Deep

      — Инфаркт. Скорая приехала очень быстро, его удалось спасти, но за последние два дня он так и не приходил в себя.       Хосок не помнил, когда плакал в последний раз. Ему казалось, что он не плакал с тех пор, как восстановился после травм, нанесённых когда-то в школе. Слёзы были крупными и, казалось, длились бесконечно. Чон обречённо обнимал свою сестру, находя в ней единственную поддержку, единственное спасение. Он снова маленький мальчик, лежащий в больнице, старашащийся всего, что его окружало, даже врачей. Он снова забыл, что такое улыбка, он снова не видел вокруг ничего кроме холодного белого цвета, наполненного страданиями людей — тех, что занемогли и тех, что напуганы чужим недугом.       Прошла минута, или десять, а может час или несколько — счёт времени терялся в пустой голове, где исчезал даже собственный пульс. Всё тело было таким тяжёлым... Даже дышать стало трудно — грудь не поднималась, на неё будто положили огромный камень, бетонную плиту. Даже когда раздался скрип двери, Хосок не поднял взгляд, не стал смотреть. Это мог быть Мин, мог быть врач, а мог быть и Намджун — разницы не было никакой. Высохшие губы, покрытые еле ощутимой плёнкой особо вязкой слюны, стеклянные глаза, которые не смыкало даже лёгкое жжение, отголоски слёз на щеках ресторатора.       — Я никогда не думал, что с ними может что-то случиться...       Холодные белые стены давили со всех сторон, словно больница сама по себе пыталась вытеснить любую жизнь из тех, кто в ней находился. Намджун почти чувствовал, как воздух здесь дрожит от боли, от невыносимой тишины, разрываемой только редким шорохом шагов в коридоре да сбивчивым дыханием человека перед ним.       Лёд, которым он так тщательно сковал себя, вновь дал трещину. Разлом прошёлся где-то внутри, когда он услышал сломленный голос Хоупа. Глухой, пустой, почти чужой. Намджун не сразу смотрит на него, сначала его взгляд падает на девушку рядом, очевидно — его сестру. Она сидит напряжённо, губы плотно сжаты, спина ровная, пальцы, сцепленные на коленях, белеют от напряжения. Её присутствие странно выбивает из колеи, будто он здесь лишний. Он не привык быть лишним.       Хоуп не смотрел. Не смотрел и не видел, но узнал Намджуна по голосу. Это не принесло ему облегчения, на которое он некогда надеялся, как пустынный кочевник на сладкий оазис, что смог бы подарить долгожданное облегчение. Мужчине стало даже хуже от того, что Ким видит его таким. Зачем Хоуп его позвал? Зачем назвал адрес, а не просто отказался от сегодняшней встречи? Чтобы Намджун увидел его в таком состоянии? Когда Хоуп разбит настолько, что даже самый искусный реставратор не соберёт.       Дживу чувствовала себя не лучше. Она привыкла видеть брата солнечным человеком. Даже несмотря на то, что дома он улыбался не так часто — он всё равно почти символизировал собой солнце. Девушка всегда очень боялась, что братишка вернётся в то время, когда на улице становилось пасмурно, стоило только задуматься о состоянии человека, что жил танцем и радостью. И вот теперь она снова видит слёзы, снова видит опустошение в глазах родного младшего брата. Девушка была готова видеть с ним столько, сколько понадобится, потому что знала насколько непостоянен Хоби и что крыша у него может поехать в любой момент. Она от части была рада, что никого кроме них не было здесь, но вот заходит человек. Это не врач и не Ину, но его лицо кажется до стонущей боли знакомым. И Дживу узнаёт этого человека. Тот, кто подарил Хосоку и их семье самые глубокие трещины, показывая, что улыбаться стоит не всему и не всем. Старшая Чон испепеляла взглядом возвышающегося над ними мужчину, не смея поднять глаз. С одной стороны, поведение брата было странным — он, вероятно, не зная, кто стоит перед ними, так спокойно говорил. С другой стороны — Хосок сам по себе был личностью экстравагантной и его действия не поддавались логике.       Дживу аккуратно положила руку брату на колено, тем самым привлекая его внимание и легонько кивнула в сторону человека перед ними. Она старалась выстроить свои действия так, чтобы они были максимально нейтральными и в случае чего не разрушили какие-то планы или слова, ранее сказанные Хосоком, но неизвестные девушке.       — Джун, сядь пожалуйста, ей некомфортно, — уставший взгляд поднялся прямо к глазам Кима. Они были такими же холодными, как и всегда. Хоуп не хотел сейчас видеть в них холод... Он хотел вновь погрузиться в этот омут, зная, что там его ждёт тепло, спасение. Тот очаг заботы, о котором некогда сам Намджун рассказал Хоупу. Но ни доли силы показать или сказать о том, чего хотел мужчина не было. Он продолжал неподвижно сидеть, вновь врезаясь взглядом в ту точку, которую прожигал минутой ранее.       Дживу мало что понимала. Джун? Не "господин Ким", не "чёрт ебучий", не даже просто "Намджун". Джун — которая форма имени, которую вряд ли могли применять между собой чужие люди. Что происходит в жизни брата?       Ему хочется что-то сказать, высказать свою позицию — не столько перед ней, сколько перед собой. Оправдаться. Оспорить. Внутри вспыхивает привычный укол раздражения, но он подавляет его, стискивая челюсть, прикусывая язык. Вместо этого он просто садится рядом с Хоупом, принимая расслабленную позу, словно ничего не случилось.       Но случилось.       Он не касается его, не проявляет открытой заботы — наоборот, отстраняется, укладывая руки на свои бедра, откидывается на спинку кушетки, будто оценивает картину перед собой со стороны. Хоуп дрожит, но не от желания, как ещё совсем недавно, а от чего-то, что пронизывает его изнутри, оставляя пустоту в глазах. Намджун ловит себя на том, что этот взгляд его пугает.       Он молчит недолго, а затем подается вперёд, сосредотачиваясь на сестре.              — Ты не могла бы нас оставить?              Никакой аккуратности, никакого «пожалуйста». Он даже не смотрит на неё по-настоящему, не задаёт вопроса — просто констатирует факт, что её здесь не будет. Дживу вздрагивает, будто хочет что-то сказать, но встречается с его взглядом и передумывает. Через несколько секунд заминки она поднимается и уходит, оставляя за собой тишину. Как только дверь за ней закрывается, Намджун поворачивается к Хоупу.       Девушка была более, чем не в восторге от того, что этот человек попросил её выйти. Оставить их наедине? Тогда это не закончилось ничем хорошим. Но Дживу не дура и прекрасно понимает, что сейчас ей не самое время возмущаться против человека, которого её брат назвал просто "Джун". У неё ещё будет возможность расспросить Хосока о происходящем, а пока она удаляется, но делая это не потому, что Ким попросил, а потому что в его вопросе прозвучало слово "нас". Воздух колыхнулся, дверь закрылась, оставляя двух мужчин наедине.       Тот всё так же сидит, будто провалившийся в пустоту, взгляд расплывчатый, губы чуть приоткрыты. Намджун медленно поднимает руку и укладывает ладонь ему на спину, ощущая, насколько напряжены мышцы под тканью. Проводит пальцами по волосам, разглаживая их, как будто этот жест способен что-то исправить, стереть то, что уже произошло.       — Ангел, — его голос почти шёпот, низкий, проникающий, — что тебя так расстроило? Тебе нужна моя помощь?              И в этом вопросе не было ни тени насмешки, ни скрытого расчёта — только нечто обнажённое, почти болезненное. Намджун редко позволял себе подобное, но сейчас что-то внутри сжалось, перевернулось, когда он смотрел на Хоупа, такого опустошённого, сломанного чем-то, что оставило за собой лишь угольки эмоций в его потухших глазах. Желание понять, чем именно тот дышит в этот момент, перехлёстывало гордость, а потребность быть рядом — быть тем, кто удержит его от падения — сдавливала грудь тисками. Намджун не привык чувствовать себя беспомощным, не привык смотреть на него и не знать, как исправить ситуацию. Поэтому он протянул руку, провёл пальцами по волосам, уложил ладонь на его спину — не для контроля, не для власти, а для того, чтобы Хоуп знал: он здесь. И он не уйдёт.       Хосок ничего не видел и ничего не слышал. Он отключился от мира, в чём ему очень помог пронзительный белый свет, отключился от всего, находясь в самом центре огромного урагана и не в силах даже контролировать собственное тело. Чон не почувствовал, как рядом с ним сел Намджун, уже не помнил, что сказал ему, чтобы он сел. Мужчина только обратил внимание на то, что ушла его сестра, хотя так и не воспринял этот факт, будто ураган выкинул его из разума.       Только когда рука Джуна легла на спину Хоупа, он начал слышать хоть что-то. А именно он услышал голос. Мягкий, обволакивающий шёпот, искренний.       — Я... — голос Чона был осипшим, совсем тихим, будто не успевал Хоуп сказать что-то, как оно тут же растворялось в острой акустике больничного кафеля. — Я старался всеми силами оберегать их. Я был уверен, что никому из них ничего не грозит. Но... — фраза оборвалась. Губы Хосока вновь задрожали, а глаза стали возвращаться в реальность, но они наполнялись не жизнью, а болью. Неосязаемой, убивающей болью. — У папы случился инфаркт. И я не могу поверить в то, что это правда, — Хоуп развернул руки, на которых в этот раз были не идеальные выполненные на заказ перчатки, а потрёпанные голубые спортивные, явно давнишние и, скорее всего, домашние. — Я не смог... — теперь дрогнул и голос. — Сберечь самого близкого мне человека, Джун, — по щекам вновь потекли слёзы.       Хоуп поднял взгляд на Кима, лишённый всего и даже той же самой надежды. В них были только боль и слёзы, сверкающие от почти надоедливых ламп. Мужчина смог сохранить своё здоровье, сберечь собственное положение в ответственные моменты, он смог сберечь своё достоинство в кабинете Кима, когда Джихён ненароком забрала с руки перчатку, смог сохранить свой идеальный образ после событий в собственном кабинете, даже чужую дочь и ту смог избавить от опасности, но не смог хотя бы быть рядом, когда его собственный отец умирал — человек, который обучил Хосока видеть прекрасное, который сделал Хосока тем, кто он есть в душе.              Намджуна одновременно отталкивало и привлекало такое состояние Хоупа. Он привык видеть его уверенным, собранным, всегда готовым бросить вызов этому миру с беззаботной улыбкой на лице. Но сейчас перед ним сидел человек, которого он никогда раньше не видел. Человек, у которого дрожали пальцы, который сжимал их в кулаки, будто пытаясь удержать себя в рамках. Человек, у которого в глазах было столько страха, что у Намджуна невольно сжималось сердце.       Джун не умел справляться с чужими слезами. Он не знал, как правильно реагировать, что говорить, как поддерживать. Его учили быть сильным, быть каменной стеной, быть тем, на кого равняются, но сейчас он чувствовал себя беспомощным. Потому что, если бы можно было забрать этот страх, он бы сделал это, не раздумывая. Если бы можно было просто приказать — и всё исправилось, он бы отдал такой приказ.       Он сидел рядом, не двигаясь, позволяя Хоупу просто быть таким, какой он есть в этот момент. Ладонь на его спине — единственная точка соприкосновения, единственное, что он мог дать, пока тот сам не был готов говорить. И все же этот молчаливый диалог говорил громче любых слов.              — Инфаркт – это не конец жизни. — Его голос звучит глухо, но твердо. Намджун никогда не умел успокаивать людей. Ему не приходилось подбирать правильные слова, не приходилось говорить с Джихен на серьёзные темы. Она ещё ребёнок, у неё есть мать, которая сможет объяснить ей всё, что потребуется. А он... он привык решать свои проблемы в одиночку, не прося помощи и не предлагая её. Но сейчас не было другого выхода.       Руки, которые по ощущениям держали на себе само мироздание, еле-еле приподнялись, но обрушились на пол пути к объятиям, голова Хоупа вновь упала на плечо Намджуну. Плечи непроизвольно стали подёргиваться, словно кто-то дёргал куклу за ниточки. Чон очень не хотел бы сейчас плакать перед Джуном — нужно сохранять образ блистающего пафосом человека, но почему тогда даже с родной сестрой он не мог прорыдаться так же громко и искренне, как делал это сейчас?       Ким чувствует неуверенное движение Хоупа, словно тот хотел обнять его, но не решился. И это зрелище что-то странным образом ломает внутри Намджуна. Он не хочет делать этого. Не хочет позволять себе идти дальше, не хочет рушить ещё одну границу. Но, подавив в себе это сопротивление, он всё же поворачивается к Хоупу и одной рукой аккуратно обнимает его, а второй запускает пальцы в мягкие волосы, притягивая ближе.       — Я здесь. — Он не знает, поможет ли это. Не знает, нужно ли это Хоупу, но это единственное, что он может сказать. Единственное, что он может дать. Где-то в глубине души ему страшно. Страшно, что он делает всё неправильно. Страшно, что этот момент оставит след в их отношениях, который невозможно будет стереть. Но сильнее этого страха — потребность защитить. Потребность быть тем, кто сможет дать другому человеку чувство безопасности. Хотя бы на этот миг.       Хоуп безостановочно плакал навзрыд ещё около пяти минут, длившихся почти вечность. В больнице время в принципе шло иначе — года сокращались до минут, а секунды растягивались на века. Хосок смог ответно обнять Намджуна. Он смог зацепиться за протянутый ему спасательный круг и даже такая короткая, почти холодная фраза Кима смогла согреть душу Хоупа лучше, чем любой самый современный и дорогой обогреватель, лучше, чем печь в холодном доме. * * *       — Хоби, привет, — почти шёпотом поздоровался мужчина, расплываясь в улыбке, садясь на табуретку рядом с койкой.       — Привет, — сын даже не посмотрел на своего отца. Его взгляд был прикован к листьям деревьев за стеклом приоткрытого окна. Они казались мальчику такими свободными, спокойными...       Воджо хотел бы завязать привычный разговор с сыном — о литературе, о том, что происходит в школе, немного посплетничать об учителях, но Хосок словно выстроил вокруг себя толстый барьер, не пропускающий сквозь себя абсолютно ничего, в том числе эмоции.       — Хоби, сынок, я понимаю, что тебе сейчас очень тяжело, — мужчина на мгновение запнулся. — Но ни я, ни мама, ни Дживу, никто не винит тебя в том, что мне пришлось уволиться. Мы любим тебя, и мы хотим, чтобы ты понял это. Я хочу. Ты мой маленький сын, ради которого я хочу продолжать свою деятельность, свою жизнь. И я очень сильно скучаю по твоей улыбке.       Тогда мальчик пообещал отцу стараться никогда не плакать и улыбаться каждый раз, как они видятся или как речь заходит об отце Хосока. И это обещание он сдержать не смог.       Спустя не такое уж большое времени, он слёз остались только судорожные вздохи.       — Спасибо тебе большое, что приехал, — сквозь тряску Хоуп поблагодарил Кима. Только крепкие руки, лежавшие на спине и затылке, держали Хосока сейчас в руках, помогали разобраться в мыслях, не кидаясь в крайности. Джун прав в том, что инфаркт — это не конец света. Но в то же время в Чоне что-то сломалось, когда он осознал непосредственную уязвимость родителей хотя бы вследствие их возраста. — Ты очень помог тем, что приехал.       Слышать благодарность для него тоже в новинку. Хотя, не совсем так. Слышать благодарность конкретно от мужчины – это было для Намджуна чем-то новым. К счастью или к сожалению, Донын была первой, кто искренне благодарил его, но Хоуп был первым, кто делал это по-особенному.       Он чувствовал это не только в словах, но и в том, как тот держался за его одежду, словно пытаясь сохранить присутствие Намджуна рядом. Это было непривычно. Слишком близко, слишком открыто. Но, вопреки здравому смыслу, ему это нравилось. Тепло чужой ладони на его талии приносило странное, почти пугающее чувство уюта, какого не было уже давно.       Холодные руки, чью морозность не скрывали даже перчатки, легли на излюбленное место — на спину в районе талии. Вместе с этим ураган стал успокаиваться. Слёзы переставали, дыхание стало возвращаться в норму, а контроль тела к разуму, что не могло не радовать, хотя тяжесть в этом теле всё ещё оставалась, оседая на плечах.       «Отец был бы не в восторге, увидев здесь Намджуна... Он был бы в ярости, если бы узнал, что Джун знает о его недугах... Но главное, что Джун не знает кто именно мой отец. И сестру мою он не узнал. Опрометчиво было его сюда звать, но дальше вытянутого перёд локтя он всё-таки не видит». Или не хочет       Намджун вдыхает глубоко, чувствуя тонкий аромат дорогого парфюма, смешанный с чем-то совершенно естественным — кожей, теплом, присутствием. Он мог бы отстраниться, мог бы сказать, что всё это зашло слишком далеко, что ни у него, ни у Хоупа нет права пересекать границы, которые их мир возводил годами. Но он не делает этого. Не сейчас. Он медленно опускает голову, выдыхая прямо в мягкие светлые волосы, позволяя себе на секунду закрыть глаза и просто быть в этом моменте.       Персонал мог пройти мимо в любой момент. Даже те, кто знал Намджуна только из эфиров по телеканалам, кто видел его серьёзное лицо в интервью, обсуждающих многомиллионные контракты и сложную экономическую ситуацию. Если бы они увидели его сейчас — расслабленного, позволившего себе слабость, — что бы они подумали? Это должно было тревожить его, должно было заставить одёрнуть себя, поставить дистанцию. Но мысли об этом казались приглушёнными. Всё, что он сейчас слышал, — это ровное дыхание Хоупа у своей шеи, и этого было достаточно.       В последний раз он проводит пальцами по волосам, ощущая, как мягкие пряди пробегают между его пальцами. Легко, почти невесомо, но оставляя после себя ощущение чего-то важного. Затем, будто возвращая себе контроль, он чуть отстраняется, чтобы заглянуть в его глаза. Взгляд Хоупа был тёплым, чуть уставшим, но благодарным. В нём не было ни намёка на сомнение, ни попытки что-то скрыть.        — Мне оставить тебя с твоими родными? — Его голос звучит спокойно, но внутри него всё ещё бушует нерешённость. Потому что он уже знает ответ, и знает, что, возможно, сам не хочет его слышать.       Хоуп необычно быстро вышел из состояния уныния. Да, может в нём что-то и изменилось, но адаптивность — то, чем ресторатор мог с удовольствием похвастаться, не взирая абсолютно не на что, ведь главный достаток адаптивности — навык хвастаться в любой ситуации. Может мужчина и не был рядом с отцом, когда ему было плохо, но и то в прошлом. Сейчас нужно двигаться дальше, а не вязнуть в том, чего изменить уже нельзя. Не вязнуть в прошлом?       Выйдя из предбанника палаты, Хоуп наконец встретил давно прибывшего Мина и отдал ему приказ отвезти Дживу домой. Мин принял приказ беспрекословно, принимая ключи от машины хозяина. Девушка, разумеется, шипела на брата, со словами, что хотела с ним поговорить. Своим шипением она чем-то напоминала возмущающегося хомяка, от чего ресторатор улыбнулся.       «И между прочим мама по тебе соскучилась, мы так и не отпраздновали твой день рождения.»       Хосок постарался в паре незаметных для Намджуна жестов объяснить, что старшей Чон сейчас лучше отправиться к их маме и потом уже задавать вопросы, в которых она может случайно проболтаться об имени брата.       Несмотря на то, что сейчас лучше было бы действительно отправиться к семье, обсудить состояние отца, вместе покушать, принять день рожденные подарки, в голове сидела мысль о Намджуне. Недостаток. Недостаток Кима, недостаток соблазнения этого человека. Хоуп боялся, что за спиной этого человека по-прежнему шепчет женский голосок, что разубеждает верить ресторатору, а сейчас, когда план мести на самом интересном моменте разработки, где, по сути, всё будет зависеть от Хосока, оплошать было нельзя. Чон должен был заключить разум Намджуна в собственной личности, чтобы кроме него Ким не видел ничего.       Молчание в машине для Хосока было очень напрягающим, хотя виду он не подавал ни в коем случае. Одна ошибка — и весь план может пойти коту под хвост и Сокджин с Чонгуком сожрут Хоупа с потрохами.       «Не слишком ли много они взвалили на меня?» Нет. Все работали в равной степени. У Джина и Чонгука больше влияния в тех сферах, с которыми связан бизнес Намджуна в отличие от Хоупа, который повлиять мог разве что через Гонджо, да и тот слишком уж пуглив и напыщенно честен, чтобы участвовать в подобном.       По приезде в уже знакомый отель, Хоуп вновь сиял. Сиял на виду у всех, будто час до этого не рыдал словно маленькая девочка. Эта двоякость, похожая на искусную театральную игру могла бы напугать, в целом кого-угодно, но она не пугала Намджуна. И с одной стороны это настораживало, но с другой — завлекало, словно в рыболовную сеть — медленно, аккуратно, не вызывая подозрений, поскольку в этом и был весь ресторатор — непостоянный, странный, порой слишком активный, но живой.              Когда машина плавно остановилась у отеля, он не двинулся сразу. Еще не до конца принял такое предложение Хоупа. Вдохнул, выдохнул, словно пытался убедить себя, что это просто вечер, просто ещё одно решение, за которое ему придётся отвечать. Открыв дверь, вышел первым, позволяя свежему воздуху немного прояснить сознание. Не помогло.       Он знал этот путь. Лобби, стойка администратора, приглушённые голоса персонала, едва слышные шаги по ковровому покрытию. Намджун не стал бросать взглядов по сторонам — здесь и так было слишком много вещей, которые напоминали о первом визите. Его пальцы едва заметно сжались, когда они остановились у лифта. Механический звон, плавное раскрытие дверей — и они уже внутри.       На экране вспыхнула нужная цифра. В лифте было слишком тихо, слишком мало воздуха, слишком много невысказанного. Намджун наблюдал за своими отражёнными в зеркале пальцами, которые медленно потирали друг друга, прежде чем снова замереть. Его сердце билось ровно, но что-то внутри него уже давно вышло из-под контроля.       Когда двери разошлись, он сделал шаг вперёд первым. Коридор тот же. Свет тот же. Только теперь это не случайность. Теперь он идёт туда осознанно. Ещё несколько шагов, и номер, в котором они уже были однажды, снова распахивает перед ним двери. Как только он оказался внутри, его пальцы машинально прошлись по лацкану пиджака. В этот раз всё было иначе. Он точно знал, что не уйдёт так быстро.              — Выпьем?       — Спрашиваешь ещё! — с улыбкой протянул Чон, скидывая с себя куртку и уже босыми ногами проходя в знакомый по интерьеру номер. Выйдя в гостиную, Хоуп наконец кинул куртку на пол, будто был у себя дома.       Здесь он не чувствовал себя уязвимо. Намджун в его власти, а кроме него здесь нет больше ничего, что могло бы вызвать дискомфорт. Настроение у Чона было приподнятое, потому в голову взбрела мысль — почему бы не похвастаться Джуну своими танцевальными навыками? Хосок на это почти всю свою жизнь положил, его владение телом, по его мнению, было достойно внимания, так что из динамика телефона, оставленного так же на полу, стала доноситься динамичная музыка, а сам Хоуп, откинув к куртке кофту, тем самым оставаясь в футболке, стал импровизировать, периодически открывая глаза и смотря за реакцией на это Кима.       Ресторатор стал чувствовать себя слишком свободно рядом с Намджуном. Это... возможно настораживало. Но это не казалось Хосоку чем-то неестественным, чем-то неправильным, наоборот, Чон хотел себя так чувствовать. Звёздочка в его душе окрепла.       Намджун лишь слабо усмехается, наблюдая за тем, как легко и безоговорочно Хоуп соглашается. Он не комментирует это, просто медленно проходит к небольшой стойке у стены. Здесь, за стеклянными дверцами, светло-коричневым бликом отражающими мягкий полумрак комнаты, стояли бутылки, словно выстроившиеся в безмолвную очередь, предлагая выбрать их. Его пальцы неспешно скользят по стеклу, следуют за узорами этикеток, выискивают знакомые названия. Он берет бутылку бурбона, ощущая приятную прохладу стекла, и какое-то время просто держит её в руке, будто взвешивая не только бутылку, но и мысли, что роились в его голове.       Он все еще напряжен. Внутри до сих пор отдается глухим эхом время, проведенное в больнице. Воспоминания о том, как он чувствовал чужое дрожащее дыхание, видел потухшие глаза, слышал сорванный голос, не отпускали его. Но сейчас, здесь, в этой комнате, в этом моменте, напряжение начинало распутываться. Медленно, неохотно, но все же. Разлив бурбон в два стакана, он лениво возвращает бутылку на место, а затем поворачивается — и останавливается.       Хоуп танцует.       Он двигается легко, даже беспечно, как будто подчиняется ритму, который понимает только он. Его тело плавно рассекает воздух, и в этих движениях есть что-то воздушное, почти невесомое — как порыв ветра, который на мгновение поднимает пыль над дорогой, но не задерживается, не оставляет следов. Намджун смотрит на него и ловит себя на мысли, что за последние часы видел Хоупа только сломленным, подавленным, опустошенным, и контраст между тем, что было тогда, и тем, что он видит сейчас, поражает его.       Ему хочется спросить, откуда этот танец, откуда в нем столько легкости после всего. Как после такой боли можно позволить себе парить? Или это просто еще одна форма защиты — улететь, потому что стоять на земле слишком тяжело? Намджун мог бы спросить. Но вместо этого он просто улыбается, почти незаметно, и говорит:              — Как много я о тебе еще не знаю?       Его голос звучит мягко, неторопливо, и в этом вопросе нет запроса на ответ. Это просто констатация факта. Между ними по-прежнему зияет дистанция, такая огромная, как океан, разорванный штормом, но каждое движение Хоупа, каждая новая эмоция, которую он открывает, сокращает это расстояние. Намджун смотрит, как он танцует, и понимает — он не хочет отдаляться.       Он осторожно обходит невидимое поле для танца, созданное Хоупом, стараясь не потревожить этот хрупкий момент свободы. Опускается на диван с ленивой грацией, опираясь локтем о подлокотник, ставит один из стаканов на стол перед собой. Второй — тот, что предназначен Хоупу, — ненадолго задерживает в руках, прежде чем тоже поставить его рядом, но чуть ближе, словно оставляя невидимое приглашение.       Танец — это способ избавиться от любой тяжести и душевной и даже в теле и при этом танец был самым ближайшим другом, с которым ты мог разделить самую искреннюю радость — с чего и начал Хоуп. Танец связывал людей, при чём настолько крепко, что развязаться уже вряд ли получится.       Вопрос Джуна пусть и не повлиял на танец и его плавность, но вот в голову это прилетело стрелой из арбалета. Чон мог бы без какого-либо труда соврать о чём-угодно, сказав, что нет, Джун знает о нём всё, а когда бы поступала новая информация, просто пожимать плечами, мог бы сказать, что информации осталось не так много. И ведь её действительно осталось не так много, но вес её был настолько велик, что расценить её как что-то маленькое стало бы преступлением.       — О-о, ещё очень и очень много, — со смешком ответил ресторатор, не открывая глаз и не прерываясь в своих действиях. Сокрытие правды никогда не нравилось Хоупу даже как идея, но вот умалчивание деталей исходя из наилучших соображений воспринималось мужчиной намного более лояльно, при чём в любую сторону, ведь даже если ему чего-то недоскажут, он сам сможет узнать, если то будет вызывать интерес.       Бурбон мягко обжигает горло, растекаясь теплом по груди, но этот огонь — ничто по сравнению с тем, что он видит перед собой. Хоуп двигается так, будто мир вокруг растворился, будто здесь больше нет тревог, нет недосказанности, нет боли, что недавно так яростно застилала его взгляд. Его тело говорит громче слов, и каждое движение, кажется, дразнит саму гравитацию — легкое, текучее, полное жизни. Намджун наблюдает за ним молча, позволив себе немного расслабиться, и ловит себя на том, что ему нравится видеть его таким. Не сломленным. Не растерянным. Он мог бы закрыть глаза и просто слушать ритм приглушенной музыки, но взгляд все равно снова и снова возвращается к мужчине перед ним. Танец — это всегда язык, даже если он не осознает, что говорит. И этот язык Намджун понимает без перевода.       И внутри у него разливается странное чувство. Не облегчение, не радость, но что-то теплое, тянущееся изнутри, как отблеск далекого костра в темноте.       Он чуть отклоняется назад, позволяя спине утонуть в мягких подушках дивана, и снова подносит стакан к губам.              — Так… — Голос его спокоен, но в нем есть что-то почти интимное, что-то, что касается только их двоих. — Когда выйдет твое сотрудничество с брендом? Я так понимаю, ты решил подождать, пока само время будет тебе благоволить?       Мужчина продолжал бы танцевать, если бы не продолжение приятного диалога, дополненное стаканом дорогого алкоголя, ожидающего мужчину на кофейном столике перед диваном, так что Хоуп предпочёл ненадолго остановиться и встать перед Кимом, взяв стакан. Сделав глоток и чуть сморщившись, так как виски мужчина не очень любил, всегда отдавая предпочтение игристому вину, на крайний случай разновидностям коньяка.       Когда он невольно цеплялся за обрывки фраз в договорах, что лежали за спиной у Хоупа, в его мыслях складывалась совсем другая картина. Ему казалось, что тот станет лицом бренда, их амбассадором — загадочной фигурой, которую окружают домыслы, но которая все равно сверкает надеждой. Он видел его на обложках журналов, в приглушенном свете камер, в одежде, что станет символом утонченности, стиля, чего-то недосягаемого. Местный айдол, но без искусственной сладости индустрии, без выверенной до миллиметра фальши.       А потом Хоуп заговорил об официантах.       — М, они предъявили слишком короткие сроки, мне ещё нужно придумать как это персоналу объяснить и обучить, — слегка двигая плечами и бёдрами под музыку объяснял Чон. — Они в договоре написали про полгода на изготовление и внедрение линейки, но для того, чтобы грамотно обучить персонал и предугадать всевозможные сценарии с клиентами для "Грэма" и "Грэмса", у меня может уйти намного больше этих голимых шести месяцев, — мужчина сделал ещё один небольшой глоток и стал чуток разминаться. — У меня нет никаких помощников кроме пары финансистов, ты мог видеть второй стол у меня в кабинете, так что я всем этим занимаюсь самостоятельно.       Отставив стакан обратно, Хоуп наклонился сначала вперёд, растягивая мышцы спины, затем в стороны, после немного размял шею, колени и вновь стал вливаться в музыку. Импровизация — почти главный конёк Хоупа в танцах, поэтому все его движения пусть и не выглядели словно что-то особо отточенное, плотно выложенные кирпичики, в них читалась непредсказуемая плавность, изредка смешанная с резкостью отдельных движений.       Разве кто-то захочет быть похожим на обслуживающий персонал, пусть даже элитного заведения? Намджун задумался, переводя взгляд на того, кто сейчас так свободно двигался в полумраке комнаты. Движения Хоупа были наполнены чем-то глубоким, чем-то, что, возможно, он и сам не до конца осознавал. Ким смотрел на него, позволяя себе несколько секунд молчаливого изучения, пока тепло виски разливалось по телу медленным огнем.       Он не знал, пытается ли тот отвлечься, или просто отвлекся сам, но это не имело значения. Намджун не хотел вмешиваться. Ему не хотелось разрывать эту хрупкую тишину, где даже легкий шорох ткани казался частью общего ритма.              — Условия впрямь не человеческие, — добавил он без особого интереса, чуть лениво, не отрываясь от размышлений. Взгляд его скользнул к окну.       Они попали прямо на закат.       Расплавленное солнце, умирая за горизонтом, растекалось густыми мазками по небу, будто художник не пожалел для него самых дорогих красок. Оно жгло последние мгновения дня, оставляя в воздухе терпкий аромат перегретого асфальта и пыльную тяжесть уходящего лета. Его лучи пробирались сквозь панорамные окна, прокладывая огненные дорожки по гладкому полу, вспыхивая на гранях стеклянных бутылок, играя в отражениях, словно ленивые языки пламени. Комната становилась похожа на янтарный резервуар, наполненный вязким, переливающимся светом, который уже через минуту начнет таять, уступая место вечерним теням.       Закат и впрямь был завораживающим. Хосок не сразу обратил на это своё внимание, да и не обратил бы, ему интереснее сливаться с музыкой, забыться, отвлечься от людских забот, от завлекающих в бездну мыслей о работе, семье, отце, Сокджине и Чонгуке и даже Джуне. Порой всё это слишком уж сильно нагружало голову, делая её тяжелее бетонного блока.       Ким поднялся, перехватывая в пальцах стакан. Густой аромат виски пробрался в легкие, обжег нёбо, оставляя после себя терпкую, почти горчащую сладость. Сделав несколько ленивых шагов, он остановился у окна, чувствуя, как стекло, уже остывающее от дневного зноя, мягко отдает тепло в воздух.       Где-то там, далеко, в Сеуле, его ждали Донын и Джихен. В этот момент они, возможно, ужинали, болтали о чем-то незначительном, но в тот же момент таком важном. Он обещал. Обещал целый день, свободный от встреч, звонков, переговоров. День, когда можно просто быть рядом, никуда не торопиться, не думать о графиках и графиках внутри графиков.       А он был здесь.       В другой жизни, в другом ритме, наблюдая, как солнце опускается за край города, будто чужая история, разыгранная в театре теней. Он пригубил виски еще раз, но его мысли не отпускали. Что он вообще здесь делает? Разве не был его выбором быть там, дома, с семьей? Или, может, он сам запутался, кто теперь его семья?       — Твоя сестра будто сразу меня возненавидела, стоило мне появиться, — проговорил он, не отрываясь от мерцающего горизонта. В его голосе не было обиды, только отстраненное любопытство, как если бы он рассматривал чужой узор на стекле. — Она ко всем так, или только я чем-то провинился?       Слова повисли в воздухе, смешиваясь с медленным дыханием города, что пробуждался в свете неоновых огней.       Ресторатор продолжал бы летать, если бы его взгляд не взялся так пристально следить за перемещениями Кима. Как бы там ни было — привычка фокусировать своё внимание сквозь абсолютно всё на чём-то, что могло бы даже потенциально потревожить его спокойствие пронеслась с ним сквозь года и сейчас заставляла отвлечься от беззаботного танца. Джун подошёл к окну, будто самый заядлый романтик, возможно любящий классическую музыку, возможно находящий себя в искусстве. Разве можно совместить эти действия и то, кем является Джун, кем он себя показывает?       В танцевальной манере подойдя ближе к Намджуну, Хоуп подошёл сзади и нежно скользнул ладонями от спины, будто аккуратно заявляя о своём присутствии наверх, еле ощутимо пальцы прошлись по плечевым суставам, по-прежнему помня про то, что случилось в прошлый раз, когда Хосок хотел коснуться до этих участков и после добрались до шеи и, привстав на носки, Хоуп положил голову на плечо Джуну, обнимая за шею.       — Не волнуйся о ней, — прижимаясь ухом к чужой шее отвечал мужчина. — Она ревностно относится ко всему, что связано с нашей семьёй. Собственно, как и я, поэтому и не стала прыгать от счастья, увидев чужого человека, — Хоуп полуприкрытыми глазами, чтобы особо яркое зимнее закатное солнце не сильно слепило, смотрел на закат вместе с Кимом.       Этот момент ощущался особенно ценным, в стоимости не сравнимым ни с чем, что только можно было бы себе представить. Стоять, наслаждаясь закатным небом, чувствуя тепло дорогого человека, его запах — смесь нот дорогого мужского парфюма, который человек наверняка выбирал для себя сам, ведь аромат великолепно импонировал с запахом кожи, что, как и её оттенок, казался пряным, почти медовым... До слёз романтичный момент, в котором хотелось бы остаться навечно. Момент, когда уже ничего не казалось важным — ни рестораны, ни болезнь отца, ни страхи — ничего из этого и даже всё вместе никогда не сможет изменить положение медных весов.       Спустя около минуты такого положения, у Чона затекли ноги, поэтому сначала он вновь опёрся на пятки, после сразу поднялся обратно и стал оставлять короткие звонкие поцелуи сначала на затылке, затем на шее и даже ухе Намджуна, будто отчеканивал монеты. Губы Хоупа были тёплыми, мягкими и после этой не слишком продолжительной колеи ресторатор отошёл обратно к столику, беря стакан с алкоголем в руку, заплом влил в себя внушительный остаток, не желая смаковать немного неприятный вкус. Ресторатор встрепенулся.       — Дьявол, станцуй со мной!       Намджун устало потирает шею, не отводя взгляда от заката. Небо дрожит, переливается густыми, как расплавленный янтарь, оттенками — оранжевым, алым, малиновым, будто огромная ладонь раздавила между облаков спелую хурму. В воздухе висит сухое, чуть обжигающее тепло уходящего дня, а в носу першит от аромата горячего бетона, впитавшего в себя солнечный свет.       Из своего дома он бы не увидел такого заката. Даже если бы забрался на самую высокую точку, если бы распахнул все окна настежь, если бы заставил себя вглядеться в горизонт, цепляясь за солнечные отблески. Все равно там не было бы этой безграничности, этого странного ощущения свободы и чего-то необъяснимо важного. Он мог бы хоть тысячу раз повторить себе, что оказался здесь случайно, что мог бы быть сейчас совсем в другом месте, но это было бы ложью. Хотя бы так можно было оправдать своё присутствие.       Позади тихо шелестят шаги, едва уловимое движение воздуха, а потом — чужое тепло. Намджун вздрагивает, когда спина касается тела Хоупа. Не резко, не испуганно, но достаточно ощутимо, чтобы внутри что-то напряглось, подалось вперёд, инстинктивно, словно перед угрозой. Спина — место, куда нельзя прикасаться. Никогда. Никому.       Но Хоупу он позволял.       Секунду он застывает, напряжённый, будто тетива, готовая сорваться. Слишком чувствительно ощущать чужую грудь, медленный ритм дыхания, ладони, скользнувшие вдоль его боков, но не приковавшие его к себе — просто обозначив присутствие. Тепло не заполняет всё пространство между ними, но его достаточно, чтобы Намджун чувствовал себя окружённым. Внутри что-то дрожит, тлеет, то ли отторгая, то ли принимая происходящее.       Он обмякает. Осторожно, почти незаметно. Поддаётся, расслабляет плечи, чуть скользит затылком по чужой шее, вдыхая едва уловимый запах — что-то терпкое, чуть горьковатое, с примесью цитрусовых нот. Он даже случайно улыбается, и эта улыбка выходит такой честной, как будто за неё не нужно платить самоконтролем. А когда мягкие, чуть горячие губы касаются его кожи, осыпая поцелуями, от которых не ожидается ничего, кроме самого прикосновения, он даже смеётся. Тихо, коротко, словно выдох.       Именно этот смех делает момент ещё более хрупким. Как стеклянный осколок, который вот-вот треснет.       Поступившее предложение его ошарашило. Намджун медленно моргает, как будто не до конца понимает, о чём речь. Танцы — это же не про него. Единственное, что он когда-либо танцевал — это вальс. Потому что Донын хотела. Он идеально заучил каждое движение, вымерял ритм до миллисекунды, заставил своё тело работать, как шестерёнки в механизме. И воспоминания об этом покрылись пыльной плёнкой, стёрлись до обрывков, будто старая киноплёнка, которую слишком долго крутили на солнце. А тут Хоуп предлагал импровизацию. Не движения, доведённые до совершенства, а что-то иное. Что-то пугающее. Как будто нужно прыгнуть с утёса в воду, не зная, насколько она глубокая. Как будто отдать контроль и просто двигаться, не понимая, к чему это приведёт. Это было не страшно даже, а чуждо. Размыкало рамки, в которые он себя загнал. Дрожащий где-то внутри иррациональный страх закрадывался в грудь, сворачивался тугим узлом под рёбрами.       Но он не отступает. Не делает шага назад. Вместо этого просто поджимает губы и качает головой.              — Я не танцую.              Слова выходят ровными, без колебаний. Но внутри него продолжает разгораться что-то, что он пока не может назвать.       Двигая локтями и коленями с почти детским желанием поиграть, Хосок слышит отказ.       — Ну же! — с долей наигранной обиды в голосе просит Хоуп, продолжая завлекать Джуна в танец. — Представляешь, как символично будет, что Дьявол танцует с Ангелом, — Чон с нахальством усмехается, немного щурясь.       И всё-таки это неправильно. Ресторатор очень хотел бы заставить Кима немного расслабиться, потанцевать, но того, видно, даже алкоголь не берёт, ведь сейчас он видел в его глазах непонимание с долей виноватой обречённости. Будто он хотел, но не мог по неизвестной причине. К тому же в этом чувствовался барьер... И не тот барьер, который можно преодолеть какими-то искренними поддерживающими словами, принуждением или поцелуями — это барьер, который спадёт только лишь спустя какое-то время. Как бы там не хотелось, сами законы физики говорят о том, что диффузия не твёрдых телах, формировавшихся годами и окрепшими по своей сути не способны слиться там быстро, как хотелось бы и вряд ли эти тела можно расплавить.       Ким чувствует легкое чувство благодарности, оттого что его не стали заставлять и упрашивать. Позволили остаться при своем желании, дали возможность самому расставить границы, не нарушая их, не разрушая осторожно возведенные стены. Это вызывало почти странное облегчение, к которому он не был привычен. Потому он незаметно благодарно кивает в сторону Хоупа и выдыхает, чувствуя, как его плечи чуть расслабляются, а напряжение в затылке медленно рассеивается.       — Ладно, не буду заставлять, — уже через пару секунд Чон махнул рукой и с полной уверенностью в своём одиночестве в танце, нежась в уходящих солнечных лучах, всё же решил невзначай упомянуть про бизнес самого Намджуна. — А как у тебя там идут дела после происшествия? Восстановил связи? Нашли кто организовал взрыв?       Здесь то Чон не смог сохранить безразличие, как бы ему того не хотелось. Лицо нахмурилось, а движения, что только что были словно ими управлял ветер, стали чуть более резкими, жёсткими. Хосок даже наклонился к телефону, дабы сменить песню, чуть более подходящую под характер его движений вследствие настроения.       Изменение в лице можно было списать на подсознательную неприязнь к тому человеку, что чуть не лишил жизни Джихён, на деле у ресторатора были другие мотивы — разузнать напрямую у владельца бизнеса о том, как идут дела. Готов ли Намджун поделиться истиной о том, как всё складывается? За счёт своих товарищей, что были искусными дознавателями, Хоуп знал о ситуации, но здесь и сейчас нужно было понять насколько сам Джун готов признать себе и Хосоку действительность.       Оперевшись всем телом о вертикальную стойку панорамного окна, Ким расстегивает пуговицы пиджака и все с таким же неподдельным интересом наблюдает за мужчиной, что двигался в такт музыке. Тени скользят по его лицу, по линиям скул, подчеркивают изгиб шеи, каждый плавный переход тела от одного движения к другому. В полумраке комнаты это выглядело почти гипнотически. Музыка звучала глухо, будто доносилась издалека, но этого было достаточно, чтобы задать ритм, заполняющий собой воздух.       Когда раздается вопрос, Ким не удивляется. Скорее удивляет то, что он прозвучал так поздно, будто раньше вообще не интересовал Хоупа. Обычно за подобное люди хватались сразу — пытались узнать всю информацию, выжать максимум, требовали подтверждений, гарантий, а затем и большого вознаграждения. Хоуп же вел себя иначе, как будто его действительно интересовало не то, что можно получить, а сам факт происходящего.       — Преступника поймали. Его подельников — нет, но они сейчас затихли, и моей семье ничего не угрожает, — Ким расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и ослабляет галстук, чувствуя, как приятно алкоголь ударил в голову. Легкое головокружение, приятное тепло, разлившееся по телу. Или это был не алкоголь, а что-то другое?       Его голос становится чуть ниже, мягче, когда он продолжает, наблюдая за Хоупом сквозь полуприкрытые веки.       — Со связями сложнее… производство на твоем объекте восстановлено, но на двух других, крайне важных, все еще в процессе, хоть и близко к финалу.       Он замолкает на секунду, запрокидывая голову назад, взгляд скользит по потолку, но видит он не его — видит цифры, контракты, потенциальные угрозы. Выдыхает тихо, почти неразличимо, собираясь с мыслями, а затем все же решается сказать.       — Меня больше тревожит филиал в Японии. Если будут происшествия с доставкой, то это здорово ударит по моей репутации.       Он произносит это спокойно, но сам ощущает, как привычная тяжесть отступает, пусть и ненадолго. С Хоупом ему не нужно держать в голове бесконечные цифры и прогнозы, не нужно продумывать стратегии на шаг вперед. Здесь, в полумраке комнаты, под тихую музыку и чужой взгляд, он может позволить себе просто говорить, не взвешивая каждое слово, не думая о последствиях. Это пугает и одновременно притягивает — редкая передышка, которой он почти не дает себе права наслаждаться.       Важной задачей в этой встрече, как, в целом, и в любой другой было узнать, как обстоят дела с бизнесом Кима. * * *       Несмотря на то, что комната была залита смехом, что зачастую являлся признаком хорошего настроения всех, кто смеётся, но по ощущениям натянуты были даже воздушные нити, едва заметно придушивая, заставляя контролировать даже мысли, ведь никому из троих неизвестно, читают ли они мысли друг друга. В условиях, что их связали даже абсурд, имеет место быть в списке предположений о мотивах друг друга, насколько бы честными глазами и искренним тоном не были бы объяснены эти мотивы ранее.       — Итак, Хоуп, твоей задачей будет сбор информации непосредственно со слов самого Намджуна, — Сокджин присел напротив блондина за противоположный край стола и только хотел продолжить, как его перебил Чон.       — Потому что в ином случае мы не будем знать о результативности наших действий. * * *       «Не слишком ли быстро поймали?» — Хосок сдержал под рёбрами едкий вопрос, не смея отражать мыслей в танце. — «Неужели Тэхён действовал настолько опрометчиво, что ему уже даже известно, что у него есть подельники? В любом случае я могу быть уверен, что Джун от меня ничего не скрывает.»       Высокоградусная жидкость, ранее поступившая в организм, повлияла на голову довольно быстро и из-за высокой частоты сердечных сокращений, и из-за отсутствия приёмов пищи после завтрака. Алкоголь редко влиял на ресторатора слишком сильно, разве что язык развязывался, но пил мужчина всегда либо в компании личностей, с кем он, в лучшем случае, не хотел бы никогда встречаться, либо с семьёй. Мужчина никогда не пил в компании человека, с которым у него была близкая связь, но не родственная или партнёрская, а личная. Для Чона оказалось немного в новинку, что импровизация в движениях стала более откровенной — частые откиды головы и как следствие показательное оголение шеи, движения пахом вперёд, имитирующие половой акт, руки, скользящие по телу в волне. Хоуп, высовывая кончик языка, с интересом наблюдал за реакцией Кима. Что он теперь скажет?       Слова про филиал в Японии отошли на второй план — ресторатор их услышал, но не стал ничего говорить или хотя бы в голове уделять этому время — успеется ещё. Сейчас перед ним Намджун — высокий сексуальный мужчина, со спины освещённый остатками солнечного света, наблюдающий за ним. И этот взгляд заставлял испытывать слабую жажду, порождённую греховными мыслями. Лёгкое головокружение грозилось столкнуть тело с какой-нибудь стеной или мебелью, но пока Хоуп знает что делает, ему ничего не грозит.       Особенностью опьянённого мышления Хоупа было то, что он не продумывал действия наперёд. Чуть что пойдёт не так — рациональность испарится и останутся лишь голые эмоции, демонстрирующие себя через слова.       И ведь она испарилась. Не предвкушая беды Хоуп вновь прикрыл глаза, полностью отдаваясь в музыку, но лишь только он стал слышать стремящиеся к нему шаги, веки распахнулись, но слишком поздно — неожиданный взгляд на лицо Кима настолько близко заставил Чона отшатнуться и почти грациозно приземлиться на пятую точку, при этом упершись спиной в стену.       Хосок поднял взгляд на стоящего перед ним человека и... До чего же он был сексуален с такого ракурса. Слегка приподнятые брови, тот же властный взгляд, что сейчас казался в сотни раз притягательнее.       Ким уже не просто с интересом наблюдал за всей этой картиной. Его взгляд цеплялся за каждое движение Хоупа — за плавный изгиб бедер, за ладонь, скользящую по разгоряченному телу, за высунутый язык, что блеснул под светом лампы, прежде чем исчезнуть за пухлыми губами. Это зрелище будоражило, заставляло чувствовать жар где-то в глубине живота. Намджун провел языком по зубам, невольно прикусил губу, выпуская смешок. Он не мог отрицать очевидного — тело Хоупа кричало о желании, требовало его внимания с первого мгновения, но он, черт возьми, был слишком упрям, чтобы так просто поддаться. Хотел разобраться, понять, прежде чем позволить себе почувствовать.       Стеклянный бокал оказался пуст. Намджун сжал его в пальцах, прежде чем бесшумно сделать шаг вперед. Один, второй — его тело двигалось словно само по себе, подчиняясь едва уловимому внутреннему порыву. В какой-то момент он заметил, как глаза Хоупа расширились — там вспыхнул страх, едва уловимый, словно инстинктивный, но Ким не остановился. Не стал успокаивающе поднимать руки или замедлять шаг. Он просто шел, пока расстояние между ними не сузилось до нескольких сантиметров.       Хоуп отшатнулся, споткнулся и, потеряв равновесие, рухнул назад, ударившись о пол. Намджун не протянул руки, чтобы его поймать. Не потому, что был равнодушен к происходящему, а потому что не видел опасности. Это было просто падение. Просто еще одна слабость, которую он безошибочно считал, оценивая человека перед собой. И в этой слабости было нечто невыразимо притягательное.       Он смотрел сверху вниз на мужчину, который секунду назад двигался с грацией хищного зверя, а теперь лежал на полу, сбитый с дыхания. Намджун чувствовал возбуждение — не просто физическое, но глубже, сильнее, это было ощущение контроля. Он любил обладать. Любил забирать власть, ограничивать, сжимать чужую свободу в своих руках. Это было частью его натуры, неотъемлемым инстинктом. Но с Хоупом... С ним не было желания сломать. Лишь взять и держать крепко, так, чтобы не смог вырваться, сколько бы не трепетали его крылья.       — Ангел услышал не тот ответ, который хотел? — голос Намджуна был низким, тягучим, будто пропитанным медленной, ленивой насмешкой. Он слегка склонил голову набок, изучая выражение лица Хоупа. Тот выглядел испуганным, но во взгляде плескалось нечто иное, горячее, туманное. Пьяная дерзость смешалась со страхом, и это делало зрелище еще более завораживающим.       Ким медленно выдвинул вперед левую ногу и уперся лакированным ботинком в пах мужчины. Он чувствовал, как напряглось тело под ним, но не услышал протеста, не ощутил попытки увернуться. Намджун чуть сильнее надавил, наблюдая за тем, как напрягается горло Хоупа, как приоткрываются его губы, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Внутри всколыхнулось удовлетворение, какое-то глубокое, первобытное.       Для Хоупа всегда главной ценностью была свобода — как своя, так и чужая. Он никогда не посягал на неё и никогда не допускал сковывания собственной, если не знал наверняка, что после её будет только больше. Но сейчас, когда Намджун стоял перед ним в костюме с подспущеным галстуком, будто ему не хватало кислорода, когда его голос звучал вкрадчиво, почти шёпотом, это заставляло душу Хосока содрогаться от желания отдать собственную волю ему в руки, подарить, украсив блестящими побрякушками и положив в красную бархатную коробочку. Это пугало до дрожи, но весь страх сходил на нет, когда в голову будто гвоздём в висок вдалбливалось возбуждение. Только здесь и только сейчас Хоуп хотел, чтобы его сжали в руках, растёрли со словами, что теперь он в чужой власти. Во власти Ким Намджуна.       Нога, приближающаяся к области между ног, приковала своё внимание ровно до тех пор, пока не ступила туда. Тогда уж Хоуп весь сжался, жмурясь и приоткрывая рот в немом стоне. Подняв взгляд на мужчину, нависавшего над ним, ресторатор вновь испытал страх, но сладость, оказавшаяся даже на языке, не дала этому страху перекрыть красный оттенок страсти и вожделения.       — В таком случае, чего хотел бы мой Ангел? — голос Намджуна звучал чуть ниже, чем обычно, наполненный тем оттенком, который говорил больше, чем сами слова.       — Думаю, что эти губки прекрасно смотрелись бы на моём члене, — голос Хосока и сам стал чуть ниже, с еле ощутимой хрипотцой. На лице засияла улыбка, которая превратилась в оскал, сопровождаемый шипением и попыткой приподняться из-под блистающего лака чужого ботинка. Не сказать, что Хосоку не нравилось, даже наоборот. Но желание получить больше, ощутить себя зависимым и зависящим заставляло быть нахальнее, извращённее. Чон не отрывал взгляда пока мог это делать, хотя веки подрагивали, давно грозясь закрыться и отдаться в чувства.       Сегодня Хоуп обязан показать себя иначе. В тот раз он был слишком быстр, их соитие не продлилось слишком долго, хотя обоим хотелось больше, но то было бы неправильно. Теперь цель не просто изучить партнёра, а изучить и показать себя, продемонстрировать собственные возможности, разрушив ещё несколько барьеров.       Чужие попытки избежать его воли он пресекал всегда. Потому и сейчас, стоило Хоупу дернуться под подошвой его обуви, как он надавил лишь сильнее, чуть скользя вверх к животу, а затем возвращаясь. Тяжело не улыбаться в этой ситуации, потому улыбку скрыть он даже не пытается. Чужой огонек в глазах разгорался в пожар, когда как собственное пламя только начинало выходить наружу. Беззащитность Хоупа тоже играла свою роль. За его спиной больше не стоит Мин, который в любой момент готов сломать Намджуну череп. Рядом не было никого – только стены и заблокированный номер, снятый на всю ночь.       Солнце почти пропало с горизонта, не мешая более своей искренней невинностью. Огни Сеула, славящиеся пьянством и бесстыдством — проводник.       Ему нравится эта картинка – мужчина, что недавно так смело танцевал перед ним, сейчас выглядел почти сломленным, но не сдающимся. Он не отбивался, не пытался приказывать, а лишь ловил его движения, принимая каждое новое давление, словно проверяя, насколько далеко Намджун готов зайти. Но Ким и сам не знал, где его предел. Где заканчивается азарт и начинается что-то иное, опасное, затягивающее. Он мог бы заставить Хоупа сделать что угодно, просто слегка изменив угол наклона ноги, чуть сильнее надавив, запустив руку в его волосы и дернув. Это был бы не первый раз, когда он управлял другим человеком, но с Хоупом... всё было иначе.       — Думаешь? — Ким обнажает белоснежные зубы и кусает нижнюю губу. Голос звучит низко, почти ласково, но в этой ласке кроется угроза. Он чувствует, как в груди загорается что-то дикое, не поддающееся контролю. Адреналин впитывается в кровь, разгоняя по венам то самое чувство обладания, к которому он привык.       Ситуация возбуждала. Все еще сидящий у его ног Хоуп смотрелся впрямь как ангел, упавший в преисподние к ногам дьявола. Он был хорош в этом состоянии – полу осознанном, пропитанном алкоголем и, возможно, чем-то более глубоким, чем просто желание. Намджун не мог не восхищаться им. Его лицом, глазами, в которых страх и интерес сплетаются воедино, губами, чуть приоткрытыми, будто он хочет что-то сказать, но не находит слов.       Стоило Киму лишь приложить чуть больше сил к своей ноге, как всё тело ресторатора словно пробрала лёгкая судорога. Этого Хоуп так хотел, и он этого добился, он ощутил то, чего не чувствовал никогда ранее — самую искушающую власть над собой, ту, от которой не хочется отказываться, но можно задохнуться, когда воздух вокруг становится тяжелее, гуще, а перед глазами плывёт всё, кроме главной фигуры — той, что сейчас склонилась над ним, будто они поменялись ролями.       — Если Ангел хорошо попросит… — Ким не заканчивает предложение, но оно и не нуждается в том. Правила игры понятны отныне им обоим, и Ким честно хотел бы продолжить так истязать Хоупа, может даже воспитать, но он утоляет собственную жажду и сглатывает накопившуюся слюну. Внезапно ему становится жарко, словно в комнате стало меньше воздуха.              Его тело напрягается, и вместо того, чтобы отступить, он резко наклоняется, сжимая пальцами чужие волосы, властно, но без боли. Он чувствует, как сквозь пряди пробегает тепло его кожи, как напряжённо дрожат мышцы на затылке. Намджун наслаждается этим моментом – ощущением абсолютной власти, которая теперь держится не только на физическом превосходстве, но и на той невидимой, завораживающей нити, что связывает их. Это не просто желание подчинять – это что-то большее, более глубокое, опасное. Что-то, от чего на языке остаётся привкус железа, а в животе сжимается нечто тяжелое. Оно пугает больше, чем любой контроль.       Сжатие волос — без прямой боли, но вместо этого боль причиняло другое — страх, что в момент всё может закончиться. Но кто они такие, чтобы это заканчивать? Хосок с вожделением смотрит в два омута напротив и словно на себе чувствует желание, мраморное превосходство над собой.       — Думаю теперь я точно могу представить, как чувствовал себя Люцифер, — шепчет Чон, рвано выдыхая, обжигая этим собственные губы. — Разве Ангел может опуститься до того, чтобы молить Дьявола о чём-либо?       Сдерживать себя было очень трудно, ведь ресторатор абсолютно не привык к этому. Обычно в его действиях не было фальши или крепости, ведь он почти не ограничивал себя, но сейчас это был не простой диалог, это было сражение двух сущностей гордости в глазах, в движениях, в словах. Тело ресторатора было напряжено до существующего ныне предела, но сможет ли он пробить этот предел, начиная трястись, но не сдаваясь? Чон не собирался мириться с тем, вновь падёт перед Кимом. Он никогда себе этого не позволит — почти на крови поклялся десятилетие назад. Поэтому и сейчас дыхание становилось глубже, тяжелее, колени подрагивали, пальцы сжимались, а глаза щурились, но высокомерное, даже алчное желание склонить перед собой Намджуна не хитростью, а выдержкой тянулось всё выше, крепчало.       Хоуп медленно с трудом сглатывал особо вязкую слюну, кадык демонстративно поднимался и опускался, будто завлекая к себе, прося оставить на ровной коже горящие красные следы, которые ещё долго придётся скрывать от чужих глаз либо горделиво хвастаться, вновь и вновь нарушая любые выстроенные когда-то обществом рамки приличия. Хоуп ёрзал, возможно от части опасаясь, что ещё немного, движение чуть в сторону, к головке, ещё хоть на миллиметр сильнее и с его губ вырвется громкий, влажный стон, отдающийся эхом даже в коридоре. Но с этим же мужчина осознавал, что не позволит себе опустить до такого, тем более сейчас.