора.       Он уже делает шаг, но в этот момент Хоуп снова падает в его объятия, и что-то в нем снова ломается. Трескается ледяной панцирь, который он натягивал на себя все эти годы. Он едва успевает понять, как сильные руки снова обхватывают его, и в этот раз Хоуп держит его так, будто не собирается отпускать. Намджун срывает выдох, прижимая ладони к спине Хоупа, чувствуя тепло живого человека. Этот жест не был требовательным, не был просьбой, не был чем-то, что можно было бы объяснить словами. Он просто был. Простым, как дыхание, но безумно важным для него. Намджун закрывает глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. Пусть всего на несколько секунд. Пусть это ничего не изменит. Но внутри него все уже изменилось.              Как не хотелось отстраняться... Вновь возвращаться в этот страшный мир, полный опасных переулков. А разве душа Намджуна, в которой сейчас Чон так старательно искал убежища, не был тем же внешним миром? Отстранение. Выправка фигуры.              Хосок наконец отворил дверь и выпустил Кима. * * *       — Вы сейчас оба обоссытесь, — многообещающее и очень самоуверенное заявление, с которым Хосок с утра пораньше заявился, вальяжно раскидываясь на стуле и закидывая одну ногу на колено другой.       — Не слишком ли сильное заявление, месье Джей-Хоуп? — с пренебрежением прищурился журналист, пока Чонгук хмуро смотрел на непривычно свободного в движениях человека.       — Я его любовник, — фраза прозвучала громко и пока два лица светлели от удивления, Хоуп широко улыбался, высунув кончик языка сквозь зубы.       Душа ликовала. И в то время как для троих основоположников плана по уничтожению живучего таракана были уверены в том, что это счастье вызвано почти стопроцентной уверенностью в исполнении мести, совсем ещё крохотный, скрытый от чьих-либо глаз огонёк, почти звёздочка, не зная о грязи азарта вокруг себя, мерцал от другого смысла этой фразы, о коей никто не смел даже догадываться. Это было чем-то совсем сокровенным, совсем ещё юным, совсем невинным, словно ребёнок, складывающий кубики с одно единственное слово — любовь. И это маленькое счастье будет сокрыто до тех пор, пока не окрепнет, не обретёт силы для того, чтобы противостоять искушению змееподобной ненависти, заглатывающей и переваривающей всё без разбора.       Словно стайка изголодавшихся по выражению ужаса, страха, безысходности на человеческом лице, они обсуждали то, каким способом им удастся сделать Намджуну настолько больно насколько это возможно даже в теории. И Хосок продолжал безобразно смеяться вместе с ними. Сейчас он не испытывал к себе ни грамма ненависти, хотя создавалось впечатление, будто и ликование было слишком... поверхностным. Чувства — то, в чём Хоуп не умел себе врать, а если и делал это, то настолько неумело, что становилось противно только лишь от собственной никчёмности.       Спустя пару вечеров Хосок остановился перед зеркалом.       «Следы всё ещё есть, с какой же силой он тогда сжимал меня...» — Чон слегка хмурится, но его лицо меняется в тот же миг, как в голову приходит идея отправить Джуну фото с жалобой на то, что Чон даже переодеться спокойно не может, не вспомнив о том, как они обжимались на столе. Собственно, с тем же текстом Хоуп с ехидной улыбкой на лице отправил фото Джуну из ванной комнаты, в зеркале стоя в пол оборота в трусах с привставшим членом и показывая "козу" свободной рукой.        * * *       Дом встретил Намджуна теплом. Мягкий свет ночника в прихожей, тонкий аромат жасмина, который его жена оставляет на подушке перед сном, детские рисунки на стене, с любовью прилепленные скотчем. Здесь было тихо, но не пусто, не холодно, не мертво, как в прежнем доме, который почему-то часто всплывал в его памяти в последнее время.       Он снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф, прошел в гостиную. На диване спала его жена, свернувшись в плед. Она ждала его. Всегда ждет. Сердце сжалось в груди, но не от вины, а от чего-то более сложного, более вязкого. Он склонился, легко коснулся губами ее лба. Она вздохнула во сне, но не проснулась.       На втором этаже, в своей комнате, сопела его дочь. Он открыл дверь тихо, как умел только он. Лунный свет пробивался сквозь шторы, серебряной дымкой ложился на детское лицо. Она раскинулась на кровати, одна рука сползла вниз, маленькие пальцы сжались в кулак. Намджун присел рядом, провел пальцами по ее волосам. Такой крошечный человек, а занимает в его сердце всю вселенную.              — Спи, малышка, — выдохнул он, убирая прядь с ее лба.              И только когда он убедился, что она в тепле, что ее дыхание ровное, что сны ее спокойны, он ушел в свою спальню.       Он закрыл дверь и только тогда позволил себе выдохнуть. Глубоко, прерывисто, закрывая глаза. Внутри него сталкивались миры — тот, что он построил с молитвами, исповедями, правильными поступками, и тот, в котором было нечто другое. Необъяснимое. Странное.       Он сел на кровать, затем опустился на колени перед кроватным изголовьем, переплетая пальцы. Его дыхание выровнялось, когда губы сами шептали слова, которые он повторял с детства:              — Господи, прости меня.              Но голос был ровным, не сожалеющим, не просящим. Он не чувствовал вины. Пальцы крепче сжались. Он не просил прощения за то, что сделал. Он просил прощения за то, что не хочет этого забывать. За то, что в его сердце все еще отзываются чужие руки, чужое тепло, чужой голос. Он не хотел отпустить это. И именно за это он молил Бога.       Следующие дни тянулись размеренно, почти по заранее написанному сценарию. Намджун уходил на работу, возвращался домой, ел за ужином блюда, которые готовил повар, слушал детский смех дочери, помогал ей с уроками, зачитывал сказки перед сном. Всё выглядело так, будто он ни на секунду не отклонялся от своей привычной жизни. Ни единой трещины на внешней оболочке. Но в какой-то момент в этом привычном течении появился новый ритм — Ким Тэян.              Он приехал без лишнего шума, но его присутствие ощущалось так, будто в идеально выверенную симфонию добавили новую ноту, изменившую тональность. Двадцатилетний племянник Намджуна оказался спокойным, сдержанным, но от этого их общение не становилось легче.       Намджун не мог с уверенностью сказать, чего именно он ожидал от племянника, но, увидев его впервые, ощутил странную тяжесть в груди, словно столкнулся с чем-то, что следовало бы оставить в прошлом. Тэян выглядел слишком собранным для своего возраста, чересчур взрослым, как человек, который уже давно привык скрывать истинные эмоции. В его лице не было откровенной враждебности, но и теплоты тоже — просто спокойная, почти холодная сдержанность, за которой, тем не менее, угадывалась тень чего-то ужасающего. Глаза — внимательные, оценивающие. Молодость в сочетании с неестественной для нее выдержкой. Весь его облик говорил о том, что он привык полагаться только на себя, что многое в своей жизни уже пережил, но, несмотря на это, не сломался. Первая встреча произошла в кабинете Намджуна — официально, корректно, без излишней личной близости.              — Рад, что ты нашел время на встречу, — Намджун сложил руки на столе, внимательно разглядывая парня. — Честно говоря, не ожидал, что ты захочешь работать здесь.       — Это не такая уж неожиданность, — Тэян слегка пожал плечами, невозмутимо выдерживая его взгляд. — У меня есть опыт, а Ваша компания — стабильное место с хорошей перспективой. Логичный выбор.       Слишком хорошо сказано. Слишком грамотно. Намджун усмехнулся краем губ, но не стал спорить.              — Опыт в охранной сфере?              — Обучение, плюс практика. Достаточно, чтобы принести пользу.              — Посмотрим. Думаю, мы найдем способ, как тебя применить.              На этом разговор мог бы закончиться, но Намджун колебался. Взгляд снова вернулся к Тэяну — молчаливому, спокойному, но с какой-то неизъяснимой твердостью в осанке.              — Ты... давно хотел приехать? — вопрос прозвучал почти небрежно, но в нем скрывалось куда большее.       Тэян выдержал короткую паузу, прежде чем ответить.              — Давно. Но теперь — самое подходящее время.              Он не объяснил почему, и Намджун не стал настаивать. * * *       Намджун сидел на полу, рядом с ним жена и дочь, сосредоточенно собирающая конструкцию, которую он сам едва понимал. Маленькие пальчики ловко защелкивали детали, а глаза горели неподдельным азартом. Жена, улыбаясь, наблюдала за процессом, изредка помогая дочери поправить то, что явно держалось на честном слове. В комнате было тепло и уютно, пахло чем-то сладким — то ли ванилью, то ли детским лосьоном, который малышка щедро растирала по рукам после каждого умывания.              — Папа, ты неправильно ставишь! — дочь нахмурилась, ее тон был строг, но не без игривости.              — Да? А мне казалось, что вот так оно будет лучше держаться, — Намджун усмехнулся, склонив голову набок.              — Нет, смотри! — девочка сдвинулась ближе, ее голос заливался чистым смехом, пока она переставляла деталь.              — Вот теперь не упадет! — Жена тихо рассмеялась. — Намджун, кажется, нам растет настоящий инженер.              — Вижу, — он улыбнулся и осторожно потрепал дочь по голове. — Буду знать, к кому обращаться, если вдруг понадобится построить мост.              — Тогда, может, ты подскажешь мне, что подарить Хоупу? Он недавно нам помог.       Намджун отвел взгляд, делая вид, что все его внимание сосредоточено на детальках. Казалось бы, нейтральный вопрос, но он все равно почувствовал, как что-то внутри сжалось.       — Ему? — малышка задумчиво постучала пальчиком по подбородку, а затем широко улыбнулась. — Плюшевого медведя!              Жена фыркнула, а Намджун выдохнул смех, кивнув.              — Хороший вариант. Но ты уверена, что он оценит?              — А почему нет? Все любят мягкие игрушки!       Намджун кивнул, позволяя себе улыбнуться. Да, плюшевый медведь... Только вот едва ли Чон оценил бы такой подарок. Он собирался что-то сказать, но в этот момент в кармане завибрировал телефон. Он машинально достал его, кинул взгляд на экран и тут же отвел взгляд, прогоняя напряжение из плеч. Сообщение от Хоупа. Он не дернулся, не изменился в лице, но внутри что-то едва ощутимо сдвинулось. И следом еще фото. Он видел его лишь секунду, но этого хватило. Хоуп стоял в ванной, полуобернувшись к зеркалу, обнаженный по пояс, в одних трусах, слегка обрисованных возбуждением. Одна рука демонстративно сложена в "козу", а на коже — отчетливые следы, что оставили его собственные руки.              — Намджун?              Он поднял взгляд на жену. Она смотрела с легким недоумением, но без подозрений.              — Сообщение по работе?              — Что-то вроде того, — он коротко кивнул и тут же поднялся на ноги, ловко убирая телефон в карман.              — Ты куда?              — Нужно ответить. Буквально минута.       Он вышел из комнаты, ощущая, как в воздухе все еще витает детский смех и аромат ванили. В коридоре, прикрыв за собой дверь, он снова достал телефон и разблокировал экран. Нахальный. Беззастенчивый. Абсолютно предсказуемый. Намджун с легким недовольством качнул головой, но палец все же коснулся клавиатуры, набирая ответ. «Ты ведешь себя как ребенок». Он едва нажал на «отправить», как следом стал набирать еще одно сообщение, такое же чертовски предсказуемое, но от того не менее желаемое, он уверен. «Не хочешь встретиться?»       Вытираясь, Чон услышал уведомление и тут же поднял телефон, хихикая от первого сообщения и тут же облизываясь от второго.       «ㅋㅋㅋ, не думаю, что дети отправляют свои голые фотки взрослым дядькам».       «Говори время и адрес. Жена не будет против?»       Хоуп был безумно счастлив, что смог наконец прийти в себя и больше не воспринимать собственную квартиру как клетку. Ресторатор перестелил бельё — теперь там были динозавры. Чон когда-то зашёл в магазин и увидев это бельё не смог устоять, из-за чего теперь ему приходится пожинать плоды своей импульсивности. Но это не было слишком большой проблемой, всё равно кроме него и Мина, который не заходил дальше кухни и гостиной никого никогда не было в этой квартире, даже родителей. Кстати про родителей.       «Они не позвонили и ничего не написали мне, даже Дживу, хотя обычно она мне пишет по поводу и без,» — распластываясь на кровати Хоуп набирает номер матери, в ожидании услышать ворчание из разряда, что он маленький чертёнок, который не приехал к ним на собственный день рождения, что он кроме работы ничего не видит и что ему стоит чаще навещать своих стариков, но вместо этого он очень долго ждал ответа, даже слишком долго, гудки отдавались болью в виски.       — Хоби, привет, — голос девушки был слишком тихим, слишком спокойным, Хосок даже не сразу обратил внимание на то, что на звонок ответила не мать, которой звонил ресторатор.       — Что случилось? — в момент наигранная обида, которую Хоуп уже хотел демонстрировать родителям, пропала.       — Папа в больнице.       Так аккуратно выстроенный карточный домик счастья мгновенно сдуло самым резким порывом во всей жизни. Всё тело Хоупа напряглось, глаза сотряслись в отрицании осознания, что его родители, оказалось, уязвимы так же, как и он сам, когда играет с огнём в своей профилирующей деятельности. Выудив у сестры адрес больницы, Чон упомянул, что надеется встретиться с сестрой там и так же упомянул, что будет в кратчайшие сроки.       В гардеробной выбор пал не на рабочую одежду, а на свободную ярко-красную футболку, мешковатые штаны, к которым у Хосока появилась любовь ещё с того момента, как он начал заниматься танцами в далёком детстве. Сверху спортивная кофта от марки "Fila". Натягивая ботинки, в голову врезалось воспоминание об их переписке с Джуном. Не прочитав ответил там Ким что-то или нет, ресторатор отправляет следующее сообщение: «Адрес и время скажу я.» и дополнил это, соответственно, пунктом назначения и фразой "как можно скорее". Блондин мог бы написать об изменении решения, о том, что встретиться у них сегодня не получится и так далее, но Чон написал именно о том, что встреча состоится, но не с тем сюжетом, который был запланирован изначально. Возможно, Хосок хотел видеть Намджуна рядом с собой в такой ответственный момент, в момент слабости хотел знать, что ему есть на кого опереться и это не Мин или сестра, а именно Джун, а может ресторатор просто не хотел отказывать, дабы не отправлять Киму слов отрицания или сомнения, чтобы тот никогда не давал отрицательных или сомнительных ответов Чону. А может и всё вместе.       Будучи за рулём, Хоуп написал телохранителю о том, что ему так же необходимо быть в отделении больницы как можно скорее, хотя Мин жил довольно далеко, поэтому всё равно придётся подождать его прихода, прежде чем возвращаться. * * *       — Дживу, что случилось с папой? — стоя перед сестрой спрашивал Хоуп, сдерживая собственные слёзы. Он должен быть сильным перед сестрой. Даже перед старшей. Он должен оставаться непоколебимым.       — Тише, Хоби, — как бы ресторатор не старался строить из себя ледяную глыбу, сестричка прекрасно знала этот взгляд, поэтому нежно обняла брата, вместе с этим сажая его на скамью рядом со входом в палату. — Мама не хотела тебя тревожить, тем более в твой день рождения, поэтому мы не рассказали раньше. У папы...       Не говори этих слов. Не говори ничего, Дживу. Хосок молился всем богам которых знал, лишь бы это не было чем-то серьёзным, лишь бы это основательно не сказалось на здоровье его отца — человека, который всегда не смотря ни на что поддерживал сына, поддерживал всю их семью. Воджо — человек, который научил Хосока улыбаться настолько солнечно. «Не говори ничего хотя бы пока здесь нет Намджуна.» * * *       Получив сообщение, Намджун сначала даже не отреагировал. Телефон привычно завибрировал в кармане, и он, не спеша, вытащил его, бегло скользнув взглядом по экрану. Простой текст, почти безэмоциональный, будто обронили в пустоту, не ожидая отклика. Он провел пальцем по стеклу, разблокировал.       «Жена не будет против?»       Вопрос был шутливым, но в нем сквозила острая нотка — та, что заставила его губы дернуться в слабой усмешке.       Он шагнул к холодильнику, открыл дверцу, но задержался, глядя внутрь расфокусированным взглядом. Прохладный воздух мягко коснулся кожи, но он едва это ощутил. Наконец, он взял бутылку воды, открутил крышку, медленно налил в кружку. Ровная, тонкая струя, бесцветная и прозрачная, как нечто, чему еще только предстоит обрести вкус.       Пока пил, снова взглянул на телефон. Не зная, кто скрывается за этими сообщениями, он мог бы подумать, что разговаривает с кем-то равным себе. Человеком, взрослым, собранным, не менее успешным, чем он сам. А может, даже более. У Хоупа не было такого фундамента, с которого стартовал он, но в итоге они стояли в одном ряду. Намджун не знал, считал ли себя Хоуп победителем в их негласном соревновании, но в какой-то мере — да, считал.       Выдохнув, он провел языком по сухим губам и только собрался набрать ответ, как получил новое сообщение.       Коротко, четко, без лишних слов. Смартфон исчез в кармане, а вместе с ним — дрожь, которая прошла по пальцам в момент набора сообщения. Намджун прикрыл глаза, позволив себе пару секунд тишины. Вдох. Выдох. На языке осталась легкая терпкость воды, но пересохшее горло это не утолило. Внутри по-прежнему тлело что-то сухое, требующее большего.       В гостиной было слышно, как дочь звонко рассмеялась, и он, опершись рукой о дверной косяк, медленно пошел туда. Жена подняла на него взгляд первым делом, когда он вошел. Ее лицо было мягким, спокойным, она словно изучала его выражение, выискивая что-то едва уловимое. Или ему только казалось?              — Мы почти построили башню, — сообщила она, кивая на горку разноцветных деталей.              — Папа, давай! — воскликнула дочь, махая ему рукой.       Он сел рядом, ощущая тепло маленького тела, доверчиво прильнувшего к нему. Дочь взяла его руку, вложила в нее деталь конструктора, показывая, куда поставить.       — Она не упадет? — спросил он, откидывая волосы с ее лба.              — Не-е-ет, смотри, я держу!              Он посмотрел. Действительно, маленькие пальцы сжимали край конструкции, будто это было нечто важное, требующее всей ее решимости.       — Тогда ставлю. — Он аккуратно добавил деталь. Башня покачнулась, но не рухнула.              Жена наблюдала за ними, лениво постукивая пальцами по подлокотнику дивана.              — Ты сегодня какой-то тихий, — заметила она.              Намджун посмотрел на нее. Затем снова на дочь. Пальцы, которыми только что касался телефона, теперь сжимали хрупкие пластмассовые детали.              — Просто устал, — произнес он спокойно.              Она кивнула. Видимо, поверила.              В комнате было тепло, в воздухе смешались запахи чая, детского шампуня и легкого цветочного аромата, исходящего от жены. Он знал, как пахнет дом, знал, как уютно звучит смех дочери, знал, как мягко приглушает свет комнату по вечерам. И все же что-то внутри его сжималось, напоминая о другом — том, что уже раз за разом пытался вытолкнуть из головы. Телефон в кармане оставался неподвижным. Он не ждал ответа, но все же едва заметно напрягся. Никакое осознание себя, никакое понимание того, что он делает, не отбивало желания все равно идти навстречу этому.       Они провели эти два часа так, как делали это сотни раз до этого. Казалось бы, ничего особенного: Намджун устроился на диване, обняв дочь, которая уютно свернулась калачиком у него под боком, пока жена устроилась рядом, поджав ноги и держа в руках чашку чая. Экран мерцал разноцветными огнями, по комнате плавно разлился мягкий, чуть глуховатый звук мультфильма.       Дочь то и дело дергалась от восторга, смеясь над проделками героев, комментировала происходящее, пытаясь предсказать, что будет дальше. Намджун послушно поддакивал, улыбался, кивал, иногда даже вставлял вопросы, чтобы разговор не затихал. Сцена была простой, домашней, почти идеальной в своей обыденности. Он чувствовал тепло маленького тела рядом, его руку сжимали крохотные пальцы, а вторая ладошка то и дело скользила по его запястью, проверяя, здесь ли он, рядом ли.       Но мысли его плутали в другом месте.       Ему было сложно сосредоточиться. Он пытался. Вдыхал запахи дома, ощущал ритм дыхания жены рядом, слушал голос дочери. Но каждый раз, как взгляд задерживался на часах, что висели над телевизором, что-то внутри него сжималось. Минуты стекали слишком медленно, растягивались, словно намеренно дразнили его.       За час до негласно назначенного времени он начал чувствовать себя особенно остро. Пальцы нервно постукивали по подлокотнику, он стал чаще поглядывать на телефон, проверяя, не появилось ли новое сообщение, не изменилось ли что-то.              — Папа, смотри! — дочка дернула его за руку, указывая на экран.              Он моргнул, поймав лишь обрывки сцены: что-то смешное, что должно было заставить его смеяться.              — О, классно, — пробормотал он, изобразив улыбку.              Жена бросила на него взгляд, чуть прищуренный, но не сказала ничего.       Когда до выхода оставалось около двадцати минут, он плавно начал собираться.              — Я выйду ненадолго, — бросил он, поднимаясь.              — Надолго? — переспросила жена, чуть откидывая голову назад, чтобы посмотреть на него.              — Нет, — он натянуто улыбнулся. — Нужно кое с кем встретиться по работе.       Она кивнула, но промолчала, словно пытаясь разгадать что-то в его тоне, в его движениях. Он не стал задерживаться, быстро поцеловал дочь в макушку, потрепал ее волосы и направился к выходу.       Оказавшись за дверью, он глубоко вдохнул вечерний воздух. На улице было прохладно, и это немного взбодрило его. Когда он сел в машину, сердце забилось быстрее. Он не был уверен, от волнения или нетерпения. Пальцы дрогнули, когда он вставил ключ в замок зажигания, но он быстро справился, глубоко вдохнул.       Поездка длилась меньше, чем он ожидал. Сумерки медленно опускались на город, окрашивая улицы в размытые оттенки сирени и золота. Воздух за окном был свежим, наполненным прохладной легкостью уходящего дня. Ветер скользил сквозь открытое окно машины, прохладными ладонями касаясь его разгоряченной кожи.       Он ехал быстро, но не резко. Движение было размеренным, почти механическим — руль ложился в руки привычно, педаль газа отзывалась мягко, как будто машина знала маршрут лучше него самого. В зеркале заднего вида отражалось блекнущее солнце, растворяющееся в крышах домов. На горизонте медленно тонули последние теплые блики, уступая место холодному синему свечению ночи.       На светофоре он на секунду задержал взгляд на паре прохожих — мужчина в легкой куртке застегивал воротник, а рядом женщина плотнее закутывалась в длинный шарф. Намджун почувствовал, как и его шею обдувает прохладой, и убавил скорость, будто это могло отсрочить приближение момента, который он одновременно ждал и боялся.       Когда дорога перед ним наконец освободилась, он снова прибавил ходу, ощущая, как в груди что-то сжимается с каждым километром. Словно этот закат был рубежом, после которого он уже не сможет вернуться назад.       Припарковавшись, он посмотрел на экран телефона. Четыре без пяти. Он был вовремя. На несколько секунд он замер, пальцы непроизвольно сжались на руле. Прохладный воздух проникал в салон, наполняя его ароматом мокрого асфальта и чего-то неуловимо вечернего — возможно, свежести рек, пробегающих сквозь город, или пряного дыхания дальних парков. Он здесь. Хоуп, наверное, тоже уже ждет.              Прохладный воздух больничного коридора обжёг кожу, когда Намджун переступил порог. Запах дезинфицирующих средств был повсюду — терпкий, стерильный, почти удушающий. Он невольно моргнул, но не остановился. Шаги отдавались глухо, поглощённые бледными стенами, мерцающими в тусклом искусственном свете.       В груди неприятно тянуло — как будто он уже знал, что увидит впереди.       Коридор был почти пуст, только у дальней стены стоял автомат с кофе, мерцающий надписью: "Не работает", и одинокий медбрат что-то печатал на стойке регистрации, не поднимая глаз. Двери по обе стороны коридора были плотно закрыты, но в одной из комнат свет падал на пол полосой, прерывая серую стерильность холодным жёлтым бликом.       Он знал, что это там.       Глубокий вдох. Выдох. Он толкнул дверь. Первое, что он увидел, — девушку рядом с Хоупом. Она сидела, сцепив пальцы в замок, её спина была напряжённой, будто невидимая тяжесть давила на плечи. Лицо её было пустым, безжизненным, как если бы эмоции выгорели за последние часы.       А затем он увидел Хоупа.       Тот сидел, не двигаясь, как статуя, сломанная временем и болью. Глаза опухшие, красные, взгляд расплывчатый, как у человека, который смотрел слишком долго в одну точку, пока реальность вокруг не потеряла очертания. Губы приоткрыты, будто он собирался что-то сказать, но так и не смог. Он был ни жив, ни мёртв, погружённый в пустоту, в бездну, в которую никто не мог дотянуться.       На мгновение Намджуну показалось, что его сердце тоже остановилось. Он сделал шаг вперёд, сокращая между ними расстояние. Сначала он оглянул девушку, а затем уже перевел взгляд на Хоупа, спрятав руки в карман. Все, чтобы не потянуться случайно к чужому лицу, не показать то, что они оба должны скрывать.              — Выглядишь… не так, как всегда.