Deep

      Киму нравилось упрямство мужчины. То, как он горделиво задирал свой подбородок, будто крича о том, что ни за что не послушает его, что его просьбу не выполнит, а желание – не удовлетворит. Однако в этом отказе виднелось что-то не больное, а, наоборот, исцеляющее. Те немногие люди, что были в его руках, плавились от каждого прикосновения, и так же легко поддавались умелым рукам. Но Хоуп заявлял, что с ним будет иначе. И спорить сил Ким не находил.       Он сильнее сжимает его волосы, чувствуя, как тонкие пряди пропускаются сквозь пальцы, создавая ощущение чего-то шелковистого, почти неуловимого. Будто бы контроль был лишь иллюзией, призрачным чувством, что готово рассыпаться в любую секунду. Ему не нравилось его непослушание. Не нравилось и то, с какой непоколебимой уверенностью тот снова и снова ускользает из-под его власти. Однако в уголках губ заигрывает хищная улыбка – он хмыкает, разжимая ладонь, позволяя ему вздохнуть свободнее. Ту же руку он протягивает Хоупу, предлагая выбрать. Приглашение, от которого тот мог бы отказаться, но не сделал этого.              — Тогда пройдем в специально предназначенное для этого место.       Намджун помогает Хоупу встать на ноги, касаясь его легко, но уверенно, словно невидимой нитью связывая их. Прижимает к себе на мгновение, позволяя телу ощутить тепло другого, а затем наклоняется, касаясь его губ. Поцелуй быстрый, суховатый, но несущий в себе обещание. Лишь проблеск будущего, намек на то, что ждет их обоих дальше.       Он идет за мужчиной в спальню, слыша, как эхо их шагов тонет в вечерней тишине номера. Свет приглушен, воздух наполнен едва уловимым запахом древесного парфюма, перемешанного с чем-то теплым, почти пряным – ароматом чужого тела, неторопливо разогреваемого ожиданием. По пути он сбрасывает пиджак, даже не удосужившись кинуть взгляд, куда тот упадет. Галстук отправляется туда же, будто последняя вещь, что сковывала его движения.       Гендиректор не торопит Хоупа. Он просто стоит, наблюдая за тем, как тот неторопливо избавляется от одежды. Внимательный взгляд скользит по каждому движению, выискивая оттенки неуверенности, следы сомнения. Но их нет. Только уверенность, выдержка, бесстрашие. В этом было что-то завораживающее, едва ли не вызывающее восхищение.       Но вопрос был в другом. Снимет ли он перчатки?       Каждая их встреча – и в стенах этого отеля, и за его пределами – заканчивалась одним и тем же. Перчатки оставались. Черная граница, которую Хоуп никогда не позволял пересечь. Намджун видел, как его пальцы дрогнули, как он на долю секунды замер, прежде чем продолжить. Но перчатки остались на месте. Оказалось, Хоупу было не так сложно полностью раздеться при одном из самых влиятельных умов Кореи. Но снять перчатки взамен он бы точно никогда не согласился. И Киму это и не надо было. Он просто ждал.       Власть. Неощутимая сладость на языке, чужая воля в собственных руках — несравнимое ни с чем чувство, от которого пьянел любой, окажись он одарен хоть каплей этой власти, особенно когда сам находишься под чужой. И сейчас этот нектар переливался между двумя хрустальными бокалами, принадлежа то одному мужчине, прижатому к стене, опасающимся сделать одно неверное действие для того, чтобы эта власть не ускользнула и второй, стоя сверху, давя одним своим взглядом, вероятно боялся так же, как и первый, ведь не смотря на впечатление, Хосок всё ещё прямо заявлял о своей гордости, о своём самомнении, которое было выше всякой над ним власти. Сколь бы не переливалось между бокалами вино, на предпоследнем всё равно останутся следы, пока не будут очищены временем и расстоянием.       Когда нога всё же была убрана с сокровенного местечка, Чон незаметно выдохнул, готовясь к тому, что теперь ему придётся изводиться ещё сильнее, лишь бы не показать свою слабость перед соколиным взглядом, крепостью мышц и духа Намджуна — человека, которому он хотел бы отдаться полностью. Уже будучи в спальне, их всё ещё ждала передышка в виде чистого воздуха, что совсем скоро приобретёт солоноватый привкус пота и приторный оттенок влюблённой похоти. Пока Хоуп раздевался, его взгляд пытливо задержался на перчатках. Потрёпанная твёрдая ткань — это не гладкость перламутрового атласа, через который можно было почти почувствовать мягкость поверхности тела, почти собственной кожей ощутить взгляд и это не цепкий бархат, позволяющий сохранить тепло хотя бы на мгновение дольше, чем нужно. Хосок очень хотел бы снять эти перчатки, но сама мысль об этом заставляла его отказаться от всего, что сейчас происходит, одеться обратно, сказать, что всё это ошибка и им нельзя иметь ничего общего — сама мысль о том, что Хосок под взглядом Дьявола обнажит свои даже старые раны отбрасывало в крайность мысли о том, что всё, что происходит — одна большая ошибка. Поэтому голубая преграда остаётся на месте.       Когда тот остановился и подошел, Ким хищно сверкнул глазами, будто в последний раз взвешивая свое решение на весах позволения. Однако и думать не надо было – он согласен. Он хотел бы испробовать на вкус чужое тело, влекущее его уже так давно. Однако лишь сам факт повиновения заставлял его действовать медленнее, будто намеренно показывая свою позицию в отношении такого исхода событий. Он чувствовал в этом нечто губительное, разрушительное, но одновременно восхитительное – словно бы шел по тонкому лезвию, зная, что одно неверное движение принесет ему боль, но все равно не мог отказаться от этого пути.       Глаза Хоупа были темны, в них плавал вызов, смешанный с предательской тенью сомнения. Он тоже осознавал момент, его хрупкость и весомость, но не отступал, не давал задний ход. Ким медленно поднял руку, и воздух между ними словно сгустился. Он касается груди Хоупа кончиками пальцев, скользит вдоль его ключицы, исследует эту территорию без боязни наткнуться на запретные зоны. Глаза его бегут вслед за пальцами, изучая, вбирая, заучивая, словно боясь, что времени может не хватить, что всё оборвется раньше, чем он насытится этим моментом.       Теплая улыбка скользит по его губам. Он победил. Последний мост разрушен. Теперь дороги назад точно нет.       Он наклоняется, накрывая чужие губы своими, вбирая этот вкус, в котором было нечто горькое, но влекущее. Ладонь его ложится на шею Хоупа, чуть надавливает, диктуя свою власть и одновременно осторожность, а затем Ким медленно опускается на одно колено. Веки дрожат, но он не позволяет себе прятаться – он смотрит в лицо Хоупа, изучает каждую тень на его скулах, каждый нервный тик, каждую долю секунды, которая могла бы выдать нежелание. Однако там нет ничего, кроме ожидания.       И вот наконец ресторатор сидит перед Намджуном с раздвинутыми ногами, зная, что сейчас будет происходить. Как бы ветер не ярился, гора не склонится перед ним. Чон сидел перед ним с приподнятой головой. Поцелуй, словно для разогрева, будто предупреждающий, что следующий уже будет обладать другим вкусом, был как нельзя кстати, словно создал ощущение того, что всё, что происходит — не плотская утеха, а акт признания в самых сокровенных чувствах, которые ни один из них никому не показывал ранее, акт связи двух потерянных душ, находящих друг в друге спасение, готовых поддержать, когда один из них будет готов упасть.       — Как же хорошо ты выглядишь у моих ног, — в словах Хоупа не было ни капли желчи, пафоса или даже похоти, что почти душила их обоих. Эти слова прозвучали будто невинно, хотя взгляд говорил абсолютно об обратном — это создавало контраст льда на разгорячённом тело.       Ким отрывается на секунду, проводит большим пальцем по щеке мужчины, вдыхает его запах – терпкий, пряный, живой – и затем опускает второе колено. В этот момент его прошибает озноб, но не от страха или холода. В спину больно впивается глупая ироничная параллель. В последний раз он так стоял перед отцом. Человеком, который навсегда поселил в нем ненависть к таким позам. Он вспоминает жесткие слова, обжигающий гнев, стиснутые кулаки, запах дорогого табака, который тогда казался ему омерзительным. Вспоминает, как за каждое неосторожное слово его ставили на колени, заставляя чувствовать себя ничтожным. Но сейчас все иначе. Сейчас он сам выбирает.       Ни один призрак прошлого не властен над ним. Ни один голос не сможет шептать в ухо, что он сломлен. Потому что он не сломлен. Он сильнее, чем когда-либо, и может позволить себе это движение, этот жест. Он не забыл ни один такой «сеанс», но смог закрыть на него глаза в угоду желаниям Хоупа, и безусловно своим.       — Не двигайся, — голос его срывается на полтона ниже, почти шепот, почти угроза, но в ней слышится что-то другое. Откровение. Намджун не поддается, не падает, не сдается. Он держит в руках власть, но сегодня отдает часть ее другому человеку, добровольно, осознанно.       Намджун ощущает, как пальцы левой руки судорожно сжимаются, вонзаясь в бедро мужчины, но будто бы не находят опоры — его тело ощущается слишком горячим, слишком зыбким, почти нереальным, а правая ложится на его орган. В груди ноет странное, давящее чувство, словно отголосок воспоминаний, которых он никогда не хотел бы переживать снова. Влажный воздух комнаты кажется тяжелым, густым, как патока, его трудно втягивать в легкие, а каждое движение сопровождается липким ощущением чего-то неизбежного, нависшего над ними двоими.       Он осознает ошибку слишком поздно — рука уже скользит по гладкой коже члена Хоупа, ладонь сжимается, но движения кажутся нескладными, почти неловкими. В голове на мгновение проносится мысль о том, насколько абсурдно все это выглядит со стороны, как нелепо он должен выглядеть, цепляясь за что-то, чего не осмеливался бы желать в иной реальности. Однако эта реальность уже проросла в нем, пустила корни в самых темных уголках разума, и теперь сопротивляться ей — все равно что пытаться отрицать сам факт существования боли.       Он сжимает глаза, пытаясь удержаться на грани между разумом и желанием, но звук, сорвавшийся с губ Хоупа, пронзает его насквозь. В этом звуке слишком много — воспоминаний, желаний, соблазна, и, самое страшное, власти. Власти над тем, кем он пытался стать, и тем, кем, возможно, всегда был. Это не просто физическая близость, это нечто глубже, словно завуалированное обещание, от которого он не может отказаться.       Спустя всего несколько секунд он проводит языком по головке члена мужчины и обхватывает ее губами. Язык плотно прилегает к мягкой кожице, будто с интересом пробуя ее на вкус, а затем он начинает двигать головой. Намджун чувствует, как напряжение растет в его собственном теле, но он все еще борется, еще цепляется за остатки самоконтроля, понимая, что с каждой секундой они ускользают все дальше.       И все же он продолжает. Потому что путь назад сожжен, а впереди — только неизвестность, манящая и пугающая одновременно.       Ресторатор кладёт руки на плечи Намджуна — снова очень аккуратно, почти вгрызаясь своими глазами в те, что напротив, пытаясь найти в них хоть намёк на просьбу этого не делать, ведь если он её найдёт, то тут же остановится — не смотря на нынешнее положение Кима, Хосок непоколебимо уважал его и то, что он скрывает. Пока глаза ищут ответ, Чон не сдерживается от того, чтобы иногда эти поиски прерывать, переводя пальцы на шею и череп, давая себе глубоко вздохнуть и прикрыть глаза, будучи накрытым волной ощущений — сначала язык — влажный, слегка шероховатый, затем губы — такие же мягкие, какими ощущались на собственных. Хосоку даже было плевать на то, что его вновь сковывают цепкими пальцами, его это волновало в последнюю очередь.       — Закрой глаза и не смей даже думать о том, чтобы открыть их, пока я не отдам приказ, — это вырвалось довольно внезапно, но настолько чётко, даже пронзительно это прозвучало, что на долю секунды сам Хоуп себя испугался.       Хосок дал себе возможность убедиться в том, что Ким не откроет глаз, поэтому приподнял руки и медленно, слегка дрожа, снял перчатки. Ткань осталась на плечах Намджуна, а охладевшие от страха пальцы очень медленно и аккуратно коснулись щёк Джуна. Теперь Хосок смотрел не сверху, а напрямую. Ресторатор остановил действия Кима, целиком положив руки по обе стороны почти родного лица, немного приблизился. По-прежнему холодные, словно тот же лёд, пальцы, подрагивая, стали исследовать лицо Намджуна наощупь. Кожа мягче шёлка... Кончики перетекали со скул на губы, лоб, волосы, шею — Хосок старался запомнить всё, каждую деталь лица наощупь, будто был слеп и пытался выстроить образ человека напротив посредством рук.       Страх того, что Джун сейчас откроет глаза, схватит Хосока за запястья и станет пытливо вглядываться в его руки был велик, но ещё больше Чону хотелось ощутить то, чего он никогда себе не позволял — другого человека, пропитать себя им, его запахом, его ощущением и пропустить свои собственные чувства через него.       У Кима внутри все вспыхивает, стоит ему услышать приказ Хоупа. Приказы он ненавидел, потому что всегда приказывал сам. Повиноваться он не привык, и сейчас все, что хотелось сделать, — закончить давать Хоупу желаемое и оставить его довольствоваться тем, что он успел получить. Однако наряду с гневом от возмущения у него внутри разгорается приятный азарт, подогревающий возбуждение от этой ситуации. Хоуп заходил за границы дозволенного, но делал это так, как Намджуну нравилось. Будто завал вопросы, заранее зная ответы. И он повинуется. Сначала сверкает взглядом по чужому лицу, будто в последний раз проверяя его намерения, а затем прикрывает глаза и вбирает в себя чужую плоть чуть дальше. В этот момент он отдает контроль, но делает это не без борьбы. Напряжение растет, мышцы шеи тянутся, руки замирают на бедрах мужчины, словно еще одно движение может спровоцировать его на что-то большее.       Он уже знает, что хочет сделать. Понимает, насколько щекотливая будет ситуация для самого Хоупа, потому дает себе чуть ли не внутреннюю клятву не открывать глаза ни в коем случае. Он не хочет видеть, как тот будет реагировать. Не хочет увидеть дрожь в его пальцах, не хочет поймать взгляд, в котором может читаться что-то, что Намджуну будет сложно проигнорировать.       Чужие перчатки, оказавшиеся на его плечах, заставляют мышцы подрагивать. Он чувствует прикосновение через ткань рубашки, и этот барьер между ними будто становится последним, что еще может что-то скрывать. Его плечи разводятся в стороны, будто показывая, что он именно тот, кому можно доверять, за кем можно укрыться в темные времена. А вместе с этим он чуть сильнее сжимает бедра Хоупа, ведь прямо перед его закрытыми глазами сейчас маячит самая главная тайна Хоупа. Его руки стали голыми, а вместе с ними обнажилась и его душа, будто желая наконец сделать огромный шаг в сторону их сближения.       Вскоре он чувствует пальцы на своем лице. Они так внимательно изучают каждую его вмятину, исследуют поверхность кожи, будто до этого это было что-то запретное и недоступное. И Ким очень хотел бы сейчас сам коснуться его рук, заглянуть в глаза и пойти дальше, но он держится. Челюсть чуть подрагивает от напряжения, а сам он отмечает для себя, что на подобные встречи с Хоупом он больше не наденет никогда костюм, иначе возбуждение будет больное и недоступное.       — Ангел. — В разрез с его состоянием тепло прошептал Ким, ожидая либо позволения продолжить, либо сменить позу.       Где-то за пределами этого момента хищно сверкает воспоминание. Ему не раз приходилось видеть перед собой людей в уязвимых позах, сломленных, дрожащих, ожидающих его воли. Но сейчас перед ним был не тот случай. Он чувствовал, как его грудь сжимается от осознания: он сам поставил себя в эту позицию. Добровольно. И это было не только волнующе, но и пугающе до тошноты.       В темноте опущенных век он слышит лишь тяжелое дыхание, чувствует жар чужого тела, и, несмотря на всю свою природу, ощущает странное, непривычное желание поддаться. Отдать себя в руки, которые он даже ни разу не видел.       — Молчи, прошу тебя.       Хосок понимал, что вряд ли Киму привычно находиться перед кем-то на коленях, наверняка всю его жизнь на колени вставали только пред ним, целуя ноги и обсыпая мольбами или благодарностями, но сейчас всё перевернулось с ног на голову — теперь Намджун стоит на коленях и подчиняется приказам человека, которого когда-то в своей голове наверняка смешивал с грязью.       «Какого тебе сейчас стоять на коленях перед человеком, которого когда-то ты ни во что не ставил, Намджун? Какого тебе подчиняться приказам того, о котором до сих пор не вспомнил? Какого тебе преклоняться перед своим первым преступлением на человеке? Ответь мне,» — Хоуп молчаливо продолжал запоминать текстуру кожи, каждую мельчайшую морщинку, еле ощутимые остатки недобритой щетины — словно никогда более у него не будет такой возможности, будто после того, как они закончат Джун испарится, не оставив за собой даже малышки Джихён, хотя сейчас в голове происходил хаос из смешения страха и попытки осознания мотивов собственных действий.       Ким готов начать мурлыкать от таких нежных прикосновений. Кожа Хоупа под перчатками оказалась куда более гладкой, чем он мог себе ее представить. Словно самый дорогой шелк, привезенный сквозь тысячи морей и пустынь, за который люди сражались и погибали целыми нациями. Тепло его ладоней оставляет на коже Намджуна ощущение, будто он касался не просто человека, а самой сути чего-то недостижимо совершенного.       Пальцы скользнули чуть ниже, на рубашку, точнее на её пуговицы, расстёгивая две ниже. Чон немного опасался своих действий, боялся, что то, чего он хочет может раззадорить Намджуна и заставить раскрыть глаза. Но что-то... заставляло верить в беспрекословное выполнение приказа. К тому же Хосок был удивительно для самого себя уверен в добропорядочности Кима и некоторый обмен впечатлениями о старых шрамах обоих будет для них достаточно своевременным.       — Продолжай, — тихим выдохом отдал новый приказ ресторатор, немного задерживая кончики пальцев на щеках и стал медленно вести линию прикосновений к плечам.       Мужчина не находил времени задуматься почему Джун тогда со столь искренней мольбой попросил не прикасаться к плечам. Возможно Чон и без выделения этому внимания понимал, что там — старые шрамы, которые до сих пор порой болят, до сих пор напоминают об ужасных событиях. Но откуда?       Опьянённое действиями Кима наслаждение, сопровождаемое тяжёлыми вздохами и короткими сдавленными стонами, смешивалось с попытками прощупать плечи — понять, что там. И от осознания Чон чуть не отрезвел — шрамы, сотни маленьких круглых точек, собирающихся в одну сплошную кашу, будто о него тушили сигареты на протяжении долгих лет. Сколько же боли на этих плечах... Не смотря на накативший на Хоупа страх, подсознательно он понимал, что ныне в этом ничего настолько страшного нет. И вряд ли Джун хотел бы, чтобы Хосок проявлял к нему жалость — отвратительное чувство, если не просить о нём напрямую. Поэтому ничто не помешало вцепиться в эти прекрасные плечи, когда Ким взял слишком глубоко, чуть не заставляя излиться почти в пищевод.       Он расслабляется вовсе, ресницы дрожат, будто показывая всю степень сложности его сражений с самим собой, но всё ещё не смеет открыть веки, потому что не хочет даже повода давать в нём усомниться. Зачем? Ответ на этот вопрос не находился, но ему хотелось верить, что Хоуп стал для него ничем большим, чем просто религией, которой необходимо преклоняться, но не обязательно что-то чувствовать. Ведь если чувствовать, если впустить эту неосторожную слабость в сознание, то назад пути не будет. Но ведь его тело уже предавало его. Он ощущал, как в нём нарастает напряжение, как каждый мускул, привыкший к сдержанности, теперь хочет поддаться этому моменту, раствориться в нём.       Однако всё ломается в одно мгновение, стоит только чужим пальцам зайти за границы шеи. Его тело тут же готовится защищаться, будто он стоял не на коленях по собственному желанию, а сражался на ринге в ожесточённом бою. Впрочем, в этом было что-то похожее, ибо сердце участило свой ритм, а сам Намджун замер, опустив голову, чтобы ненароком не открыть глаза. Его дыхание срывается, когда ткань рубашки медленно уступает перед чужими движениями, пуговица за пуговицей открывая то, что он прятал слишком долго. Он мнётся секунд десять, пока Хоуп расстёгивает его рубашку, а когда слышит его голос, отдающий приказ, сжимает челюсть. Встать и уйти — вот какая должна быть у него реакция. Никакие потусторонние влечения не должны его ограничивать. Никто не должен так просто отдавать ему приказы, будто это что-то обыденное, не требующее никаких достижений. Он в первую очередь муж и отец, глава фирмы, приносящей в страну огромную прибыль. Но сейчас стоял на коленях, словно он был ничем большим, чем просто рядовой работник, забывший своё место в системе, которой сам же управлял.       «Не верю, что эти губки члена не сосали» — не вовремя всплывает в его голове. Грязные, мерзкие слова, которые когда-то услышал, застревают в сознании, отравляя момент. Он сильнее впивается пальцами в бёдра Хоупа, но, опомнившись, ослабляет хват и укладывает ладони на них, согревая и успокаивая. Кожа Хоупа теплее, чем он ожидал, живая, дразнящая, обещающая гораздо больше, чем он осмеливался взять.       Но чужие руки так соблазнительно тянутся к его шрамам. Намджун напрягается до боли в позвоночнике. Он боялся. Боялся того, что, обнаружив их, Хоуп отстранится, испугается. Он понимал, что это рациональная реакция на изуродованную отцом спину, которая служила скорее напоминанием не о том, кто он есть, а кем не должен стать. Для себя, для семьи.       Для Хоупа.       Но несмотря на страх он так хотел поделиться своей ношей с кем-то. С кем-то, кто уже сделал огромный шаг в сторону сплетения их душ, неправильного сплетения, но необходимого. Хоуп доверял. Он не взял с собой своего охранника, который служил для него собственной спиной, снял перчатки, ограждающие весь мир от сокрытой за ними тайны. И Намджун не мог просто сейчас встать и уйти, потому что иначе вернуться у него не получится. А сейчас только это и играло роль.       Купить можно всё.       Но не дом.       Битва длилась недолго, но она была ожесточённой. Буря внутри не утихала, рвала его изнутри, сотрясая каждую клетку. Выдохнув, он снова расправляет плечи и скользит левой рукой на талию Хоупа. Взгляд его всё ещё затворён, но он чувствует, как Хоуп дышит. Чувствует, как тот замирает, как его грудь чуть дрожит под натиском молчаливого напряжения. Он хочет чувствовать его дыхание. Знать, как он реагирует на это тело, которое уступало ему лишь совсем немного. Хочет понять, почему всё это кажется таким правильным, когда по всем законам их мира это было абсолютным разрушением.       Он вновь припадает к члену мужчины. Обхватывает его уверенной ладонью и подносит к губам, снова заставляя чужую плоть исчезнуть за ними, и Намджун чуть давится, когда берет дальше, пытаясь подавить рвущийся изнутри стон. Это не игра. Это не просто проверка пределов дозволенного. Это шаг за грань, за которую они оба не должны были заходить, но, оказавшись здесь, никто из них больше не хотел возвращаться назад. Левой рукой, что покоилась на его талии, он крепче ее сжимал. Там вскоре расцветут следы, как напоминание о том, что случилось сегодня. Для Хоупа это будет подтверждения его верности, а для Намджуна – следом своей неверности. Ведь Хоуп не изменял никому, это Намджун рвался покинуть цепи, которые никак его не ограничивали.       Спустя пару минут движений головой навстречу члену Хоупа, он чувствует, как в горло бьет густая жидкость. Намджун морщится, он пропустил момент. Когда смог довести Хоупа до грани, но тем не менее не спешил отрываться. Он дождался, пока чужое тело перестанет содрогаться, и лишь тогда отстранился. Он все выплёвывает на ковер. Не из-за своих предрассудков, а, чтобы показать Хоупу, что он все еще не на все готов. Он и так терпел его приказы, которые пусть и не пресекали его желания, но давили на сознание как те же кандалы, в которых он обязан ходить всю жизнь. Впрочем, кто же ходит без них?       В момент окончания, как и в прошлый раз, Хоуп задрожал всем телом, но на этот раз не откинулся, а наоборот наклонился вперёд, врезаясь кадыком почти в затылок Джуна.       После столь безбожного откровения в сторону Намджуна, Хосоку стало казаться, что скрывать ему от Кима уже нечего, что ему известно всё — и о шраме на руке, и вся его история жизни и даже имя. Помутнение в голове было столь долгим, что на мгновение ресторатор хотел спросить о причине, по которой Джун не называет его по имени — абсолютно глупый, абсурдный вопрос, у которого не было начала и продолжения. Ресторатор быстро отбросил эту мысль, стоило ему разогнуться и увидеть, как мужчина перед ним сплёвывает. Непривычно и даже немного неприятно. Но в то же время это обозначало некоторые границы. Это не преграды — это границы личности самого Намджуна, без разрешения нарушая которые стало бы проявлением неуважения и пренебрежения.       — Надевай чертовы перчатки, Ангел, у меня уже глаза болят, — Ким усмехается и выдыхает тихо, все еще ожидая, когда тот снова зайдет за ширму, которая будет разделять их тонкой, прозрачной тканью. Все ясно что за этими перчатками, но Хоуп упорно не хочет знать об этом, считая себя в безопасности.       Перчатки упали с плеч ещё когда Хосок положил руки под ткань, поэтому сейчас придётся за ними тянуться. Хосок медленно съехал с края кровати, садясь почти сверху на Джуна. Эта поза была не столько похабной, сколько живописной, будто выграненной самыми искусными скульпторами эпохи Возрождения. Шарма придавали грациозные движения Хоупа — он сперва последний раз оголённые кисти на чужие щёки и приблизил своё лицо. Кончик носа почти касался противоположного. Ресторатор будто проигнорировал слова Кима, сейчас его душа яро требовала этого момента безмолвного соития вне зависимости от того, как отреагирует мужчина напротив. Хосок чуть опустил лицо Кима и нежно поцеловал его сначала в одно веко, а затем во второе, унимая дрожь.       «Спасибо.» Слова отзвучали очень тихо, почти беззвучно, но даже так это было громче любых сложных и длинных монологов о любви. Чон наконец взял в руки перчатки и с шорохом около ушей Намджуна наконец натянул их, с облегчением вздыхая и сразу после этого вцепился в плечевые суставы, грубо сливаясь в поцелуе, причмокивая, не сдерживая слюни, что тонкой струйкой стекли от уголка губ вниз.       — Можешь открывать глаза, Дьявол, — с самодовольной ухмылкой почти промурчал Хосок, расстёгивая на чужой рубашке последние пуговицы.       Ткань вновь придала уверенности, нахальства её владельцу. Тогда он чувствовал себя словно маленькая девочка перед толпой недобросовестных мужчин, но сейчас, наконец сокрыв свои шрамы от пусть не чужих, но глаз, Хоуп вернулся в прежний характер. Он снова не ребёнок перед зверем, он под защитой собственной стены.       Кима не смущал такой избыток нежности от мужчины, что был равен ему по статусу. Такой порыв был обусловлен сугубо ситуацией, и в ней он и сам растворялся безбожно. С Хоупом пропадали любые понятия религии, бога и чести. Все, что связывало их, не подходило под эти рамки, и от этого было одновременно счастливо и тяжело. Их связь не требовала оправданий и не подчинялась правилам. Она была чем-то большим — безымянным, неизведанным, но пугающе настоящим.       Он чуть сильнее сжимает глаза, когда тот целует его веки. Это прикосновение словно оставляет след, обжигая кожу с ласковой нежностью, которую он никак не может привыкнуть принимать. Оно пропитывается под кожу, медленно, неотвратимо, пробираясь в самое нутро, заставляя его сердце биться чаще. А затем, получив долгожданное разрешение, он наконец размыкает их, с подозрением оглядывая Хоупа, его ухмылку, которая за закрытыми веками секунду назад казалась самой теплой улыбкой из возможных. Но теперь в ней скользит нечто другое — оттенок вызова, провокации, будто бы он знает, как сильно расшатывает стены, которые Ким так старательно строил.       — Многое себе позволяешь. — Ким чуть щурится, голос звучит низко, почти срывается на бархатистый шепот. Он поднимается с колен, неспешно, с достоинством, как хищник, смакуя напряжение в воздухе. Его движения не терпят суеты, в них есть уверенность, но и доля осторожности, словно он пробует воду перед тем, как полностью в нее погрузиться. Он проводит ладонью по волосам Хоупа, пальцы медленно зарываются в шелковистые пряди, смыкаясь в легком, не давящем хвате. Не для боли, а чтобы прочувствовать их скольжение, впитать этот момент — не кожу, не дыхание, а текстуру его волос, как память, которая не сотрется.       Он наклоняется, заставляя смотреть его в свои глаза. В них что-то непрочитанное, нераскрытое, что-то, что ждет своего часа, чтобы вырваться наружу. Глубина, от которой может закружиться голова. Бездонная, пугающая и затягивающая, как омут. Как медленный водоворот, в который достаточно ступить ногой, и он уже не выпустит.              — Но мне нравится, — выдыхает он, и в голосе звучит больше, чем просто признание. Это позволение, это принятие, это что-то между обещанием и угрозой. Между ними искрит напряжение, будто они держат между собой натянутую струну, которую достаточно дернуть, чтобы она зазвенела.       Он в мгновение целует его в губы, жадно, но коротко, словно пробует терпение на прочность. Губы прижимаются плотно, но не настолько, чтобы полностью слиться. Это не завершение — это только начало, легкий намек на то, что может быть дальше. Отстраняется, выравниваясь, но не уходит далеко. Между ними все еще остается расстояние, но оно заполнено чем-то невидимым, чем-то, что удерживает их на грани.       Ким не уверен, кто первым переступит эту черту, но он чувствует, как внутри него что-то трещит по швам. Как Хоуп расшатывает его, пробираясь вглубь без лишних вопросов, без стука, будто имеет на это полное право.              — На этом остановимся? — Вопрос скорее издевка. Возбуждение Хоупа снова никуда не пропало, что для самого Намджуна было каким-то удивительным открытием. Он наблюдает за ним, ловит каждое изменение в выражении лица, каждый жест, и будто заранее знает ответ, который его ждет. Заранее знает то, что ждет их обоих.       И снова ощущение власти над собой. Мужчина уже от части привык к этому, ему нравится это, до дрожи нравится, до сердечек в глазах, словно в самых популярных мультиках. Слов не находилось, ресторатор не знал, что ему следует делать дальше, но оставить всё так, как есть сейчас не позволяла даже совесть. Но выше совести было нахальство — подлое, которое Хосок себе позволял не так часто, как хотелось бы. Жизнь его научила, что совершение желанных ему действий никак не вяжется с устоями, заведёнными в этом мире. И рядом с Джуном было такое же ощущение — стоит двинуться, отклониться не туда, куда сам, даже если неосознанно, намекнул Намджун и весь карточный домик, так осторожно выстроенный, осыплется в миг и карты исчезнут в бездне невозвратных неудач. Вопреки всему, как бы они оба не старались соблюдать мнимые рамки, каждый раз они нарушались и оба для себя узнавали, что здесь, за закрытыми дверьми, где у стен нет ушей они могут вести себя так, как им вздумается.       — Сначала говоришь, что нравится, потом задаёшь глупые вопросы, — Хоуп поднимается с пола и вальяжно проходит к откинутым штанам, выуживая из них сигареты с зажигалкой и закуривая. — Не думал я, что господин Ким Намджун, наследник огромной строительной компании может быть настолько недалёким, — Чон продолжает гнуть свою палку, оттопыривая бедро.       Страх получить отказ из-за излишнего непозволительного хамства смешивался со взглядом на ситуацию с точки зрения Намджуна. Если тот слишком горд, то он запросто клюнет и это заставит возможно даже истязать манерное тело, хотя может и отказаться, если его эго будет этим задето, но если его чувства выше его собственных порочных черт, то продолжение будет. Как бы долго Хосок не жил среди людей, наблюдал за ними, считывая каждое их слово, движение, эмоцию, мельчайшее подрагивание губ и глаз, весь этот навык был заточен сугубо под работу. В близких межличностных отношениях Хосок был очень неумел, поэтому и сейчас его собственное поведение отрезвляло, стараясь как можно быстрее предугадать все варианты развития событий и то, как стоит поступать в каждом из этих вариантов. Но насколько это было возможно, если ресторатор сейчас думал членом? Шаг в бездну неизвестности, где даже душа вырывается из тела, оставаясь в подвешенном состоянии, будто готовая упасть во тьму даже если под ногой её владельца появится платформа.       За долгие годы Хосок слишком привык к тому, что сзади него всегда кто-то есть, будь то отец, Чимин, коллеги и наконец Мин, за Хосока всегда кто-то был готов постоять, придержать, избавить от обречённого падения спиной на ножи. Сейчас Хоуп был в поле один. Но ведь один в поле не воин, так? Так значит может он воюет не против врага, а против собрата, который так же, как и остальные готов протянуть руку в ответственный момент? В любом случае сейчас всё зависело от другого человека — того, кто по-прежнему стоит почти одетый, стеснённый крепким стояком в штанах, но по-прежнему не давающий волю как будто бы даже себе.       Киму не нравится, что его карты играют против него. Что чёртов контроль снова ускользает, словно вода, просачивающаяся сквозь пальцы, оставляя лишь иллюзию обладания. Внутри вновь зарождается напряжение, вязкое и плотное, как густой туман перед грозой. Ему нужно было другое развитие событий. Другая реакция. Иная реплика, которая позволила бы углубиться в эту игру, зайти дальше, чем они осмеливались прежде. Намджун был к этому готов. Но Хоуп либо не хотел, либо подчинялся своей натуре — неуступчивой, вызывающей. Та, с которой Киму придётся считаться, если он хочет видеть его рядом не только сейчас, но и в будущем.       Тяжёлый взгляд цепляется за фигуру Хоупа, изучает его плавные, неторопливые движения. То, как он подкуривает сигарету, тоже не ускользает от внимания. Ким хмыкает и выпрямляется, вновь становясь воплощением самоконтроля. Его осанка — напряжённый лук, тетива которого готова сорваться в любой момент. В глазах отражается смесь раздражения и непонимания, тишина в комнате становится слишком густой, слишком чужой после недавнего дыхания, стонов и полуразмытых границ.       — Ходишь по лезвию, — голос Кима звучит низко, в нём ощущается скрытая угроза, едва уловимая, но неотвратимая. Он прячет руки в карманы, язык натыкается на нёбо, оставляя вязкий привкус недосказанности. Намджун внутренне удивляется самому себе: он знал, что Хоуп не тот, кто позволит легко взять желаемое. Знал, что он будет пробовать, проверять, провоцировать. Но всё же Ким позволил себе на мгновение поверить, что этот раз — иной. Что после всего между ними появится нечто большее, незамутнённое азартом и инстинктами.       Он делает шаг вперёд. Не чтобы прикоснуться, а чтобы нависнуть, приблизиться настолько, чтобы дыхание касалось кожи Хоупа, оставляя лёгкий, почти невесомый след. Дым сигареты заполняет пространство между ними, вязкий, терпкий, будто сама напряжённость их разговора. Намджун не сводит глаз с Хоупа, ловит каждую деталь — как тот затягивается, как выдыхает дым, как лениво двигается его рука с сигаретой. Спокойствие, которое слишком показное. Слишком нарочитое.              — Ты ведь сам знаешь, что сказал не то. — Слова звучат ровно, но в них есть что-то настороженное, словно предупреждение перед бурей. Его челюсть напрягается, вены на руках проступают сильнее, когда он замечает, с какой легкостью Хоуп балансирует на грани, будто нарочно размывая ту линию, за которую он ещё не готов шагнуть.       В конце концов, Намджун дал ему больше, чем тот даже просил. И что получает в ответ? Сомнение? Усмешка скользит по губам Кима, прежде чем он качает головой, пряча раздражение глубже под бронёй контроля. Он делает вдох, медленный, размеренный, словно пробует удержать равновесие на канате, натянутом над пропастью.       — Если это твой способ развлечения, ты выбрал не того человека. — Слова падают тяжело, отдают металлом, словно скрытым лезвием. Намджун не повышает голос, но в нём звучит окончательность. Не угроза — предупреждение. Чёткий, недвусмысленный сигнал: ему не нравится эта игра, если в ней он — единственный, кто готов идти до конца.       От того, как показывал себя Намджун, получив дерзость в ответ на вопрос напряглись даже фотоны света, льющиеся от луны за преградой панорамного окна. Но вокруг Чона царило мирное спокойствие, окрашенное пресловутым азартом, которому Хосок всегда так легко поддавался вне зависимости от обстоятельств, это можно было отметить ещё в бильярде, когда ресторатор пантерой ходил вокруг стола, полностью отдаваясь в игру.       То, как поставил себя перед Хоупом мужчина напротив ни чуть его не волновало, наоборот только раззадоривало. Что он скажет? Как поступит? Может вообще вцепится пальцами в горло? Ресторатор сейчас беззащитнее чем когда-либо, поза абсолютно расслабленная, в некотором роде Хоуп... Неосознанно доверяет Намджуну и знает, что тот не станет поступать подло или опрометчиво.       Чон усмехается, отвернув голову, но тут же поворачивает её обратно, смотря в глаза на этот раз уже не с вызовом, а некоторой нежностью, может даже детской радостью.       — Зато теперь ты знаешь почему я предпочитаю не пить крепкий алкоголь, тем более в такой соблазнительной и близкой компании, — Хоуп как будто пытался сдержать улыбку, но это было настолько неумело, что выходила коротенькая ехидная ухмылка. — Уж не серчай на меня. Да и разве есть какой-то определённый кодекс, которому нужно следовать в светском диалоге? — слова звучали очень плавно, будто романс на скрипке. Одна ладонь Хосока вновь, как и тогда, когда они стояли так близко друг к другу, легла на талию. — Если есть, может просветишь меня? А то куда уж мне, простому смертному, до Вас, господин Ким, — и снова кокетство, обрамлённое сигаретным дымом.       Не смотря на настроение Кима, ресторатору удавалось держать голову холодной, отстранённой от чужих эмоций, в угоду собственным действиям. Дабы сгладить ледяные пики, медленно точившиеся в разуме Намджуна, опаляющие лучи нежности постарались скользнуть непосредственно по основанию. Чон поймал себя на мысли, что ведёт себя слишком уж распущенно, как не позволял себе ранее рядом с тем, чья жизнь вскоре будет им же и похоронена. Нужно ли давать себе возможность вести себя так, как хочется, как привычно? Не нужно ли сдерживать себя, строить из себя то, чего желает увидеть Намджун, чтобы не вызывать с собой негативных ассоциаций для идеального стечения обстоятельств для плана?       Киму не нравится такая детская непосредственность Хоупа. Не то чтобы он не привык к людям, которые бросаются словами, не думая о последствиях. Он видел их сотни, возможно, даже тысячи. Но в этот раз все было иначе. В этот раз это был Хоуп. И то, что он позволял себе говорить подобные вещи, не испытывая ни капли сожаления, не задумываясь о том, как они засядут в чужой голове, оставят после себя долгий, мучительный осадок — это злило. Или, что было гораздо хуже, расстраивало.       Пожалуй, если бы все это сказал кто-то другой, Ким бы даже не задумался. Просто пропустил мимо ушей, как гулкую музыку в баре, как шум машин за окном, как бесконечный поток бессмысленных слов, который он слышал ежедневно. Но это был Хоуп. И почему-то его голос звучал в разы громче всего этого шума, просачиваясь в его мысли, оставляя следы, словно песок на мокрой коже после долгого дня на берегу.       Намджун задерживает на нем взгляд чуть дольше, чем стоило бы. Находит в нем признаки опьянения, но совсем не те, что ожидал. Хоуп не шатается, не выглядит потерянным. Нет, его пьяность не в движениях — она в блеске глаз, в голосе, ставшем чуть мягче, в словах, которым вдруг не хватает обычной сдержанности. В том, как он, не задумываясь, произносит что-то слишком резкое, будто не боится оставить след, как будто ему неважно, запомнит ли это Ким завтра. И Ким понимает, что раздражается не столько от этих слов, сколько от того, что они находят отклик внутри.       Он знает, что должен быть разумнее. Что не может позволить Хоупу так просто проникать в его мысли, не может допустить, чтобы этот человек оставлял в его памяти следы — значимые, тяжелые. Он должен сохранять бастионы. Должен защищаться. Но когда Хоуп вновь смотрит на него, он не может не отметить, насколько тот уверен. Насколько расслаблен в своем кокетстве, в этой ленивой насмешке, которая в другом случае показалась бы Киму грубой игрой.       Разумеется. Конечно же, Хоуп способен на это даже в таком состоянии. Бросать слова с легкостью, с оттенком насмешки, будто невесомыми перьями, и смотреть, как они падают, словно это всего лишь игра. Намджун усмехается — коротко, почти про себя, вытаскивает руки из карманов и, чуть склонив голову набок, тихо произносит:              — Ложись спать. День у тебя был тяжелый. — Намджун укладывает обе ладони на талию мужчины и выдыхает тихо, выискивая в чужих глазах немой ответ на такой же его вопрос. Он не знает, чего хотел бы сейчас больше – его согласия, или же сражения.       Для Хосока всё происходящее было довольно романтичным, хотя от части его волновало поведение Намджуна, а именно его к Хоупу отношение... И в этом был не только хладнокровный расчёт, мол, если он будет относиться хуже, то Сокджин и Чонгук будут не в восторге. В этом волнении было нечто иное, более глубокое, оно цеплялось словно наточенные коготки за верхние слои кожи, весьма болезненно оттягивая. Ресторатору лично не хотелось терять расположение Намджуна. Возможно из-за того, что он боялся той стороны Кима, что видел тогда, в офисе, когда парнишка чуть в обморок не упал от страха, хотя может ли это быть что-то действительно более сокровенное?       — То, что он был тяжёлым, это уж точно, — мужчина усмехается даже с некоторой грустью, чуть ли не котёнком мурлыча от рук на талии. Хоуп не совсем вовремя отвлекается на догорающую сигарету и необычно её тушит — растирает у основания, постепенно поднимаясь выше и тем самым тлеющий кончик отваливается, совсем незаметно опаляя ковролин, после чего туда же летит и фильтр. — Спасибо тебе большое, что был сегодня рядом, — ресторатор подступает ближе буквально на пол шага и практически всем телом прижимается к Киму, кладя ухо на плечо и утыкаясь переносицей в тёплую ароматную шею. — Может останешься хотя бы на минут двадцать? Поболтаем, а то вроде стоим обнимаемся, а мало что друг о друге знаем, — негромко спрашивает Хосок, приподнимая руки, ближе к подмышкам, благодаря чему обнимать Джуна было чуть удобнее. Но ответ, к сожалению, последовал отрицательный, хоть и более чем логичный. Ресторатору не оставалось ничего кроме того, чтобы смириться и, насладившись последними мгновениями ощущения чужого тепла, отстранился.       Ким наслаждается, наконец, таким нежным Хоупом в собственных руках. Теплый, доверчивый, он льнет к его шее, словно боясь, что тот исчезнет, что эта близость — лишь сон, который можно спугнуть неловким движением. Дыхание Хоупа горячее, почти щекочущее, оставляет влажный след на его коже, и от этого по позвоночнику пробегает странное, сладковатое тепло. Оно разливается по телу, как медленно тающий лед, заполняя пустоты, о которых он даже не знал. Ким запускает левую руку в его волосы, осторожно оттягивает их не для того, чтобы причинить боль, а чтобы прочувствовать эту мягкость, прочувствовать его. Шелковистые пряди струятся между пальцами, задерживаясь на кончиках, и Ким ненасытно жаден до этого ощущения. Он хочет запомнить это прикосновение, запечатлеть его, сделать частью себя. Запах шампуня — тонкий, чистый, с едва уловимой горчинкой — остается на подушечках пальцев, и Ким ловит себя на мысли, что хочет унести его с собой. Хочет, чтобы этот запах сопровождал его даже тогда, когда они окажутся на разных концах Сеула, когда в комнате будет тихо, а на подушке останется лишь воображаемый след чужого тепла.       — Не могу, — шепчет мужчины, голос его смягчился, будто остался в полудреме, растворенный в ночном воздухе. — Принцесса ждала этот выходной, но была согласна поделиться мной с тобой. Ким и сам не знает, почему эти слова цепляют его за живое. Почему в груди что-то сжимается, как от внезапного сквозняка, проникающего под одежду. Будто признаваться в этом было чем-то уж слишком сокровенным, интимным. Сокровеннее, чем их встречи сейчас, чем касания, чем то, как пальцы Хоупа лениво чертят что-то на его запястье, будто он хочет оставить там невидимый знак.       Проводы не были слишком долгими, хотя непонятная для самого Чона тоска в глазах была ярче, чем отражающиеся от светильников блики в глазах. Хоуп, провожая, не стал обременять себя тем, чтобы одеться — трусы были грязными от предэякулята, а даже минимальные загрязнения были для Хосока поводом брезговать от собственных жидкостных выделений, а само тело вспотело, футболку, что могла бы успешно прикрыть все сокровенные места, надевать не хотелось.       После ухода Намджуна стало непривычно тихо. Не было слышно дыхания или сердцебиения, под которое нужно было бы подстраиваться. Обычно с таким ощущением пустоты Хоуп сталкивался, когда сзади не было Мина, но вот его нет уже довольно давно и в некоторой степени Джун заменил телохранителя — пусть и шаткий, но хотя бы какой-то островок безопасности, за который хотелось держаться. Последовали необходимые процедуры — стирка трусов в раковине и вывешивание их на батарею, затем длительный душ и только после — кровать. Хоуп даже не стал лишний раз брать в руки телефон — наверняка там были гневные сообщения от сестры с вопросами по поводу присутствия Кима около палаты, где лежит больной отец, и рядовые отчёты о закрытии смен в ресторанах. Да и сил особо не было — после горячего душа хотелось только спать.       Ким уезжает домой со стойким чувством тепла. Этот день прошел так, как должен был пройти, и сейчас, возвращаясь в ночной Сеул, он несет это чувство с собой. Оно скрывается за привычной маской, за поднятым воротником пальто, за шумом шин по мокрому асфальту. Оно прячется за эмоциональной стеной, за невидимыми барьерами, которые он так тщательно воздвигал годами. Он привозит это чувство домой так же, как привозит букеты, словно пытаясь замаскировать его среди цветов, среди запахов, среди привычного порядка вещей, который давно уже кажется ему ненастоящим.       Утро для Хосока было немного мерзким, как минимум из-за неприятного ощущения во рту даже не смотря на вычищенные вечером зубы. Одежда, звонок Мину и покинутый номер. Нужно было заехать домой и переодеться, прежде чем продолжать объезжать рестораны и подписывать макулатуру с отчётами. Вновь размеренная спокойная жизнь, скрашиваемая редкими улыбками персоналу в ресторанах. Пейзаж за окнами автомобиля и ресторанов был всё тем же — размытым, нечётким, но вызубренным наизусть. Ничего нового, ничего интересного, разве что пара новых высоток по дороге к одному из заведений. Странно, ведь раньше Хоуп не обращал внимания на то, насколько это скучно, раньше ресторатор в целом не обращал внимания на мир софитов и лицемерных признаний в верности, ему никогда не было до всего этого, теперь же — что-то изменилось и всему виной был Ким Намджун — человек, что стал причиной сомнений, смятения и вынужденной притязательности к окружающему и окружению. Мин явно замечал это, в особенности, когда Чон оставался наедине с собой и особенно часто вздыхал, потирая уставшие глаза, но не смел говорить об этом — господину не понравится. Со Ину был убеждён с том, что одна из самых отвратительных моделей поведения по мнению его хозяина — это жалость. Поэтому как бы не хотелось, нужно было продолжать держать спину ровно, голову прямо — так, как его воспитали.       — Чон, блядь, Хосок, может ты наконец объяснишь, что тот чёрт ебучий делал в больнице? — гневный голос сестры был словно пролитая на уши исцеляющая смесь. — И какого чёрта ты так долго не отвечал?       — Открывай двери, сестрёнка, — со смешком в голосе отвечал Хоуп.       Вопросы были не только у Дживу, но и у матери их обоих, которой, разумеется, обо всём было известно, да даже муж Дживу от части был заинтересован в ответах на томительные вопросы, которыми его жена беспощадно сверлила мозг последние полтора дня, не давая даже спать без парочки озлобленных слов. Ресторатор не удивился, что его мать обеспокоенно выплыла из-за сестры, кидаясь на сына и крепко его обнимая, тут же начиная извиняться за то, что они не отпраздновали день рождения, говорить о том, как внезапно слёг отец и как же это всё ужасно. Женщина цеплялась за одежду Хоупа крепче, чем тонущий за спасательный круг, что не могло не растрогать младшего Чона, хотя на лицо он сохранял выдержку, не давая матери даже на мгновение усомниться в силе духа.       Диалог предстоял долгий. Хоуп постарался рассказать всё как можно подробнее, но без устрашающих слов по типу "полиции", "тюрьмы" или "смерти" — мать может воспринять слишком близко к сердцу, хотя, когда они с Дживу остались наедине, блеснула вся правда в чистейшем её виде, включая ныне смешанные чувства по поводу Намджуна.       — У тебя всё с головой хорошо? Что значит "тебе с ним спокойно"? — сестра выглядела слишком серьёзной, что крайне не нравилось Хоупу. — Этот человек стал причиной всех твоих бед. Он стал причиной бед нашей семьи. И даже если ты скажешь, что он стал наоборот спасением нашей семьи, ведь если бы не он, мы бы оставались в Кванджу — так вот нет. Я и сама смогла забраться достаточно высоко в своей карьере без твоей помощи, в целом как и ты, конечно, но это не отменяет того факта, что, если бы не этот надменный ублюдок, ты сейчас был бы намного счастливее.       В словах Дживу была горькая, вязкая, застревающая удушающим комом в горле и шпилем под грудью правда, с который ресторатор крайне не хотел мириться. Намджун — страшный человек, рядом с которым понятие спокойствия отторгалось, как магнит с той же полярностью. Хосок очень хотел бы возразить, сказать, что Джун таким был только лишь в детстве и юношестве, но случаи Чонгука и Сокджина беспристрастно доказывали обратное, заставляя сжимать кулаки, хмуриться, жмуриться и молча уходить спать в нежелании более вести разрушительный разговор.        * * *       Иметь тайны против семьи не грешно. Грешно не сознаваться самому себе в предательстве.       Ким сидит в машине чуть дольше, чем нужно. Не выключает двигатель, просто смотрит на темные окна дома. Как долго он еще сможет балансировать на этой грани, прежде чем она начнет рушиться под его ногами? Обязательства перед семьей касались не только Донын и Джихен. Они были повсюду, вплетены в его жизнь, как нити в ткань, из которой он не мог вырваться. Они проявлялись в каждом взгляде Тэяна, в его улыбке, в его молчании, которое било сильнее, чем любые слова.       Тэян напрягает его. Не потому, что он делает что-то явное, а потому, что он слишком спокоен. Слишком уверен в том, что рано или поздно всё вскроется. И Ким знает — он прав. Однажды баланс нарушится. И он не хотел бы видеть Тэяна в рядах своих подчиненных, потому что чувствовал опасность. Потому что вместе с этой опасностью он чувствовал вину. Глубокую, тяжелую, гложущую.       Обязательства.       Такое простое слово, но в его жизни оно было пропитано привкусом поражения. Он с детства был окружен обязательствами, которыми не мог соответствовать. Сначала — быть хорошим сыном, затем любить отца, что тот выставлял чуть ли не на уровне закона. Затем — быть хорошим студентом, хорошим человеком. Это вышло наполовину. Потом — быть хорошим мужем и отцом. Здесь он провалился окончательно. Что ему делать с этим? Зачем Донын муж, который изменяет ей? Зачем Джихен отец, который не может быть рядом в важные моменты?       Тэяну он давно проиграл. Но если бы можно было повернуть время вспять, если бы был шанс стереть ошибки, он бы не стал уличать Сунга в измене. Не стал бы так вспыхивать, не дал бы гневу ослепить его, как пламя, жадное до кислорода. Он бы сделал все иначе. Но время не прощает. И теперь ему остается только жить с тем, что он сделал.       Джун закрывает глаза, глубоко вдыхает. В машине пахнет Хоупом. Его шампунем.       Его теплом. * * *       Время бесконечно шло вперед. Жаль только за этим временем нельзя было никак остановиться, чтобы вспомнить о Хоупе, задаться вопросом, как он вообще сейчас, где? На руку играло присутствие Мина в жизни ресторатора. Мин выглядел пусть и не профессионалом, но человеком надежным, знающим свое дело и безукоризненно его выполняющим.       — Ты чертов кретин, — Юнги хмыкает, закуривая сигарету, когда они останавливаются у входа в церковь. Запах табака смешивается с сыростью каменных стен, с тонким ароматом ладана, доносящимся изнутри. Воздух прохладный, пахнет дождем, который недавно прошел, оставив на асфальте неровные лужи, отражающие мутное серое небо.              — Не богохульствуй, — Намджун усмехается тихо и оглядывается назад. Там Донын вместе с Джихен с неподдельным интересом разглядывают совсем недавно родившуюся девочку, что покоится в руках Мин Юнджин — жены Юнги. Девочка совсем крошечная, ее крошечные пальцы сжимают ткань пеленки, а глаза едва приоткрыты, как будто она еще не совсем уверена, что этот мир стоит ее внимания.              — В чем была проблема поехать в церковь на Ханнаме? — Вздернув бровь, задает вопрос мужчина и выпускает облако дыма из своих легких. Оно медленно поднимается, растворяясь в утреннем воздухе.              — Я ничего не имею против Ханнама, но здесь я бываю чаще, и хотел бы пройти этот ритуал здесь, — Намджун пожимает плечами. Он смотрит на тяжелые двери храма, на старые резные узоры, на потемневшие от времени изображения святых. Здесь он чувствует себя ближе к тому, что не поддается логике, но вплетается в его жизнь тонкими нитями.       Когда начинается крещение, внутри храма становится особенно тихо. Лишь шепот молитв, редкое потрескивание свечей и легкое дыхание собравшихся. Намджун стоит рядом, наблюдая, как священник опускает крошечное тельце в воду. Девочка едва шевелится, не плачет, лишь чуть морщит лоб, словно чувствует значимость происходящего. В этот момент что-то проникает внутрь Намджуна — что-то невидимое, но ощутимое, как легкий электрический разряд, проходящий по коже. В тело проникают нити Бога, а узы связывают его жизнь с еще одним ребенком. Не своим, но важным.       Вода стекает с ее волос, капает на белую ткань, оставляя темные пятна. Намджун смотрит на нее и чувствует странную смесь ответственности и тревоги. Это не просто формальность, не просто традиция. Теперь он часть ее жизни. Он дал обещание. И обещания — вещь тяжелая, особенно для него, особенно сейчас. После окончания церемонии, когда они выходят на улицу, воздух кажется другим. Свежим, живым, чуть более наполненным смыслом. Намджун закатывает рукава пиджака, оглядывается на Юнги. Тот молчит, прикуривает новую сигарету, затягивается и внимательно смотрит на него.              — Чувствуешь себя святым? — наконец спрашивает он, скептически выгнув бровь.              Намджун качает головой, прикрывая глаза от солнца, что неожиданно выглянуло из-за облаков.              — Нет. Чувствую себя человеком, на которого только что легло еще одно обязательство.              Юнги усмехается, выпускает дым в сторону и чуть пожимает плечами.              — Добро пожаловать в клуб.       Они стоят так еще какое-то время, никуда не торопясь. Намджун ловит себя на мысли, что в этот момент его не гложет чувство вины. Не мучает страх. Он просто здесь. С Юнги, с семьей, с этим маленьким человечком, который теперь будет частью его жизни.       Возможно, впервые за долгое время он чувствует себя не таким потерянным. * * *       Сквозь тяжёлые рабочие будни ресторатор отправлял Намджуну сообщения и собственные фотографии. Сам Хоуп не до конца понимал зачем это делал, но каждый раз как он получал ответные сообщения, пусть и сдержанные, слякоть в сердце будто сходила на нет, окончательно превращалась в воду, утекающую и забирающую с собой всю тоску. Ресторатора это очень пугало, но взять в руки он себя не мог — продолжал фотографироваться и радоваться каждому сообщению Кима практическим в тот же момент, как это сообщение поступало.       На сообщения, пришедшие от Хоупа в выходной день, Намджун старался отвечать сразу. Он не задумывался долго над ответами, просто коротко обозначал реакцию, но затем неизменно возвращался к этим сообщениям, перечитывая их раз за разом. Если приходило фото, он вглядывался в каждую деталь, словно хотел прочесть в изображении что-то, что Хоуп не написал словами. Если же были только слова, то они звучали в его голове, будто голос мужчины был записан в память и теперь прокручивался на повторе. И сидя в окружении семьи, Намджун все равно чувствовал себя в другом месте, в другом времени, в другой жизни.       В гостиной стоял теплый свет, пахло горячими блюдами и специями, а от разговоров витала мягкая дымка уюта. Юнги сидел рядом, небрежно потягивая вино, его жена держала на руках малышку, а Джихен, притихшая после насыщенного дня, изредка зевала, но все еще цеплялась за отца взглядом. Все было идеально. В такие моменты Намджун чувствовал, что он на своем месте, что жизнь идет так, как должна. Но затем приходило то самое едкое чувство тоски, заставляющее его подняться из-за стола, пройтись по коридору и выйти на террасу.       Холодный воздух хлестнул по щекам, когда он вышел на улицу. Намджун закурил, чувствуя, как дым мягко растекается по легким, а пальцы порывисто листают экран телефона. Сообщений не было. Но он все равно смотрел, надеясь увидеть новое уведомление, будто Хоуп мог почувствовать его мысли на расстоянии. Почему-то в этот раз его зацепила странная деталь: он задумался, как Хоуп набирает текст в перчатках. Тонкие ли они? Или он снимает одну, чтобы печатать пальцами? Этот абсурдный вопрос задержался в голове дольше, чем следовало, и от этого на губах заиграла скупая улыбка.       Через несколько дней они встречаются в ресторане. Их разговор был неспешным, почти деловым, но в этом спокойствии сквозило что-то еще. Намджун слушал, кивал, уточнял детали, но его внимание сосредоточено было больше на том, как двигаются губы Хоупа, как тот едва заметно касается пальцами края чашки. Внутри поселилось странное чувство: легкая тяжесть, почти сожаление. Он не хотел уезжать, но обязательства требовали его присутствия в другом городе, даже стране, и ближайшую неделю встречи были невозможны.       Слова об отпуске несколько огорчили ресторатора, и он снова этому неприятно удивился — откуда огорчение? Почему Хосоку это небезразлично? Вероятно, потому, что Чону слишком нравится знание и возможность того, что он в любой момент можно удовлетворить появившуюся не так давно и так внезапно потребность в прикосновениях, поцелуях. Так что без задней мысли Чон вновь отдавался в ощущения, в чувства, не отдавая себе отчёта о том, что такие действия могут быть фатальны.       Намджун заметил, что Хоуп сидит чуть ближе, чем следовало бы для делового разговора. Между ними не было слов о том, что значило их молчаливое притяжение, но оно ощущалось в каждом взгляде, в каждом коротком движении. В какой-то момент Намджун протянул руку и почувствовал, как тот отвечает на прикосновение. Их пальцы сомкнулись на несколько секунд, а затем он притянул его ближе, позволяя ему устроиться у себя на коленях. Тепло чужого тела было ощутимо даже сквозь ткань одежды, дыхание касалось шеи, а время будто замедлилось.       Он чувствовал его вес, мягкость кожи под пальцами, легкий аромат парфюма, смешанный с чем-то родным, едва уловимым. В этой близости было больше, чем желание — это было про необходимость, про момент, который они позволяли себе украсть у реальности. Намджун провел ладонью по спине Хоупа, ощущая, как мышцы расслабляются под его прикосновением, запоминая тепло, которое скоро останется лишь воспоминанием на неделю.       Когда встреча подошла к концу, он не спешил отпускать его. Тишина между ними больше не была неловкой, она была насыщенной, густой, как воздух перед грозой. Он знал, что уедет, но также знал, что по возвращении Хоуп все равно будет рядом. И это почему-то давало странное, не совсем объяснимое спокойствие.       Утро перед отъездом начиналось как любое другое — с тихих шагов по дому, запаха кофе, ленивого пробуждения. Но в воздухе витало особое чувство: ожидание, нетерпение, легкий хаос сборов. Намджун прислонился к дверному косяку, наблюдая, как Донын склонилась над чемоданом, пересчитывая одежду, а Джихен сидела рядом на полу, увлеченно играя с плюшевой черепашкой, которую намеревалась взять с собой.              — Ты уже положила её в рюкзак, — с улыбкой напомнил он, присаживаясь рядом с дочерью.              Джихен нахмурилась, крепче прижимая игрушку к себе.              — А вдруг она захочет сидеть со мной в самолёте?              — Тогда ей, наверное, нужен отдельный билет, — подыграл он, и Донын тихо засмеялась, взглянув на него через плечо.       Им предстоял долгий перелет, но в этом была своя прелесть. Они проведут время вместе, без отвлекающих звонков и рабочих встреч. Только трое. Намджун ждал этого момента, но вместе с тем ощущал тень тоски — потому что оставлял что-то важное позади.       Когда они добрались до аэропорта, в зале вылета царила привычная суета. Джихен прижалась к его боку, сонно зевнув, пока Донын проверяла посадочные талоны. Намджун позволил себе короткую передышку, глядя на людей вокруг. Кто-то мчался к выходу на посадку, кто-то обнимался на прощание, а кто-то, как они, готовился к небольшому побегу от повседневности.       Самолет взлетел мягко, и вскоре они уже плыли над облаками. Джихен устроилась между ними, прикрыв глаза, но сквозь сон все равно сжимала его руку. Намджун накрыл её ладонь своей, чувствуя, как внутри постепенно расплетаются узлы напряжения.       Когда они вышли из самолета, их окутало плотное тепло тропического воздуха, пропитанного солью и влагой. До виллы нужно было добираться на лодке, и пока волны мягко покачивали судно, Намджун смотрел вдаль, где горизонт размывался между небом и океаном. Джихен восхищенно прижималась к борту, разглядывая воду, а Донын перевела взгляд на мужа.              — Ты улыбаешься.              Он провел рукой по лицу, чуть смущенно, хотя и сам этого не заметил.              — Видимо, я правда ждал этого.       «Атолл Ваадху» встречал их мерцающей гладью воды, сквозь которую в ночи будут светиться крошечные огоньки фитопланктона. Они сошли на деревянный пирс, теплый от солнца, и направились к вилле, утопающей в зелени. Деревянный домик стоял прямо у кромки воды, с террасой, выходящей на бескрайний океан. Внутри пахло свежестью, деревом и легким ароматом цветов. Они бросили вещи, и, прежде чем кто-то из них заговорил, Джихен уже выбежала на веранду, раскинув руки.              — Смотрите! Солнце садится!              Донын с улыбкой подошла к ней, а Намджун остановился на пороге, оглядываясь. Этот момент был слишком красив, слишком настоящий.       Он сделал пару шагов, обнял жену за плечи, прижал дочь к себе, ощущая, как её пальцы вцепляются в его рубашку. Джихен тихонько фыркнула, но не вырывалась. Тепло ладоней, запах морского бриза, тихий плеск волн — все смешалось в единый, идеальный миг. Намджун закрыл глаза, вдыхая воздух полной грудью. Сейчас у него было все. * * *       Тэян видел недоверие дяди. Оно жило в его взгляде, в коротких фразах, в едва уловимом напряжении, когда их взгляды пересекались дольше, чем того требовал обычный разговор. Оно было в том, как его будто случайно обходили стороной в коридорах, как важные обсуждения стихали, стоило ему приблизиться, как папки с документами захлопывались раньше, чем он успевал заглянуть внутрь. Он не был идиотом и прекрасно понимал — его держали на расстоянии. Но он не злился. Не протестовал. Он ждал.       Он знал, что страх — это признак признания угрозы. А если его боялись, значит, он был чем-то большим, чем просто племянником, которому любезно позволили устроиться в компанию. Его роль еще предстояло раскрыть, но он знал, что она будет весомой. Пока же он мирился с ситуацией, как змей, который умеет затаиваться в высокой траве, терпеливо дожидаясь момента для броска.       Сообщение пришло неожиданно. Его телефон вибрировал в кармане, и когда он достал его, экран мигнул уведомлением от анонима. Клуб ненависти к его дяде. Он позволил себе усмехнуться, представляя себе, что это за сборище. Неудивительно, что таких нашлось бы немало. Вереница людей, которым тот сломал судьбу, отнял работу, уничтожил достоинство. Возможно, кто-то пришел бы даже не ради мести, а ради справедливости. Но Тэян не верил в справедливость, как не верил в свет без тени. Он не собирался становиться частью толпы, слепо движущейся за эмоциями. Это было бы глупо. Это было бы грязью. А он никогда не станет грязью, чтобы поглотить её. Он будет действовать иначе.       Именно поэтому он нашел Хоупа. Без обиняков, без ложной осторожности. Он знал, кто этот человек. И знал, что ему нужно. Тэян не тратил времени на пустые слова. Он сбросил ему на почту собранные материалы — статьи о буллинге, старые газетные вырезки, фотографии синяков и ссадин, которые делали на пленку бывшие дружки Намджуна. Это было прошлое, зарытое глубже, чем могло показаться. Но у прошлого есть дурная привычка всплывать в самый неподходящий момент.       Он предложил ему встретиться. Только они двое. В храме.       Четверг выдался теплым, несмотря на промозглые утренние часы. Когда Тэян вошел внутрь, храм встретил его тихим светом свечей, запахом воска и тяжелым, почти осязаемым воздухом, напитанным молитвами. Здесь всегда было прохладно, но холод шел не от камня — он жил в стенах, в голосах, в тенях, скользящих по резным колоннам. Он выбрал третью с конца скамью, не спеша сел, расслабленно откинувшись на спинку. Пение лилось мягкими переливами, заполняя пространство, и его горло сжалось от едва заметного, глубинного раздражения.       Песнопения вызывали в нем странное отторжение, глухое, подсознательное. Возможно, дело было в их стерильности, в их вечном призыве к покаянию, в их незримом обещании искупления, в которое он никогда не верил. Вокруг него люди склоняли головы, кто-то крестился, кто-то лишь бездумно водил взглядом по фрескам, будто ища что-то внутри узоров, плетущихся по потолку. Ему было плевать. Он ждал.       Он чувствовал, как воздух медленно движется в храме, как сквозняк пробирается сквозь арки, неслышный, но осязаемый. Он чувствовал запах горящего ладана, пыльных страниц молитвенников, пропитанных чужими касаниями, он слышал, как кто-то шепчет слова молитвы, почти неразличимо, с хрипотцой. Он видел, как свет пробивается сквозь узкие окна, разрезая пол светлыми полосами, и как в них кружится невесомая пыль, медленно опускаясь обратно в вечность.       Но главного он пока не видел. Тэян не двигался, но каждая клетка его тела была натянута, как струна. В ожидании, в предчувствии, в напряжении. Он не знал, что принесет эта встреча.        * * *       Дни не тянулись слишком долго — не смотря на всю ту горечь от слов Дживу, которая не переваривалась, а томилась в груди, изредка соприкасаясь с окраинами и причиняя особо много боли, работа, что приносила Хосоку искреннее удовольствие, радость персонала как «Grumms», так и «Grumms’s», когда он приезжал навестить их заражала улыбкой, впоследствии улыбка с Хосока не сходила.       После уезда Кима, ресторатор вновь с головой отдался в работу — в «Grumms’s» вновь начались проблемы с полицией. Хосок уже сталкивался с этим пару лет назад, когда открыл новый клуб и по глупости перевёл туда не самый компетентный персонал, что приторговывал наркотиками и распространялся про бордельные возможности клуба чересчур часто и беззаботно, что не могло не привлечь внимание правоохранительных органов. Теперь всё хуже — под арест взяли одного из администраторов обвиняя в употреблении и распространении наркотиков. Это принесёт очень много проблем, если не найти человека, которому можно заплатить, а он находился всегда, но пока что с ним снова связывается неизвестный номер.              — Не слишком ли часто стали появляться неизвестные персоны, знающие мой номер? — с раздражением Хоуп просматривал вырезки из газет, новостные статьи, фотографии ссадин. Раньше Хосок отреагировал бы на это улыбкой, ведь компромат в коллекцию никогда не помешает, никогда не будет лишним, но теперь от улыбки не было и тени — безразличие, смешанное с лёгким, почти неощутимым отвращением. Незнакомец попросил встречу. Душой, которой Чон пользовался в процессе работы с нанятыми им людьми, он хотел отказаться и почти написал о том, что у него слишком много дел, но вовремя заработала голова и ответ последовал положительный. Получен адрес, время и дата. Поиски коррупционера откладываются на определённый срок.              По приезде в собор, Хоуп не торопился заходить. Он не знал с каким человеком ему необходимо встретиться, но в будние дни не так много народу, чтобы выделить из прихожан того, что вряд ли слишком уважительно относится к религии, раз уж решил назначить рабочую встречу в божественном святилище.              Подойдя к массивным деревянным дверям, украшенным весьма искусной резьбой, ресторатор поправил перчатки и наконец неспешно прошёл внутрь. Помещение встретило его приятным запахом ладана и светом из разноцветных величественных витражей, слегка прикрытых внушительным иконостасом. Когда-то с Намджуном они так же встречались в Мёндоне, только ситуация была совсем иной как минимум из-за отношения самого Хоупа к этому, хотя тогда ассоциации с Джуном были так же как сейчас, мягко говоря, не самыми приятными. Что их так изменило? Чон сразу зацепился за спину в деловом костюме на третьем ряду. Подойдя, ресторатор сел на расстоянии в пол человека от загадочного незнакомца, но диалог начинать не стал из соображений того, что не ему нужна эта встреча, а тому, кто его позвал. Мин сел рядом со своим господином, чуть дальше от пригласившего.              Церковные хоры всегда нравились Хосоку — пение будто ангельских голосов расслабляло, направляло мысли в нужное или желанное русло, успокаивало. Если бы не излишняя рациональность, привитая отцом, Чон, возможно, верил бы в бога, но так он лишь наслаждается культурой христианской религии, в том числе через Намджуна.