Deep

      Тэян не шелохнулся вовсе. Воздух храма был густым, тяжелым, как застоявшаяся вода, в которой давно никто не шевелился. Он ощущал его на коже, вдыхал вместе с запахом плавящегося воска и старого дерева, изъеденного бесчисленными годами прикосновений. Где-то далеко, под куполами, гулко перекатывалось эхо приглушённых голосов. В этих звуках было что-то липкое, тягучее, как сон, в который затягивает против воли.       Религия всегда находила способ проникнуть в его жизнь, вползала во все щели, как нежеланный холод, пробирающийся сквозь закрытые окна. Кресты, распятия, псалмы, благословения — он с детства был окружён ими, словно густым, невыносимо душным одеялом, которое невозможно было сбросить. Дядя, родители, их молитвы, которые они читали перед сном, словно заклинания, что-то бормоча, вполголоса, без конца. Тэяну они казались цепями, не дающими дышать. Он не молился. Не мог.       Его пальцы медленно сжались, впиваясь ногтями в ладонь. Молитвы были забиты в его голову так же прочно, как формулы, которые заставляют заучивать в школе, с той лишь разницей, что они болели. Глубоко внутри. Они царапали изнутри каждое слово, которое он слышал сейчас, заставляя передёрнуться. Он бы ни за что не дотронулся до креста — этот символ вызывал у него такую же брезгливость, как старая, заплесневелая ткань, от одного вида которой хочется отшатнуться.       Но он не двигался. Даже тогда, когда услышал шаги.       Он знал, что Хоуп пришёл не один. Чувствовал посторонний взгляд ещё до того, как позволил себе поднять глаза. Хруст ботинка о каменный пол подтвердил догадку, и Тэян скривился, но не сразу заговорил. Он любил тишину. Любил, когда паузы растягиваются, наполняясь собственным весом, заставляя собеседника чувствовать их физически. Пусть тянется. Пусть Хоуп чувствует, что пришёл в чужую игру.       — Я сказал наедине. Наедине — значит без своих псов. — Он склонил голову чуть набок, уголки губ дрогнули в чем-то, напоминающем усмешку. Глухую, пустую. Тэян не смотрел на него. Он смотрел сквозь него, как сквозь витражное стекло, за которым ничего, кроме темноты.       Он слышал, как сзади дышит сопровождающий Хоупа. Видел периферийным зрением, как тот слегка напрягся, словно ждал команды. Глупец. Тэян не смотрел на Хоупа — у него не было к нему интереса. Он знал о нем всё, что нужно было знать. Прошлое этого человека, его страхи, его желания были перед ним так же ясно, как молитва в молитвеннике, давно заученная наизусть. Всё, что мог бы сказать ему Хоуп, Тэян уже нашел в ночах, проведённых за бесконечными страницами информации.       — Мое имя тебе знать не нужно. Если уж сильно интересно — спроси моего дядюшку. — Он хмыкнул. В этом звуке было откровенное неуважение, недвусмысленное, точное. Он не пытался расположить к себе собеседника — у него не было нужды. Ему не был нужен напарник. Хоуп был фигурой на доске. Важной, но всё же просто фигурой. Не более. Между ними повисло напряжение, как слишком туго натянутая струна. Одно неловкое движение, и она лопнет.       — Я хочу предложить тебе работу. Хотя, скорее предлагаю заключить договор. Ты даешь мне информацию — я даю тебе информацию и не позволяю никакой информации о тебе просочиться в кабинет генерального директора. В итоге я получаю то, что хочу, а ты получаешь то, что тебе нужно.       Тэян говорил размеренно, почти лениво, но в его голосе было что-то, от чего воздух в храме, казалось, стал холоднее. Взгляд его задержался на лице Хоупа дольше, чем требовалось. Он видел, как тот напрягся — едва, почти незаметно, но этого было достаточно. Лёгкий поворот головы, смена дыхания, едва заметный жест пальцами — мелочи, но в них было больше правды, чем в словах.       — Иначе и ты пойдёшь в утиль, как некий Тэхен. — Он произнес это медленно, словно пробуя на вкус имя. Словно смакуя.       Тишина после его слов была плотной, осязаемой. В ней что-то шевельнулось. Что-то едкое, как запах горящей бумаги. Тэян знал, что именно сейчас решается многое. Что Хоуп мог бы встать и уйти. Но не уйдет. Потому что такие, как он, не уходят. Они делают ставку и идут до конца.       И если на этой доске кому-то суждено быть королём, Тэян сделает так, чтобы это был он.       Тэян раздражал похлеще любых представителей высшего света, в некоторой степени даже вместе взятых. Своей надменностью. Своей идеальной репрезентацией алчности и гордости в одном флаконе. Хоуп мог чувствовать напряжение, исходящее от его телохранителя, что в подобных случаях натягивался струной на грани срыва с грифа, чувствовал собственное напряжение, выражающееся в привычно следуемых им же действиях — в некотором роде Чон понимал свои эмоции через собственные движения, как бы странно то ни было. В особенности Хосок зацепился за слово «дядюшка».       — Откуда мне может быть известно о том, кто твой дядя, — игра может и была заведена этим молодым человеком, Хосок быстро догадался о своей важности в этой игре, поэтому не побрезговал возможностью пренебречь заведёнными негласными правилами, сдержав улыбку на лице. Конечно Хоуп знал о том, кто это, даже упоминать об этом лишний раз бред, но сам факт того, что имя Намджуна до сих пор не упоминалось в их диалогах позабавил Чона, из-за чего он решил уделить этому внимание.       Предложение не прошло мимо ушей ресторатора. Условия исполнения звучали слишком соблазнительно — практически ничего делать не надо, но каков смысл? Сокджин и Чонгук, в целом как и сам Хосок могут и самостоятельно раздобыть информацию о Киме, если в знаниях будет пробел, да и все те вырезки, которые отправлял юноша и без того фигурировали в плане, что ещё молодой человек может предложить? Разве что информацию из семьи, но будет ли в этом смысл, когда информации и так достаточно?       — Каков резон? Что я получу от этого? Смысл тебе делать мне предложение, если ты даже не пытаешься дать мне хотя бы иллюзию выбора? — Чон не пытался давить, поскольку понимал, что это бесполезно. Такого эго мужчина не видел уже давно. Ни один человек из высшего света не вёл себя так же. То люди взрослые — они понимают, что их главная сила в навыке вовремя лечь под определённые условия дабы в будущем извлечь из этого в полтора раза больше выгоды, те люди орудуют хитростью — сладкой и всегда соблазнительной, в то время как этот юноша шёл на таран. Зачем в таком случае сотрудничать с этим мальчиком?       Церковный хор отпел своё и люди на высоких этажах, что ранее стояли около перил, бесшумно стянулись в небытие. Отныне в церкви стало тихо. Тишина порой могла давить на разум, в некоторой степени разрушать мыслительный процесс, но явно не в церкви, как минимум для самого Хоупа — что при песнопении молитв, что без этого, благодать, присутствующая в церкви лишь только посредством присутствия здесь икон окутывала необъяснимым слегка покалывающим, но приятным теплом.       Чон был готов согласиться. Ему было интересно узнать мотивы Тэяна — зачем ему уничтожать собственного дядю? Информацию об этом наверняка не выудить даже из пепла архивных папок, всё что было в семье Ким было похоронено глубоко в руинах места смерти Джумина, о котором было узнать сложнее, чем составить доскональный план мести со всеми погрешностями и вытекающими. Хосок был готов богохульствуя заключить договор с человеком чьего имени ему неизвестно, повесив при этом свою жизнь на таймер.       — Что получишь? Только что все разжевал, Хосок. — Голос Тэяна звучал ровно, но в этой ровности сквозила язвительная усмешка, которую невозможно было не услышать. Он медленно провел кончиками пальцев по костяшкам другой руки, словно ощупывая тонкую грань между контролем и раздражением, словно напоминая себе, что этот разговор – всего лишь шаг в длинной игре. Он не смотрел на Хоупа, его взгляд был направлен вниз, на собственные руки, будто бы то, что сейчас говорилось, не стоило и капли внимания.       Храм давил на него, наполняя воздух вымученной благодатью, от которой внутри поднималась тошнотворная волна. Ладан разъедал легкие, его терпкий запах въедался в кожу, оставляя ощущение несмываемой пленки. Где-то впереди, ближе к алтарю, все еще звучало пение — голос женский, тонкий, почти безликий. Он раздражал, тонко вонзаясь в сознание, как тонкий нож, от которого не избавиться, как бы глубоко он ни вошел.       — Какой выбор ты хочешь услышать? — Тэян медленно наклонил голову набок, скользя по собеседнику ленивым, оценивающим взглядом. — Либо мы уничтожаем его, либо вы сбегаете в прекрасную неизвестность? — Он хмыкнул, будто бы сам этот вопрос казался ему нелепым. — Открой глаза, Хосок. Он никогда не откажется от своей жизни ради тебя. Ты думаешь, что сможешь его изменить? Что любовь, привязанность, или что там у тебя за красивыми словами, заставят его отпустить все, что он строил? — Он почти засмеялся, но смех так и не вырвался наружу, застряв где-то глубоко в горле. Вместо этого прозвучало пренебрежительное хмыканье. Тэян знал, что его слова попадали в цель. Он видел, как напряженно сжались плечи Хоупа, как тот почти незаметно скрипнул зубами, отводя взгляд в сторону, словно пытаясь отгородиться от реальности. Но реальность не изменится, как бы он ни хотел.              Словно треск стекла оглушило разум Хосока его собственное имя из чужих уст. Да, юноша упоминал о том, что в противном случае может отдать своему дядюшке в руки всю информацию о Хоупе, но этот факт затерялся под кипой мыслей о самом юноше после его предложения и самого факта опрометчивых угроз, что, как выяснилось, не такие уж и опрометчивые. Теперь Чону было явно не до игр, в руках сидящего рядом человека есть тот ресурс, чей вес серьёзнее любых денег — информация. Ранее окутывавшая пелена спокойствия теперь испарилась, будто её и не было, а нервы натянуты как тетива.       Дальше слова обрадовали не больше. Ресторатор слушал и чувствовал, как от злости вздуваются вены на руках, как сердцебиение учащается, как Мин был готов сорваться и уже не просто пригрозить дулом пистолета, а насквозь продырявить овальный череп парня, что возомнил себя фигурой особой важности. Хоуп сам не до конца понимал почему эти слова так больно режут, словно мачете по груди. Разве была какая-то любовь? Привязанность да, но любовь... Это даже смешно! Хотя на лице не было даже тени от улыбки. Ресторатор невольно выпрямился в спине, прижимая лопатки, крылья носа на мгновение расширились, а виски напряглись, буквально на миллиметр отодвигая уши и линию волос назад. Казалось, что глаза потеряли способность моргать, лишь бы уследить за каждым движением юноши, который совсем скоро удалился из церкви.       Тэян посмотрел на часы, сдерживая нетерпеливое движение – уйти отсюда хотелось с каждой секундой все сильнее. Ладан, пение, холод каменных стен – все это напоминало ему о чем-то, что он давно похоронил в памяти.       — Мой номер у тебя есть, — негромко, но отчетливо произнес он. — Хотя, честно, я думал, что ты разумнее. Некоторое время ты действовал рациональнее тех, кто уже сгинул, а затем так небрежно дал себе непозволительную слабину. — Его голос стал чуть тише, но не менее острым. Он взглянул на Хоупа в последний раз, задержав на нем взгляд – коротко, пристально, почти насмешливо. — Увидимся.       Он не оглянулся, когда развернулся на каблуках и зашагал к выходу. Каменные плиты под его ногами отзывались глухим эхом, вторя стуку его шагов. Вскоре массивные двери храма распахнулись, выпуская его наружу, и тяжелый, застоявшийся воздух молитвенного зала сменился влажным холодом улицы. Полы пальто взметнулись, прежде чем раствориться в темноте.       Тогда Тэян выглядел очень напряжённым и думать о том, что то было из-за Хосока — глупость. На юношу давили стены этого здания. Видно религиозный фанатизм был для него не спасением, как для Намджуна, а поводом лишний раз сплюнуть на тротуар, жмурясь и отворачиваясь каждый раз, как церковь или собор появлялись в поле зрения, либо же диалог заходил на тему религии. Теперь Хоупа в этом подонке бесило абсолютно всё — начиная от его внешности и заканчивая характером и именем, которое до сих пор неизвестно.       — Напиши Чану с этим, пусть найдёт что за племянничек, — не поворачивая головы Хоуп отдал приказ телохранителю.       Пусть отныне эта церковь и была связана неприятными воспоминаниями, это по-прежнему архитектурное достояние, которое не могло быть оскорблено и сотнями подобных этому молодому человеку людей. Хоуп это понимал и, пожалуй, только эта мысль сейчас его спасала и помогала отпустить ненависть вместе с тем как растворялось тихое пение девушки в воздухе. Ресторатор очень ценил моменты уединения, в особенности, когда удавалось отпустить любую тревогу, что могла хоть как-то помешать благодати.       * * *       «Стоит ли рассказывать этим гиенам о Тэяне...» — очередная встреча, которую Хосок очень хотел бы отсрочить, дать себе ещё несколько суток на размышления помимо тех трёх, что и так были проведены в нескончаемом стрессе и, скорее, прокрастинации в собственных чувствах, нежели в попытке понять, как ему стоит поступить. В оправдание можно сказать о том, что полиция и санпин по полной программе решили пройтись по абсолютно всем заведениям ресторатора, из-за чего пришлось более чем экстренно заставлять клубный персонал вычищать всё, что может быть хоть как-то связано с наркотиками и половину отдыхающего персонала ресторанов отправлять в «Grumms's» с гарантией премии и двойной оплаты всех лишних смен до тех пор, пока ситуация с полицией не устаканится.       — Хоуп, ты что-то задумался! — одёрнул напряжённого мужчину журналист. — Ты как смотришь на всё это? Отзовись со своей ближайшей к этому точки зрения!       Блондин спешно поправил волосы и пробежался глазами по выставленному плану на пробковой доске, где красно-чёрные нити связывали последовательные события и их всевозможные следствия. Чон делал это лишь для того, чтобы создать впечатление о бурной деятельности, но его взгляд зацепило слово "Япония" и связанные с ней события, где описаны события о срыве экспорта туда материалов и, по возможности, срыва контрактов.       — Боюсь... — нахмуренные брови Хосока чуть расслабились. — Что с Японией будет провальная идея.       «Блядь?»       — Что прости? — второй Чон напрягся, впиваясь глазами в принявшую надменность фигуру. — Да Япония — это буквально его самый важный проект! Без него бизнес не то, что обрушится, он, блядь, исчезнет из истории! — Чонгук сжимал кулаки до белых проблесков на костяшках.       Сокджин был озадачен не меньше внезапным высказыванием Хоупа, ведь Япония была одним из главенствующих звеньев в их плане, пусть и не показал это столь яро, как Чонгук. Японский проект появился на пробковой доске не сразу и не был фундаментом, но они не пренебрегли важностью этого фактора, когда узнали.       — У этого есть ещё множество других проектов, а также людей, что хотят с ним договор. Взять хотя бы меня — мне дорогого стоило вымолить у него стройку. А представьте, если у него большинство сил освободится. Он так только лучше на рынке укрепится, ранее заработанная репутация позволяет, — ресторатор говорил об этом спокойно, но настолько убедительно, насколько умел, добавляя мелкую жестикуляцию руками.       По стеклу пошла трещина.       Спустя ещё сутки после сбора Хосок всё же решил отправить Тэяну всю известную информацию и не пренебрегая даже планом, который так трепетно составляли его "коллеги". Чтобы вернуть к себе сотые процентов доверия, которые с геометрической прогрессией могли пойти на спад, стоит Чону проявить хоть долю незаинтересованности или брезгливости в адрес заявленного Джином и Гуком плана на следующем собрании, Хоуп должен предоставить информацию, которую мог любезно получить от племянника Кима.       И всё же что это было?       «Почему? Почему я решил, блять, отвести их от верного направления? Дьявол ведь сам говорил о том, что расторжение с Японией станет для него почти фатальным, а если ещё и через прессу его разгромить, то у него не останется шансов вовсе. Так почему?» — и вот стены собственной комнаты вновь становились для него пленом — колким, удручающим, заставляющим покрепче схватить одеяло, поглубже спрятаться в шорох лиловой хлопковой ткани, отдающей запахом стерильной чистоты, въедающейся в ноздри и лёгкие.       * * *       Мягкий песок обжигал ступни, но Джихён это ничуть не беспокоило — девочка босиком носилась вдоль берега, оставляя после себя цепочку крошечных следов, которые через пару мгновений уносило набегающей волной. Намджун наблюдал за ней, стоя чуть поодаль, позволив себе наконец расслабиться. В руках у него был кокос, холодный и влажный на ощупь, а кожа пропиталась солью и солнцем за эти несколько дней. Здесь, на Ваадху, казалось, что мир сузился до одного острова, до тепла ласкового бриза и неспешного ритма прибоя. Джихён, смеясь, кинулась к нему, обхватив его за ногу, а затем подняла голову, сверкая глазами.       — Папа, ты видел? Волны светятся ночью! — ее голос был наполнен восторгом.       — Видел, — Намджун пригладил ее растрепанные волосы. — Хочешь, сегодня еще раз посмотрим?              Она закивала, не скрывая радости, и уже готова была снова убежать, но Намджун вовремя схватил ее, перекинув к себе на руки. Джихён хихикала, болтая ногами, а он закружил ее, пока не услышал тихий, но выразительный голос позади.              — Осторожнее, а то укачаешь, — Донын стояла на веранде их бунгало, прислонившись к перилам. В ее голосе не было раздражения, но в нем чувствовалось что-то еще — неуверенность, может, даже незначительное напряжение, которое тянулось между ними все эти дни.       Намджун поставил Джихён на песок, позволив ей снова побежать по берегу, а сам подошел ближе. Он хотел обнять жену, почувствовать тепло ее тела, но вместо этого просто прислонился к перилам рядом с ней, глядя на океан.       — Ты ведешь себя так, будто что-то произошло, — наконец сказала Донын, повернувшись к нему.       — Просто думаю, — ответил он, чувствуя, как она внимательно вглядывается в его лицо.       — О Хоупе?              Его пальцы сжали бок кокоса чуть крепче. Даже здесь, среди всей этой райской безмятежности, его мысли цеплялись за незакрытые вопросы, за человека, который был где-то там, вдалеке, но все равно оставался слишком близко.              — Я знаю, что это не проходит просто так, но... — Донын сделала шаг ближе, касаясь его руки. — Мы здесь, Намджун. Мы с тобой.       Он посмотрел на нее, и напряжение в его груди, которое он носил с собой всю поездку, медленно начало растворяться. Позже, когда солнце садилось, раскрашивая небо в розовые и оранжевые оттенки, вся семья сидела на деревянной террасе, смотря, как вода окрашивается в мистическое голубое сияние. Джихён прижималась к нему, ее волосы пахли солью и солнцем, а Донын, после долгих дней осторожного дистанцирования, наконец позволила себе расслабиться и положила голову ему на плечо.              И в этот момент все тревоги Намджуна казались чем-то далеким, чем-то, что он мог оставить за горизонтом хотя бы на этот вечер.       * * *       Сеул встретил их холодным, промозглым ветром, который пробирался под одежду, вытеснял последние остатки тропического тепла, застрявшего где-то в загорелых запястьях и кончиках волос. Джихен спала, уткнувшись лбом в его плечо, ее дыхание было мягким и размеренным, а ладонь все еще сжимала небольшую ракушку, которую она упрямо везла с Ваадху.       Намджун смотрел на дорогу, но его мысли петляли между океанскими волнами, медленно затухавшими на фоне реальности. Фары машин скользили по капоту, по отражению в его глазах, напоминая свет, танцующий на воде ночью. Только здесь этот свет был искусственным, холодным, он не переливался волшебством, а только отсекал тьму.       — Я занесу ее в кровать, — тихо сказала Донын, когда машина остановилась у дома.              Он кивнул, но не двинулся.       Она осторожно выбралась наружу, открыла заднюю дверь и легко подхватила Джихен на руки. Ребенок лишь тихо вздохнул, чуть глубже прижавшись к матери. Намджун смотрел, как Донын идет по дорожке к дому, как свет из окон обрисовывает ее силуэт, делая его таким домашним, таким естественным… таким, к которому он снова не мог присоединиться.       В кармане завибрировал телефон. Он знал, кто это.              — Через час рейс. Если сейчас не выедешь – опоздаешь, — голос срывался из динамика ровным, деловым тоном.       Он кивнул сам себе, убрал телефон обратно и прикрыл глаза. Час. Достаточно, чтобы поцеловать дочь на ночь. Недостаточно, чтобы остаться.       Он вошел в дом, медленно, будто надеясь, что, если двигаться тише, время остановится. Донын уже укладывала Джихен, поправляя одеяло, запуская пальцы в ее мягкие волосы, как делала всегда. Намджун подошел, сел на край кровати, наблюдая, как маленькая ладошка, все еще сжимавшая ракушку, расслабляется.              — Ты даже не собираешься оставаться, да? — голос ее был ровным, но в нем сквозило что-то надломленное.              Он устало провел рукой по затылку.              — Мне нужно в Токио.              — Конечно нужно, — короткий выдох, похожий на усмешку. — Очередной пожар, который только ты можешь потушить? Или просто не можешь отказать?              Он помедлил, затем слабо пожал плечами:       — Не могу оставить это на кого-то другого.              — Как и все остальное в последнее время, — в ее голосе не было резкости, только усталость. Она провела ладонью по колену, словно обдумывая, прежде чем сказать: — Мы так не жили, Намджун. Это не было нашей жизнью.              Он медленно перевел взгляд на нее.       — Все изменилось.              — Да, — она горько улыбнулась, — и, как ни странно, все началось, когда появился он.              Ким напрягся, но ничего не сказал.              — Мы всегда были семьей, опорой друг для друга. А сейчас… сейчас я просыпаюсь и не знаю, кто следующий зайдет в наш дом: ты или твои проблемы.              — Хоуп – не…              — Этот чертов Хоуп стал причиной, — перебила она. — Причиной всех этих решений, этих отъездов, этой бесконечной борьбы. Я больше не знаю, где ты, о чем думаешь. Я не чувствую, что мы семья, Намджун.       Мужчина сжал челюсти так, что отчётливо проступили желваки, глядя на нее с тенью напряжения в глазах.              — Если бы не он, я все равно оказался бы в этом дерьме. Разница в том, что сейчас у меня есть хоть какая-то возможность его контролировать.       Она устало провела рукой по лицу.       — Я скучаю по тому, как было раньше, — призналась она тихо.              Он сжал пальцы, но не ответил сразу. Вместо этого снова посмотрел на Джихён, на ее тихое, мирное лицо.              — Я тоже, — сказал наконец Намджун.              И от этой тишины между ними становилось только тяжелее.              В Токио было не так уютно, как в прошлый раз. Это ощущение пришло к нему с первых же шагов по стерильному терминалу аэропорта, где даже суета казалась организованной, а люди — фигурками, разыгрывающими предопределенный спектакль. Но самое тяжелое осознание пришло ночью, когда он остался один в гостиничном номере.       Раньше, в таких поездках, он мог услышать тихий смех Донын, когда она пыталась разобрать карту города или спорила с ним о том, в какой ресторан стоит заглянуть. Он помнил, как она невзначай касалась его плеча, как ее пальцы сжимали его ладонь, даже если между ними был спор. Джихен бегала впереди, указывая на витрины, выкрикивая: "Папа, смотри!" — и ее голос звенел серебристым колокольчиком в шумном потоке улиц.       Но теперь их не было.       Шум машин, приглушенный в стеклянных ловушках небоскребов, не заменял того уюта, что был в Сеуле. Крики уличных зазывал не несли в себе ни капли тепла, которого он жаждал. Даже воздух здесь был другой — слишком чистый, будто стерильный, без запахов знакомых мест, без аромата жасмина, которым пахли волосы Донын, без мягкого детского шампуня, которым укутывалась Джихен.       Он пытался отвлечься работой, но даже это ощущалось иначе. Обычно рутина была якорем, помогавшим держать баланс, но сейчас она превращалась в кандалы. Он перелистывал документы, давал указания, принимал решения, но каждый новый шаг только сильнее давил на грудь. Здесь, в Токио, он не мог остановиться. Не мог взять паузу, выдохнуть, закрыть глаза и знать, что когда он их откроет, то увидит перед собой людей, ради которых стоит продолжать двигаться вперед. Здесь он был заперт в бесконечном движении, но оно не вело его ни к чему, кроме новых обязательств, новых вызовов, новых причин забывать, что он хотел бы сейчас быть не здесь.       И самое страшное — осознание, что он сам выбрал этот путь. Что он не мог остановиться не потому, что кто-то заставлял его идти дальше, а потому что он боялся, что, если замрет, все рассыплется.       Филиал требовал немедленного решения проблем. Япония всегда была опасной территорией для иноземных застройщиков — сдержанной, закрытой, привыкшей работать по своим, выверенным годами правилам. Они могли улыбаться тебе за столом переговоров, соглашаться, пожимать руку, но едва ты выходил за дверь, механизмы закулисных интриг приходили в движение. Здесь чужаков не ждали, а если и допускали, то только ради собственной выгоды. Намджун знал это с самого начала, но в этот раз всё складывалось хуже, чем он рассчитывал.       Главной проблемой стали строительные материалы. Для японцев этот вопрос был принципиальным — они не допускали использования местного сырья, так как строго охраняли свои природные ресурсы и контролировали их расход. Вместо этого они требовали качественные импортные материалы, соответствующие их высоким стандартам. Однако транспортировка таких объемов из-за границы требовала колоссальных вложений, что на первых этапах делало проект убыточным. Всё должно было окупиться со временем, но теперь перспективы тонули в мрачной неопределённости. Намджун буквально чувствовал, как обстоятельства сжимаются вокруг него, точно медленные, но неотвратимые кольца змеи, подбирающейся всё ближе к шее.       И вот — новый удар. Недавно заключённый контракт с местным управлением Кавасаки слетел к чертям после серии подрывов. Подрядчики заверяли, что работали по всем стандартам безопасности, но факт оставался фактом: на стройплощадке раздались взрывы. К счастью, всё произошло ночью, когда никого не было рядом, но это не меняло сути. Местные власти быстро замели следы своего участия, спешно устранив любые связи с проектом, чтобы избежать политических рисков. Теперь всё внимание обрушилось на него. В конечном счёте ответственность взяла на себя его компания, и теперь он один стоял под перекрёстным огнём — со всех сторон.       В воздухе густо висел запах табака, пропитывая одежду и волосы. Он стоял, опираясь спиной на холодную металлическую поверхность перил, а его собеседник, высокопоставленный посредник с нужными связями, медленно затягивался сигаретой, раздумывая над сказанным. Их разговор проходил в тёмном переулке за элитным токийским баром, куда не забредали случайные уши.       — Если оставить всё как есть, следующий удар придёт быстрее, — произнёс Намджун, глядя куда-то в сторону, на едва различимые в ночи очертания высоких зданий. — И он будет точнее.              — Верно мыслишь, — его собеседник улыбнулся одними уголками губ, поднеся сигарету к губам и глубоко затянувшись. — Один хороший рывок — или финал этой игры. У тебя одна попытка.              — Я знаю.       Он чувствовал жар от угольков на кончике сигареты, ощущал, как никотиновый дым обжигает горло, заполняя лёгкие. Привычное притупление напряжения, но не облегчение. Он не мог позволить себе сорваться, а значит, должен был играть дальше.       — Если клиенты узнают… — кто-то из его команды пытался протестовать, но тот лишь махнул рукой, обрывая.              — Бредни, — отозвался он. — Главное — разрастить до нужного масштаба. Когда бизнес станет слишком лакомым куском, власти сами придут, чтобы его откусить.              — Ты волнуешься.              Намджун медленно повернул голову, глядя в глаза собеседнику, прежде чем выпустить густой клуб дыма ему прямо в лицо.              — Ясное дело.              — И правильно делаешь. — Мужчина чуть усмехнулся, стряхивая пепел на потрескавшийся асфальт. — Я пока подготовлю сообщение госпоже Ким и вовремя подставлю ей своё плечо.              Слова оставались в воздухе, словно сгустки ночного тумана. Намджун задержался на мгновение, осознавая, что он делает и с кем связывается. Но дороги назад не было.       Погода была пасмурной, что не так уж свойственно Корее даже не смотря на весну. Хосок не редко ловил себя на мысли что у него есть некоторая эмоциональная метеозависимость, с которой он старался бороться несколько лет, но в конце концов остановился на том, что это бесполезно и даже маска Хоупа не способна сокрыть глубокой чувствительности к настроениям природы. Дни стали сливаться в один — несмотря на то, что, как и ранее, его быт состоял из поездок по ресторанам и партнёрским встречам, теперь это всё стало казаться невыносимой рутиной, усугубляемой осознанием отсутствия под рукой такого приятного увлечения как Ким Намджун.       Проезжая мимо Мёндонского собора по дороге в один из клубов, ресторатор почувствовал лёгкое покалывание в носу то ли от всплывшего запаха ладана, то ли от воспоминаний. Когда-то здесь всё началось. Когда-то они заново начали знакомиться именно здесь, под величественными куполами, что никогда не казались тяжестью. После они поехали в один из самых светлых помещений сети ресторанов самого Чона, пусть и не слишком комфортно, но позавтракали там, скрепляя свои судьбы договором о контракте на строительство здания. Взгляд Кима тогда был очень холоден, поведение отстранённым. А совсем недавно они чувствовали страсть друг друга, связывая себя друг с другом всё крепче.       И вдруг Хосок понял, что всё это — завтраки, согретые теплом не только еды, совместная работа над проектом, украшенная пусть и туманным, но солнечным пейзажом за спиной Намджуна, малышка Джихён, прыгающая в объятия в больнице, крепкий хват на запястье, удерживающий от падения в бездну, пока Хосок лежал на осколках гравия, а потом день рождения, который ресторатор провёл не с семьёй, а с человеком, которого ненавидел последние пятнадцать лет — все воспоминания из новой жизни, что они прожили вместе не окрашены во что-то озлобленное, в них отсутствует привычная примесь отвращения. Но ничего не мешает примешать отвращение сейчас, когда на телефон приходит уведомление от Тэяна.       -Комната, пронизанная ненавистью, недоверием, чьё присутствие уже оборачивалось в запах, в вязкую концентрацию в воздухе, от которой хотелось помыть руки, сокрытые под длинными кожаными перчатками. Хоуп старается здесь не дышать. Он делится информацией, присланной племянником цели и Сокджин с Чонгуком чуть ли не с пеной у рта и возбуждением между ног вцепились в эту информацию, тут же идеально привязывая её к основному плану. Хосок на это смотрел словно божественная сущность, снизошедшая до стаи голодных волков и наградившая их медвежьей тушей. В некоторой перспективе именно это и было отвратительно. Будто эти люди жили только местью к обстоятельствам, в которых они сами виноваты. Цветок питался окрашенной бензином водой. * * *       Гостиничный номер был слишком просторным для одного человека. Просторным и пустым. В глухой тишине слышалось лишь мерное тиканье настенных часов и глухой гул далекого города за окном. Шторы были распахнуты, и сквозь панорамное стекло в комнату лился холодный, электрический свет Токио — чужого, далекого, непринимающего. Намджун сидел на краю кровати, положив локти на колени и сцепив пальцы, неотрывно глядя в телефон. В номере пахло чем-то стерильным и обезличенным — как в любом дорогом отеле, куда тебя пускают лишь временно, без права оставить след.       Он скучал. Это было почти физической болью. В груди сжималось так, будто кто-то скрутил там узел и медленно затягивал. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему одиноким. Без голоса Донын, наполненного теплом, даже когда она злилась. Без смеха Джихен, без ее радостных визгов, когда она с разбегу бросалась к нему в объятия. Без Хоупа. Без привычных слов, поданных с его ленивой улыбкой и фирменной насмешкой, за которой он так умело прятал серьезность.       Намджун провел рукой по лицу, выдохнул и, не раздумывая, нашел в контактах номер жены. Гудки тянулись бесконечно. Он боялся, что она не возьмет трубку, решит проигнорировать. Но вот щелчок, и голос, такой родной, обволакивает его, будто возвращая в Сеул:              — Ты хоть понимаешь, сколько сейчас времени?       Джун закрывает глаза. В этом полусонном недовольстве сквозило что-то такое домашнее, от чего ему стало теплее.              — Прости, — он говорит негромко, проводя ладонью по затылку. — Хотел услышать тебя.       Она не отвечает сразу. На том конце слышен тихий вздох, затем приглушенный шорох одеяла. Наверное, переворачивается на другой бок, придерживая телефон плечом.              — Ты как? — ее голос мягче, чем секунду назад.       — Жив.       — Это хорошо.       Наступает тишина. Не гнетущая — спокойная, словно они просто сидят рядом, а не говорят через километры.       — Джихен спит? — спрашивает он.       — Конечно, уже давно.       — Разбудишь?       Донын хмыкает.       — Ты совсем с ума сошел?       — Пожалуйста.       Она молчит, а потом, кажется, встает с постели. Тихие шаги, скрип двери.       — Только чтобы услышать твой голос, — шепчет она, прежде чем отдать трубку ребенку.       — Папа?! — голос Джихен еще полон сна, но в нем столько радости, что Намджун не сдерживает улыбку.       — Привет, малышка.       — Ты когда приедешь?       — Скоро, — он закрывает глаза, позволяя ее голосу заполнить все это пустое пространство вокруг. — Ты была хорошей девочкой?       — Да! Я даже маме помогала.       — Это потому что ты у меня самая лучшая.       Они говорят недолго. Донын почти сразу забирает телефон обратно, уговаривая Джихен снова лечь спать, а затем, прежде чем отключиться, тихо, как будто не желая этого признавать, говорит:       — Намджун… Береги себя.       Он остается с телефоном в руке, глядя на экран, пока тот не гаснет. Номер снова кажется ему слишком пустым. Тишина уже не такая уютная, а просто холодная. И прежде чем он успевает об этом подумать, его пальцы находят в списке контактов другое имя.       Хоуп.       Он нажимает на вызов.       — У ангела проблемы? — голос Намджуна звучит приглушенно, пока он поднимается с кровати и идет на кухню. Он включает воду в чайнике, прислоняется к столешнице и на мгновение прикрывает глаза. Чай. Несолидно, но виски сейчас нельзя — завтра важная встреча, а кофе он терпеть не может, сколько бы ни пытался себя приучить.       Говоря про Хосока, вечером того же дня, когда состоялась очередная выбивающая из привычного ритма жизни «конференция», пока Чон разминался перед тем как приступить к танцу, музыку сбил звонок на телефон. После проведённого в компании людей в форме дня Хоуп не нашёл лучшего расслабления кроме как пренебречь парой часов сна и отдаться искусству движений, но его прервали ещё на самом старте. Ресторатор раздражённо сматерился себе под нос, но увидев на экране надпись "Дьявол", отключил телефон от колонок и с приятным удивлением принял звонок, тут же слыша прилипшее к нему прозвище "Ангел" и слова о проблемах, от которых на лице вновь появились намёки на раздражение, только на этот раз уже скорее игривое.       Голос на другом от Джуна конце линии звучит лениво, но живо, с той же расслабленной насмешкой, к которой Намджун привык. Он чувствует, как уголки его губ непроизвольно поднимаются вверх. Просто потому что слышит этот голос. Потому что это звучит так, словно он не в одиночестве в чужой стране, а дома, где-то в шумном ресторане или в своей гостиной, прислонившись к спинке дивана с бокалом вина.       — Всё то тебе известно. Всё не так плохо, разве что ментура решила по мне основательно проехаться, — Чон садится на пол, скрещивая ноги и уже улыбаясь от звука знакомого голоса, а не десятков чужих, коих пришлось сегодня держаться рядом, лишь бы хоть немного продлить бюрократический процесс и найти того, что с удовольствием вчетверо утяжелит свой кошелёк и успокоит ураган.              Ответ приходит без промедления, почти со скучающей ноткой, но Намджун знает, что это показное. Он слишком хорошо умеет слышать между словами. И сейчас он слышит усталость, скрытую за легкостью интонации, и знакомую полуулыбку, которая наверняка появилась у того на губах.       — Справляешься? — Намджун коротко смеется, опираясь локтем о кухонный гарнитур.       Хоуп слышит смех. Так непривычно слышать его от Кима.              Намджун слышит, как на другом конце линии едва заметно меняется дыхание. Реакция. Ким знает, что его смех — редкость. Не показной, не саркастичный, а настоящий, теплый.       — Ну надо же, Дьявол смеяться умеет!       Джун прикрывает глаза и на секунду позволяет себе просто слушать.       — Вроде как да, по крайней мере до твоего возвращения в Корею не попрошу помощи, — в голосе слышится привычная уверенность. — К слову, ты когда возвращаешься? Всё там хорошо?       — Ну, хорошо, — Намджун усмехается, поднося чашку к губам. — Я подожду, когда попросишь.       Он делает глоток. Чай горячий, обжигающий, но этот вкус хоть как-то вытесняет пресную пустоту, осевшую на языке.       — Думаю, к концу недели. Все проходит приемлемо, лучше, чем я ожидал. Если и завтра все пройдет так же хорошо, то считай, что меня ангелы охраняют.              Он ждет, как на том конце кто-то коротко фыркает, и у него снова дергается уголок губ.       — Отлично! Во сколько конкретно возвращаешься?       — В шесть вечера, — он ставит звонок на громкую связь, кладет телефон на столешницу и смотрит в окно. Огни города отражаются в темном стекле. Где-то внизу неспешно текут людские потоки, не имеющие к нему ни малейшего отношения. — Так соскучился по нашим встречам или хочешь как можно раньше попросить меня?       — Скажем так, Мин соскучился по тебе.       — Мин обаятельный мужчина.       Ответ приходит быстро, в той же легкой манере, но Намджун уже не слушает слова. Он слушает голос. Тепло в груди разливается медленно, незаметно, но становится почти физически ощутимым.       Он не успевает понять, что это значит, но и не хочет разбираться. Сейчас он просто слушает.       Их диалог не продлился слишком долго, но этих нескольких минут хватило чтобы представить, как Джун стоит в полумраке просторной номерной отельной кухни, опирается ягодицами о столешницу. На нём, скорее всего небрежно расстёгнутая на пару пуговиц сверху рубашка, а может и домашняя белая футболка, которую скорее всего положила ему Донын, чтобы тот не мял рубашки. Лицо его еле освещено жёлтым светом от вытяжки и слегка припорошено огнями ночного Токио, подчёркивая самые мягкие переходы с переносицы на щёки, а оттуда на скулы. Хосок поймал себя на мысли, что ему хотелось бы... Нет.       Узнав о дате и времени прилёта, Чон отводит телефон от уха и ставит дату в календаре, а также пишет Мину с новостями о новых планах, чтобы тот удобнее скорректировал маршрут их переездов от одной точки к другой по всему Сеулу.       Закончив диалог, ресторатору стало тяжело. Почему? От того, что он снова перестал слышать чужой баритон или от собственных чувств, которые шли наперекор любым логичным домыслам хотя бы в его собственной голове? Забыть об этом — самое простое решение. Забыть, выпустив через ступни, глухо стучащие по полу в стиле хип-хопа и через кончики пальцев в грациозных движениях, походящих на модернизированный балет.       «Чимин всегда говорил, что танец забирает собой все проблемы. Как я рад, что он прав.»       * * *       Ночной Токио казался Намджуну чужим и враждебным, даже несмотря на то, что он бывал здесь десятки раз. Яркие огни неона растекались по мокрому асфальту, отражаясь в лужах, а в воздухе витала смесь дорогого парфюма, сигаретного дыма и жареного мяса. Здесь жизнь кипела без остановки, но в этот момент ему хотелось оказаться где-то в другом месте. Дома. В Сеуле. Там, где Джихен могла подбежать к нему, обхватив за шею, там, где Донын недовольно поджимала губы, но все равно тянула его под теплый плед. Где Хоуп...       Намджун выдохнул сквозь стиснутые зубы, когда черный седан остановился у скрытого от посторонних глаз заведения в одном из переулков Синдзюку. Снаружи это выглядело как ничем не примечательный бар, но за его дверями решались вопросы, о которых не писали в газетах. Сидящий за рулем водитель бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. Не нужно было. Намджун уже знал, что дорога назад будет другой.       Внутри пахло древесным дымом, алкоголем и чем-то неуловимо опасным. Мужчины в темных костюмах сидели за низкими столами, лениво переговариваясь между собой, но стоило ему войти, как разговоры стихли, а взгляды медленно повернулись в его сторону. Он чувствовал на себе этот тяжелый, оценивающий взгляд, но не позволил себе ни дрогнуть, ни сбавить шаг.       В дальнем конце зала за столом сидел мужчина в традиционном хаори, с длинными рукавами, скрывавшими руки, покрытые татуировками. Его лицо было спокойным, но в этой маске скрывалась пружина, готовая в любой момент разжаться. Он жестом пригласил Намджуна сесть.       — Господин Ким, — его голос был низким, вкрадчивым, — говорят, у вас проблемы.       — У меня есть предложение, — Намджун сел ровно, сцепив пальцы в замок. — Вам нужны деньги. Мне — защита. Мои объекты подверглись атакам. Если это повторится, мне придется закрывать филиал. А если я закрываю филиал, вам нечего будет получать.       Мужчина приподнял бровь, словно Намджун был наглецом, который только что осмелился попросить его личную чашку чая. В комнате повисло молчание, в котором Намджун слышал даже собственное дыхание.       — Вы хотите сказать, что мы должны взять вас под защиту? — якудза ухмыльнулся. — Взамен на процент?       — Взамен на стабильность. Это будет выгодно и вам, и мне. Вам не нужно будет вступать в открытый конфликт — только сделать так, чтобы мои люди могли работать без помех.       Мужчина качнул головой, не спеша отвечать. Он снова затянулся сигаретой, а затем мягко сказал:       — У вас есть семья, господин Ким?       Вопрос ударил внезапно, словно резкий порыв ветра в лицо.       — Есть.       — Тогда вам следует понимать, что такие игры могут стоить дороже, чем деньги.       Намджун смотрел на него спокойно, но внутри все сжалось. Он думал о Донын, о том, как она скрещивает руки на груди, пытаясь не показывать, как волнуется. О Джихен, которая, возможно, прямо сейчас держит его фотографию, потому что засыпает легче, если видит его рядом. О Хоупе...       Ему хотелось сказать, что он все понимает. Но он знал, что никогда не сможет по-настоящему осознать, как далеко могут зайти такие договоренности.       — Если я не заключу эту сделку, мои люди окажутся в опасности. Я не собираюсь рисковать их жизнями, — сказал он тихо. — Я привык отвечать за тех, кто мне дорог.       Мужчина рассмеялся, коротко, беззлобно.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Вы меня убедили, господин Ким. Но запомните: теперь вы в игре. А в игре нет выхода, кроме как доиграть до конца.       Он протянул руку, и Намджун пожал ее, чувствуя, как холодные пальцы сжимают его ладонь. В этот момент он осознал, что вернуться назад уже невозможно.       После сделки Намджун остается в Кавасаки еще на пару дней. Это даже не вопрос выбора — слишком много мелких вопросов требуют его участия, и он, скрипя зубами, вынужден задержаться. Улаживает последние детали соглашений, решает вопросы с транспортировкой, подписывает бумаги, выслушивает ненужные оправдания и несмешные шутки. В каком-то смысле это обычная рутина, но теперь, когда главная цель достигнута, каждая мелочь раздражает его вдвое сильнее.       Город, который поначалу казался ему чуждым, постепенно начинает цепляться за него деталями: утренним запахом кофе из кафе на углу, приглушенными разговорами в гостиничном коридоре, видом на реку Тама из окна. Но он не хочет привязываться. Здесь нет ничего, что он захочет вспомнить, когда вернется. Или почти ничего.       Последним вечером перед вылетом он снова долго не спит, смотрит на экран ноутбука, заказывает ужин в номер, но почти не притрагивается к еде. Лишь когда усталость становится невыносимой, он засыпает, а утром его будит звук сообщения — подтверждение рейса.       В аэропорту Ханэда он действует на автомате: регистрация, проверка документов, короткие переговоры по телефону. В ожидании посадки он сидит у окна в зале вылета, смотрит, как пробегают капли дождя по стеклу, и ловит себя на мысли, что слишком много думает. О чем? О том, что осталось позади? О том, что ждет впереди? О том, чей голос до сих пор звучит в голове?       Полёт проходит спокойно, без происшествий, и когда самолет заходит на посадку, Намджун чувствует, как напряжение в плечах понемногу спадает. Огни вечернего Сеула тянутся вниз, расползаются длинными улицами, теряются в лабиринтах переулков. Он вглядывается в знакомый пейзаж и едва заметно выдыхает.       Когда он выходит из самолета и ступает в здание аэропорта, его встречает запах родного города — смесь прохлады, влаги и едва ощутимого аромата дорогого парфюма в воздухе. Он здесь. Наконец-то.