Deep

      Шесть вечера. Большая зона встречающих в международном аэропорту Сеула, где Хосок чувствовал себя не особо комфортно — слишком много глаз вокруг. Но в этом была своя романтика — последний раз мужчина встречал своих родителей после первого подаренного им отпуска. Хоуп очень хорошо помнил этот день — тогда он только перекрасился в белый платиновый оттенок, Мин обсыпал мужчину комплиментами каждые пол часа по его собственной просьбе, а на улице сияло яркое летнее солнце. Хосок тогда решил впервые за долгое время одеть что-то полегче привычного официального костюма — чёрные шорты чуть ниже колен, белая футболка и сверху расстёгнутая ярко-жёлтая рубашка с короткими рукавами.              Гул голосов и сдержанный шум аэропорта давят со всех сторон, размываются в усталом сознании, сливаются в неразборчивый гул, который уже не вызывает раздражения – просто становится фоном, как белый шум, сопровождающий его все последние дни. Намджун очень хотел домой. Мысль эта звучит отчетливо, с болезненной ясностью. Хочет почувствовать тепло своего дома, ощутить на руках легкий вес дочери, утонуть в ее детском запахе, который уже начал блекнуть в его памяти. Он хочет услышать ее смех, увидеть, как она тянет к нему руки, уткнуться носом в ее волосы и затаиться в этом моменте, стараясь запомнить его до мельчайшей детали, потому что сейчас он кажется таким же хрупким, как дыхание на стекле.              Все эти люди, масса проходящих мимо людей, кто-то радуется, кто-то плачет от счастья, видя человека, которого ждал так давно и так долго. Аэропорты и вокзалы видели в тысячи раз больше искренних поцелуев, объятий, слёз счастья, чем дворцы бракосочетаний и алтари. Раньше Хосок радовался бы от одного только вида чужих улыбок, пропитываясь чужими эмоциями, но сейчас он старался найти одного единственного человека. Единственного, с кем он не был связан кровью, но крепко вцепившегося в душу. Среди всех голосов Хосоку начал слышаться голос Джуна, из-за чего он стал немного рассеянно оборачиваться по сторонам, боясь, что он пропустил мужчину мимо глаз и он стоит где-то рядом или сзади. Нет...              Намджун устал. Это ощущение не просто сковало тело – оно пропитало его до самых костей. Долгие бессонные ночи, мысли, которые не давали ему покоя, вечное напряжение, ставшее его постоянным спутником. Организм истощен, и он чувствует это, как никогда остро: каждый шаг по прохладному кафелю терминала кажется чуть тяжелее предыдущего, каждый вдох наполняет грудь свинцовым грузом, а в висках отзывается тянущее, тупое эхо головной боли. В глазах слегка мутится от нехватки сна, но даже сквозь эту пелену он ловит взглядом фигуру, стоящую вдалеке.              И это сбивает его дыхание.              Улыбка появляется на его лице сама собой, неосознанно, как рефлекторное движение пальцев, когда касаешься чего-то теплого после долгого холода. Усталая, но настоящая, живая, как проблеск света сквозь затянутое облаками небо. Он замедляет шаг, будто не хочет спугнуть этот момент, впитывает картину перед собой: Хоуп стоит чуть поодаль, в стороне от толпы, руки в карманах, осанка напряженно-расслабленная, но в его взгляде – неприкрытое ожидание. Он стоит так, будто не ждет его. Будто просто оказался здесь случайно. Но это ложь, и они оба это знают.              Толпа расступается, тени людей размываются на периферии сознания, и теперь остается только один ориентир – тот, кто всегда был неподалеку, даже когда сам Намджун терял из виду дорогу. Он чувствует, как сердце глухо отзывается в груди, пропуская один удар, прежде чем ускориться. Запах аэропорта – металлический, пропитанный чужими духами и каплями дождя с улицы – отступает, перекрываемый другим ощущением: осознанием того, что он дома.              Не в здании, не в городе. А там, где стоит его Ангел.              Хосок видит высокую фигуру, на лице которой расцветает самая искренняя и желанная улыбка. Он видит, как люди исчезают из его поля зрения и перед ним только медленно подходящий человек. Музыка в голове — до этого тревожная, построенная лишь на доминантах, разрешается и вся в мажор. Самый тёплый мажор самой прекрасной песни, которую Чон слышал за всю свою жизнь. Хосок подскакивает и чувствует, как у него потеют ладони, как в носу снова неприятно покалывает. Во всей это канители последних событий Хоуп ощущал время так, будто прошла не пара недель, а пара месяцев — мучительных, долгих, а теперь перед ним вновь стоит его белая полоса — Ким Намджун — уставший, с явным недосыпом, но такой... Мысль Хосок обрывает сам себя, одёргивает, говоря, что он просто рад тому, что его свободу вновь ни что не ограничивает. Хотя сердце со скотчем на губах продолжало сиять радостью. Даже Мин остался в стороне, лишь издалека наблюдая за своим хозяином и его... «Возлюбленным.»              Первой реакцией Кима было податься вперед, обнять, крепко так, как он бы сейчас обнял свою дочь. Уткнуться в его шею, снова почувствовать мягкость ее кожи, прикрыть глаза в поисках безмолвного понимания и почувствовать ответные чувства. Все это выглядит нереально, потому, когда они подходят друг к другу, Намджун сжимает пачку сигарет в кармане пальто и поджимает губы, пряча за таким жестом стремительно вырывающуюся улыбку.              — Ну привет, Ангел. — Ким хмыкает тихо, и позволяет тому забрать его чемодан. Пусть так, спорить все равно сил не было. Он прячет вторую руку в карман и начинает шаг следом за мужчиной.              — Привет, Дьявол, — ресторатор буквально долю секунды старался сохранять серьёзность, но сначала его губы стянулись, когда их уголки уже поднимались наверх, а затем предательски широко растянулись. Желание прикоснуться, вновь, как и пару раз ранее, скользнуть пальцами по родной талии, скрестить их за спиной и крепко прижать к себе, почувствовать теплое уставшее тело, поделиться всеми своими силами. Но здесь и сейчас Хоуп мог только лишь улыбаться, облюбовывая взглядом всё лицо Кима. — Как прошёл полёт?              Мужчина выудил ручку чемодана из-под руки Намджуна и направился к выходу. Слышать пусть и не особо весёлый, но счастливый голос заставляло Хосока невольно улыбаться уже почти до боли в скулах.              — Перелеты выматывают… — Он чуть разминает свою шею, вспоминая последние свои ощущения, когда он от нетерпения хотел быстрее приземлиться, даже раньше самолета, будь это возможным.              — Ты лучше расскажи, кто моего ангела терроризировать начал?              — Ким Намджун, чёрт тебя дери, ты только с работы вернулся и опять говоришь о работе? — возмутился Хосок, хмуря брови. — Потом это обсудим, раз уж так хочется. Расслабься, трудоголик.              Намджун лишь слабо улыбнулся в ответ на возмущенные слова, мелькающие в воздухе подобно стрекозам в летний зной. Они цеплялись за разговор, хлопали прозрачными крыльями, но он слышал только одно: голос Хоупа. Звук, который эхом отражался в его груди, заполняя пустоты, о которых он даже не подозревал.              Хоуп всегда умел располагать к себе, его улыбка была подобна солнечному лучу, пробивающемуся сквозь мутное стекло. Но не в этом заключалась его настоящая опасность. Он заставлял собеседника тонуть – не в словах, не в улыбках, а в том тепле, которое, казалось, струилось из него. Намджун чувствовал, как увязает, шаг за шагом, взгляд за взглядом, в этом чужом сиянии. Как медленно растворяется в этой бездонной пучине, не желая искать спасения.              Ресторатор не сдержался. Лишь только они дольше секунды простояли около его машины, Чон резко, почти сшибая с ног вцепился в тело Намджуна, крепко сжимая в объятиях. Хосок почувствовал несравнимое ни с чем облегчение, будто с души упал не камень, а целая гора. Ресторатор медленно выдыхал, веки задрожали. Две недели оказались для него слишком длительным промежутком. И Хоуп не хотел задумываться почему ему стало так спокойно, он не хотел вновь разубеждать себя сам не зная в чём, он не хотел столкновения души и разума, когда такой хрупкий момент согревает его сердце.              А затем – объятие.              Первое же касание – плотное, крепкое, и Намджун чувствует, как к нему прижимается чужое тело. Он замирает. Сердце отзывается тяжелым, громким ударом, разливая по венам что-то тягучее и горячее. Это опасно. Он знает. Один неловкий взгляд, и все, что он так старательно удерживал под контролем, вырвется наружу. Он уже слышит в голове тревожные раскаты возможных последствий, но все они мгновенно тонут в одном единственном желании: остаться в этом моменте чуть дольше.              Он не просто отвечает на объятие – он притягивает Хоупа ближе, словно боясь, что тот исчезнет, если ослабить хватку хоть на секунду. Руки крепко сжимают его спину, а затем – под бока, и Ким, будто проверяя, насколько сильно тот ему доверяет, чуть приподнимает его над землей. Тепло чужого тела, мерное дыхание у своего виска, и сладковатый аромат – не парфюма, нет, а чего-то более естественного, живого – все это смешивается в калейдоскоп ощущений, от которых кружится голова.              — Вижу, Ангел скучал, — голос Намджуна сначала звучит с усмешкой, но тут же становится мягче. Он проводит пальцами по чужому виску, задерживаясь на мгновение, будто запоминая каждую черту. — Я тоже.              На долю секунды ему кажется, что он может позволить себе задержаться в этом моменте, но реальность, как всегда, поджидает за углом. Он негромко выдыхает, словно сбрасывая с себя это внезапное наваждение, и с трудом разжимает объятие.              — Давай покинем аэропорт. Мне от него уже тошнит.              На окраине сознания Хоуп понимал, что действительно скучал по Джуну, при чём скучал сильнее, чем даже по родителям спустя недели и даже месяцы разлуки, но ресторатор не хотел этого признавать и не стал этого делать. Будто вышедшая за край листа линия, начертанная уже на столе, Хосок отложил роящееся волнение от трепетного объятия и самых тёплых прикосновений. Это немного помешало наслаждению, но совсем скоро оно закончилось, когда им пришлось отпустить друг друга. Негоже так стоять двум мужчинам и обниматься на парковке аэропорта, к тому же сам Ким изъявил желание поскорее покинуть шумное место.              Джун выпускает Хоупа, но его ладони задерживаются чуть дольше, чем следовало бы, прежде чем он отступает, словно боясь, что если не отпустит прямо сейчас, то не сможет сделать это вообще.              А затем – взгляд на Мина. И Намджун знает этот взгляд. Он молчаливый, оценивающий, в нем слишком много вопросов, которые так и не были заданы вслух. Но ему сейчас нет дела. Он просто усаживается на переднее сидение, закрывает глаза на секунду и глубоко выдыхает. Спина расслабляется, напряжение в плечах ослабевает.              Он не удивится, если Мин решит его сейчас придушить. Возможно, даже заслуженно. Но это кажется такой мелочной проблемой, что он не находит в себе сил даже поправиться на сидении.              — Пока мы едем куда бы то ни было, — голос его звучит чуть тише, чем обычно, но все еще ровно, — расскажи, что там в итоге с твоими клубами? Я бы с удовольствием отдохнул, но не думаю, что ты хочешь терять прибыль.              Он надеется, что разговор отвлечет его, но знает, что едва ли это поможет. Потому что даже сейчас, сидя в этом чертовом автомобиле, он все еще чувствует тепло чужого тела на своих ладонях.              Чон с самого начала спросил у Мина, можно ли им держать путь к нему в квартиру. Ину, конечно, засомневался насчёт этой идеи, как минимум потому, что это было очень неожиданной и ничем необоснованной просьбой, к тому же приглашать кого-то в квартиру, в которой сам владелец появляется только лишь для того, чтобы переночевать, ощущалось очень странно, но у господина Джей-Хоупа нашлись весомые аргументы. Поэтому сев за руль, ресторатор вбивает адрес своего телохранителя и выезжает с территории аэропорта, слушая Джуна. Сам Мин разместился на заднем сиденье и пусть со стороны он мог выглядеть напряжённым, в целом как и всегда, в расслабленных бровях и непредвзятом взгляде Хосок видел спокойствие.              — Опять ты про клубы, — Чон раздражённо фыркнул, чуть хмурясь. — Ладно, раз уж так интересно, хотя мне очень не хотелось бы в момент твоего приезда обсуждать работу, — останавливаясь на светофоре язвил Хосок. — Многие свои клубы я организовывал в помещениях, которые выкупал не у самых надёжных людей. Чаще всего там рядом размещались дилерские конторы, которые впоследствии начали заключать контракты с моим персоналом. В клубах у меня персонал не настолько избирательный, как в ресторанах, но и не нам их осуждать. Так вот... — Хоуп чуть хмурится, чуть крепче сжимая руль, от чего кожа руля и перчаток издали глухой скрип. — Один из дилеров и в соответствии администраторов слишком распоясался, а мне никто об этом не сказал. Говорят, мол, побоялись, блять, что я всем по шапке надаю. А по шапке надавал как раз-таки теперь, когда за меня по полной программе взялась полиция. Мне пришлось всех, кто мог хоть как-то быть связан с наркотой выпинывать на время и ставить смены ресторанному персоналу за двойную оплату. И вроде всё окей, все работают, но полиция так просто теперь от меня не отсосётся, — Чон уже выглядел даже злым. — И я бы мог решить всё кругленькой суммой, но эта сволота говорит, мол, взяток не берём, — стоя на очередном светофоре ресторатор покривлялся.              Вечерний пейзаж за окном очень расслаблял, даже успокаивал, поэтому сразу после эмоционального рассказа Хоуп тяжело выдохнул и пришёл в норму. Нечего было тратить лишнюю энергию на то, что сейчас не представляло важности, тем более на фоне возвращения Джуна в Корею и их долгожданной встречи спустя не такой уж долгих промежуток времени.              Дорога на половину проедена, впереди всего пара послерабочих пробок, что могли бы немного раздражать, но сама мысль о возможности провести немного больше времени наедине с Намджуном в небольшом пространстве, когда голос не отдаётся эхом в стены, а их лица освещают лишь дорожные огни и фары впереди стоящих и мимо проезжающих автомобилей, пускало по телу почти неощутимые, но такие приятные мурашки.              Ким откидывается назад, погружаясь в мягкие объятия автомобильного кресла. Его голова слегка запрокинута, глаза прикрыты наполовину, и он позволяет себе несколько секунд тишины, просто прислушиваясь к приглушенному шуму улиц за стеклом. Кресло самолета, безусловно, было удобным, обшитым самой дорогой кожей, с подголовниками, подстраивающимися под контуры его тела, но оно было лишь временной передышкой между одним делом и другим. В этом автомобиле, в этом кресле – впервые за долгое время – он ощущает себя не в пути, а дома, даже если до реального дома еще несколько часов. Возможно, все дело в осознании, что он больше никуда не летит, что все долгие переговоры, ночи, проведенные в номерах отелей с отчетами вместо подушки, наконец-то остались позади. Теперь он может выдохнуть. По крайней мере, на один день.              Пальцы лениво барабанят по подлокотнику, воздух в салоне наполнен терпким ароматом кожи. Где-то вдалеке тянется весенний город, проблески крыш в золотистых лучах заходящего солнца вспыхивают и исчезают за окном, но Намджун едва замечает эту смену пейзажей – его веки отяжелели, дыхание стало ровнее. Глаза закрываются, но он не спит – просто зависает между сном и явью, балансируя на грани полудремы.              Хоуп говорит. Его голос мерно перекатывается в воздухе, слова проплывают мимо, оседая где-то в глубинах сознания, но Ким едва цепляется за их смысл. Он знает, что ресторатор ждал этого разговора, что в его тоне звучит что-то среднее между усталостью и настойчивостью, но мозг отказывается воспринимать серьезность момента. Еще немного – и он провалится в темноту, но, когда пауза в речи Хоупа становится достаточно длинной, чтобы сигнализировать о том, что пришло время реагировать, Намджун, едва разлепив веки, вытаскивает телефон из кармана.              Гладкий металл холодит пальцы, и это ощущение слегка отрезвляет. Листая контакты, он находит знакомое имя и без раздумий набирает сообщение: «Сегодня нужно встретиться на Мёндоне». Простая фраза, лаконичная, но в ней – вся суть. Откладывая телефон на приборную панель, он разминает плечи, ощущая, как усталость скопилась в спине и шее.              — Хорошо, я утрясу этот вопрос, дай мне пару дней, — тихо говорит он, голос его звучит глухо, почти лениво. Он переводит взгляд на Хоупа, отмечая, как в его зрачках отражаются проблески уличных огней, а затем снова смотрит в окно. Город за пределами автомобиля все еще серый, все еще покрытый следами прошедшей зимы, но в воздухе уже чувствуется что-то новое. Весна приближается. Она еще не пришла полностью, но намеки на нее уже здесь – в мягком свете на горизонте, в том, как солнце задерживается чуть дольше, чем еще неделю назад, в легком дыхании ветра, которое приносит не только холод, но и обещание перемен.              И пока машина плавно плывет по вечерним улицам, Намджун закрывает глаза, позволяя себе хотя бы несколько минут иллюзии покоя, прежде чем снова погрузиться в дела.              — Так, куда мы едем?              После своего рассказа Хосок всё же отвлёкся от Намджуна и обратил внимание на его сонные глаза. Чон и сам не редко плохо спал вне дома, поэтому ранее возбуждённый неприятными воспоминаниями взгляд стал спокойнее и во много раз нежнее. Джун выглядел безмятежным и пусть это разнилось с образом всегда собранного, напряжённого человека, что одним взглядом мог заставить подчиняться, то, как выглядел Ким сейчас не вызывало желания подколоть со словами: «Что это наш господин гендиректор так расслабился?», не вызывало насмешки или коварной мысли о том, что сейчас он уязвим — видеть то, как Намджун доверяет, расслабляясь в мягком кресле автомобиля бок о бок с Хоупом чересчур дорого.              — Ах, какой деловой, — с улыбкой цыкнул Хосок, периферийным зрением наблюдая за Кимом. Одна рука Чона опустилась на панель управления на подлокотнике и Хоуп чуть опустил спинку кресла, на котором сидел Намджун. — Отдыхай, потом узнаешь, нам ещё пол часа ехать.              Намджун на его замечание лишь слабо смеется, коротко, почти беззвучно. В нем нет привычной колкости, нет даже тени желания поспорить – он просто принимает это как факт. Усталость засела где-то глубоко в теле, в самых его костях, в движениях, что стали тяжелыми, будто в них налили свинец. Он думал, что выдержит этот день, что встретится с Хоупом, затем с Мин Юнги, а потом наконец поедет домой. Казалось, он давно привык к такому ритму – вечное движение, без передышек, без пауз. Думал, что бессонные ночи остались позади, что неделя встреч и контрактов не забрала у него слишком много.              Но сейчас он понимает, как сильно ошибся.              Откинувшись в кресле, он даже не пытается уговаривать Хоупа вернуть его в прежнее положение. Это было бы пустой тратой времени, да и зачем? Веки тяжелые, словно натянутые свинцовые шторы, голова будто налита свинцом. Он знает, что стоит только на мгновение позволить себе расслабиться – и все, он вырубится. Но в этом нет ничего страшного. Пусть так. Он вздремнет, а потом доберется домой в более собранном состоянии. Тогда у него хватит сил, чтобы побыть с дочерью. Чтобы построить с ней конструктор, как она любит. Чтобы прочитать ей сказку, подобрать правильные интонации, увидеть, как ее ресницы дрожат перед сном, как она, наконец, сдается усталости, зарываясь в мягкое одеяло. Чтобы снова стать идеальным отцом, пусть даже на один-единственный вечер. Эти вечера ускользали от него в последнее время, как песок сквозь пальцы, и он не может позволить себе потерять еще один.              Веки налиты свинцом, а кожа под ними горит от переутомления. Он не пытается противиться сну, не просит Хоупа говорить громче или включить музыку. Просто закрывает глаза, позволяя себе короткую передышку. Ведь если он может позволить себе это рядом с ресторатором, значит, он доверяет ему. В мире, где он привык держать спину прямо и никогда не терять бдительность, это редкая роскошь – позволить кому-то быть рядом, пока он настолько уязвим.              Машина катится вперед, мерный гул двигателя убаюкивает его, и сон накрывает резким провалом в темноту.              ...Он стоит на мокрой мостовой, воздух пропитан запахом гари и сырости, словно здесь только что полыхал пожар, который залили ледяной водой. Вокруг мрак, ни одного фонаря, только мутный свет луны пробивается сквозь тучи, отбрасывая длинные искривленные тени. Он делает шаг вперед – и чувствует, как ботинки вязнут в воде, словно под ногами не асфальт, а что-то зыбкое, почти живое. Вдалеке что-то двигается. Лязг металла, отголоски чьих-то шагов – нечеткие, глухие, будто кто-то идет прямо за ним, но стоит обернуться, как там никого нет.              — Папа?              Этот голос он узнает мгновенно. Намджун бросается вперед, ноги вязнут, будто кто-то невидимый схватил его за лодыжки. Он зовет ее по имени, но голос срывается, застревает в горле. Впереди тонкая детская фигурка, но стоит ему моргнуть – и вместо нее только силуэт в густом тумане. А затем он видит себя. Точнее, того, кто смотрит на него из темноты. Лицо размыто, черты неразличимы, но он знает – этот человек его копия. Точно такой же, только стоящий в тени. Они встречаются взглядами, и копия вдруг улыбается – так медленно, так холодно, что внутри Намджуна что-то сжимается.              Тень шагает ближе.              — Ты слишком долго отсутствовал, — говорит она его же голосом.              Он хочет отпрянуть, но сзади что-то холодное касается его шеи. Ледяное, сухое, почти безжизненное. Намджун дергается, его сердце пропускает удар, и тут же…              Зеркальные небоскрёбы сменялись зданиями пониже и попроще, богатые пейзажи успешных и богатых людей сменялись обычными работягами в слегка помятых костюмах и уставшими взглядами медленно шагающих домой. Ину купил не слишком дорогую квартиру в самом обыкновенном районе. Хосок спрашивал как-то об этом у телохранителя пока они за чашкой любимого чая Со обсуждали причину покупки жилища именно здесь и ответ был таков: «Я лучше буду откладывать на старость и детей, чем в пустую тратить сейчас.» Чона такой ответ более чем устраивал.              В таких районах Хоуп пусть и не был слишком часто, но в них он чувствовал себя намного спокойнее — здесь не было необходимости держать на лице маску безупречности, лишь бы ни на секунду не тускнеть в глазах тех, что сияют и без всяких масок, зачастую будучи будто рождённые с лампочкой во лбу.              — Мин, у тебя какая квартира?              Чон припарковался на открытой парковке во дворе пятнадцатиэтажного здания, недалеко от детской площадки, где родители уже сгоняли своих детей, чтобы разойтись по домам. Последние солнечные лучи скользили по макушке белого здания, отражаясь от окон и пуская невидимых солнечных зайчиков в небо. Вопрос был задан шёпотом, чтобы не тревожить Намджуна, который за время поездки мог уснуть.              — Четыреста восьмая, — ответил мужчина, кладя руку на ручку и тихо открывая дверь. — Чай заварить?              — Да, спасибо, мы скоро подойдём. Всё, кыш-кыш-кыш, — Хоуп с улыбкой шикнул на телохранителя и когда губы мужчины дрогнули в улыбке, он покинул автомобиль, оставляя своего хозяина с его возлюбленным наедине.              Чон проводил взглядом отдаляющуюся фигуру и отметив для себя в какой подъезд он зашёл, наконец перевёл глаза на Кима. Грудь мужчины медленно вздымалась, веки не дрожали, брови, как и всё тело в целом, расслаблены. Хосок смотрел на него... и ему не хотелось нарушать чужой сон. Сейчас, когда машина согрета остатками автомобильного климат-контроля, рассеянным солнечным светом и теплотой безмятежного молчания что-то заставляло Хоупа чувствовать себя счастливым. Когда рядом с ним спит Намджун, на чью щёку очень осторожно ложится рука ресторатора, возможно случайно обжигая холодом перчатки. В голове мелькнула мысль о том, что можно было бы их снять, либо сменить на беспальцовки, лежащие в бардачке.              Ким просыпается. Резкий вдох, сердце глухо бьется в ребра. Перед глазами – не мрак, не город, а мерцающий свет фар и силуэт Хоупа, который смотрит на него. Рука, облаченная в черную кожаную перчатку, покоится на его щеке.              Намджун моргает, тяжело выдыхает, пытаясь согнать с себя остатки сна, но холод чужого прикосновения до сих пор жжет кожу, будто что-то большее, чем просто сон, еще не отпустило его.              — Да, секунду. — Он снова окидывает взглядом лицо Хоупа, а затем вновь расслабляется, позволяя себе выдохнуть на удобном месте. Что-то подсказывало, что здесь он не задержится. Намджун проводит ладонью по перчатке, накрывая ее своей рукой, и прижимает ее к себе, заглядывая тому в глаза. — Долго я?...              Сон всегда казался Хосоку чем-то очень сокровенным. Мужчина сам редко, когда мог засыпать в присутствии чужих людей, но очень любил отдаваться в объятия Морфея в присутствии тех людей, кому мог доверять и этих людей всегда в жизни было весьма мало. И было больно наблюдать за тем, как резко просыпается Ким, выдыхает с большой тяжестью и нервно моргает.              — Недолго, — довольно резко, но сдержанно отвечает Хосок почти в тот же момент, как задаётся вопрос, тревожно глядя в глаза напротив. — Тебе приснилось что-то нехорошее?              Хосок мог бы не обращать на это внимание, мог бы спокойно забыть о том, что видел только что, нежно погладить по щеке, притворившись, что ничего не произошло, поцеловать и выйти из машины со словами, что Мин их уже ждёт, но исчезнувший в мгновение ока испуг в глубине зеркал души Намджуна зацепил слишком сильно. Звёздочка дрогнула и обожгла так близко пристроившееся сердце.              Кошмары, или как их иначе называл Хоуп, нехорошие сны, являлись ночными спутниками очень редко. Ресторатору в целом редко снились сны, ведь им было не из чего складываться — последние семь лет были как один день, состоящий из встреч с потенциальными партнёрами, собеседований и коротких перекличек с семьёй, на фоне играла мелодия звона столовых приборов и посуды, а также шум тяжёлой музыки, но сон, пронзивший сознание Чона, когда Мин экстренно вёз их троих в больницу, словно гильотиной отсёк всё что было "до". С тех пор Хосок сам себя не узнавал. Он боялся, что, потеряв прошлое, его не ждёт никакое будущее, ведь в истории всегда так и происходило. Хоуп больше никогда не сможет вернуться.              А сейчас Чон перебрался на бёдра Намджуну, бесстыдно лёг сверху, и уже дышал ему в щёку, всё ещё в ожидании ответа на тревожащий вопрос. Размеры автомобиля позволяли спокойно перебраться и большим комфортом для самого ресторатора расположить вторую руку рядом с плечом Джуна. Это мог бы быть немного глупый и даже романтичный момент, если бы не тревога, свалявшая воздух в клочки, кислород никаким образом не хотел проходить дальше трахеи, усваиваться и даровать спокойствие.              Намджун не перестает удивляться простоте Хоупа. Или, возможно, чистоте его чувств по отношению к нему. Он видит тревогу в его глазах, искреннюю, открытую, ту, которую тот даже не попытался скрыть, и внутри что-то тепло разливается по телу, будто от бокала вина после тяжелого дня. Этот взгляд — немой вопрос, важный, значимый, и Ким чувствует, как в нем странно сплетаются усталость и благодарность. Его сознание еще туманно после сна, но он по-прежнему ощущает этот странный осадок, оставшийся после увиденного, липкую, тревожную тень на периферии разума.              Когда Хоуп оказывается на нем, Намджун смеется — слабо, как если бы это был не голос, а эхо чего-то глубже, внутри него самого. Он запускает пальцы в его волосы, прочесывая их медленно, неторопливо, будто перебирая струны чего-то едва уловимого. Вторая рука ложится на его бедро — мягко, успокаивающе, скорее из любви, чем из страсти. И в этом прикосновении так много того, что он обычно не позволяет себе выражать, что-то до неприличия личное, искреннее, обнаженное.              — Скорее странное, — наконец говорит он, смазывая тишину голосом, хрипловатым после сна, наполненным остатками пережитого кошмара. — Ничего, это просто сон.              Он говорит это так, словно пытается убедить не только Хоупа, но и самого себя. Как будто сон не цепляется за него, не оставляет влажные следы на коже, не стягивает грудную клетку невидимой удавкой. Намджун выдыхает, будто избавляясь от его призрака, и, прежде чем осмыслить этот поступок, касается губами щеки Хоупа.              Это странное, неловкое движение. Тактильное проявление чувств, которое он обычно разрешает себе лишь с дочерью. Но сейчас он не задумывается об этом, не анализирует, просто позволяет себе шагнуть за границу собственных принципов. В конце концов, что страшного в одном мимолетном жесте?              — В Токио больше не поеду, — говорит он, откидываясь на спинку кресла, позволяя себе наконец полноценно выпрямить спину и расправить плечи. Шумно вдыхает воздух, пропитанный их запахами — привычным древесным ароматом своего парфюма, теплым, терпким запахом Хоупа, едва уловимой нотой сигаретного дыма. В этом тесном пространстве автомобиля чужая аура кажется слишком осязаемой, но удивительно ненавязчивой, почти уютной.              — Шумный город, да и люди там не то, чтобы очень приятные.              Намджун говорит это так, будто город действительно был причиной его беспокойства. Хотя они оба знают, что дело не в Токио. Не в его людях, не в его улицах.              — У меня остался час свободного времени, затем у меня встреча с решением твоих проблем.              Чон был искренне готов котёнком мурлыкать просто от того, что он почти лежал на Намджуне, от того, как умиротворённо и безмятежно проходил их пусть и совсем короткий, но совместный вечер. Это было похоже на мелодию из дуэта гитары и калимбы — та же гармония глубокого звучания гитарных струн и совсем невинные ноты калимбы с еле слышимым щёлканьем коротких ноготков по металлическим пластинкам разной длины. Чимин когда-то играл Хоупу на этом инструменте.              — Хорошо, — тихо согласился Хоуп.              Глубоко вдохнув, лёгкие наполнились ароматом чего-то до боли родного, запах водил голову кругами, от чего пришлось прикрыть глаза и почти окончательно потеряться в чужом тепле, в нежных пальцах на затылке, скользящих сквозь платиновый блонд, в бережном прикосновении к бедру и поцелуе, что расцвёл прекрасным золотым цветком на щеке, разливающим тепло по всему телу, до самых кончиков стоп. На словах о Токио, Хосок легонько усмехается, чуть крепче сжимая в своих руках уставшую тушу.              «Если уж следующий раз и будет, то один ты не поедешь,» — совсем мимолётно проносится в голове и Хосок не противится этому. Не хочет. Он будет отрицать эту мысль потом, через час, когда Намджун уедет, а Хоуп останется наедине со своим телохранителем, со своей второй головой, вторым телом.              — Надо познакомить тебя с Чимином, — совсем невзначай бормочет ресторатор, когда его разум затронули воспоминания о друге. Когда-то после пьяной ночи два молодых юноши сидели друг напротив друга в машине отца Чимина, тот из ниоткуда достал маленький музыкальный инструмент и сыграл, пожалуй, самую трогательную мелодию после маминых импровизаций перед сном. Хосок тогда спросил откуда это, а Пак ответил, что из головы и именно тогда однокурсников связало крепкой нитью.              Мужчина поднялся через пол минуты отдыха и, легонько ударившись пусть о мягкую крышу автомобиля, Чон открыл бардачок и вытащил оттуда сиреневые перчатки без пальцев. Не дав Джуну и секунды взглянуть на них, Хоуп, открывая дверь автомобиля, мимолётно обращается к Киму:              — Посиди две секунды.              Выбравшись на воздух, Хосок снова вдыхает полной грудью, прежде захлопнув тёмно-серую дверь машины, на этот раз очищаясь от остатков тёплых эмоций и, слегка встрепенувшись, закидывает руки на крышу для большей уверенности в конфиденциальности своих действий. Руки снова дрожат. Но на этот раз они не остаются без защиты хоть какой-то ткани, шрам всё ещё скрыт под перчатками. И теперь в сердце нет столько волнения, сколь тогда, в отеле, это было даже связано не с перчатками, а скорее с позволением самому себе быть чуть доверчивее к сидящему внутри мужчине.              На мгновение задержав сощуренные глаза на последних солнечных лучах, Хоуп небрежно распихивает две части кожаного аксессуара по карманам куртки и, вновь распахнув дверь машины, Хосок протягивает руку Джуну, во всей красе демонстрируя смену перчаток и приглашая Кима на выход. На лице пригнувшегося ресторатора сияет счастливая улыбка.              Ким кивает на его просьбу, позволяя себе остаться в автомобиле, пока Хоуп выходит наружу. Когда дверь за ним закрывается, пространство наполняется непривычной тишиной, и Намджун чувствует, как она давит, заполняя каждый уголок машины, просачиваясь в легкие, холодными пальцами пробираясь под кожу. Он откидывается на спинку кресла, но почти сразу же возвращает его в прежнее положение, ощущая, как затекли плечи. Пальцы автоматически находят напряженные мышцы, надавливая, вминая кожу, будто пытаясь выжать из нее усталость. Эффект мгновенный, но, как всегда, краткосрочный. Боль только отступает на мгновение, прежде чем вернуться с новой силой, напоминая о себе тупыми уколами под лопатками. Намджун знает: единственное, что может ее заглушить, – это разговор или действие, что-то, что вытеснит тяжесть из его тела, перенаправит внимание, заставит сосредоточиться на чем-то ином.              Он медленно потирает лицо ладонями, стирая остатки сна, но чувство липкой тревоги не уходит. Оно цепляется за него, будто мокрый след на стекле, размазываясь, но не исчезая полностью. Веки еще тяжелые, будто бы намокшие, взгляд мутен. Но затем он замечает движение внизу и переводит взгляд – рука, протянутая к нему. Намджун хмыкает, удивленный этим жестом. Никогда еще ему так не предлагали выйти из машины, и в этом есть что-то неожиданно заботливое, даже интимное. Он мог бы отпустить едкий комментарий, но не делает этого, просто отмечает, что тот сменил перчатки, приоткрыв завесу своей тайны, и молча подает свою ладонь и ощущает, как пальцы Хоупа крепко сжимают его, уверенно, надежно, словно закрепляя этот момент в реальности.              Оказавшись снаружи, Ким выпрямляется, чувствуя, как ночной воздух холодными нитями проникает под одежду. Прохлада оседает на коже, заставляя вздрогнуть. Он оглядывается – высотные дома, кирпичные фасады, тусклый свет уличных фонарей, отбрасывающий длинные, размытые тени. Где-то вдали слышится гул машин, приглушенный, далекий, но в этой тишине звучащий слишком отчетливо. Воздух здесь пахнет дымом, с примесью чего-то сладковато-кислого, как прелые листья после дождя.       Но что-то в этом месте не так.              Чувство тревоги приходит внезапно, без очевидной причины, рождаясь глубоко в груди, как ледяной сгусток, который невозможно проглотить. Оно затаилось где-то в ребрах, невидимой щупальцев касаясь внутренностей, пробираясь выше. Намджун знает этот холод, знает это ощущение — предчувствие, инстинкт, который редко ошибается. Он чувствует его затылком, чувствует им кожу на руках, чувствует, как оно сжимает позвоночник.              И все же достаточно одного взгляда на Хоупа, чтобы приглушить эту тревогу. Тот стоит уверенно, легко, чуть повернув голову, его профиль четкий в бледном свете фонарей. В глазах нет ни страха, ни напряжения. Ким делает шаг ближе, чуть опуская голову, чтобы поймать его взгляд.              — Очень приятно чувствовать твои пальчики. Так куда мы приехали? — голос звучит низко, тише, чем он намеревался, но в этом есть что-то правильное, что-то соответствующее атмосфере этого места.              Ночь, запах города, затянутое небо, странное беспокойство, тяжелое на плечах, и теплый, уверенный взгляд Хоупа. Словно два мира, пересекающиеся на мгновение.              Чон слегка усмехается, слыша слова про пальцы. С одной стороны, это воспринималось Хосоком как некоторый комплимент, хотя с другой к этому можно было бы приплести некоторые неприличные вещи. Но сейчас они неуместны.              — Тут Мин живёт, — Хоуп кладёт руку на плечо Джуну и проводит вниз, по локтю и наконец переплетает их пальцы, сжимая чужую ладонь крепко, но лишь настолько, чтобы чётко обозначить своё присутствие и возможно некоторую поддержку после странного сна. Ресторатор по себе знает какое неприятное ощущение могут оставлять не столько плохие, сколько странные сны. — Поскольку к себе я тебя отвезти не могу, а в отель не хочется, я попросил Мина отдать нам с тобой возможность провести время вместе у него дома, — спрятав вторую руку в кармане куртки, Хосок отправляется к подъезду, а там и в квартиру.              Их встречает приоткрытая белая железная дверь, приглашающая зайти внутрь. Приятный ароматный запах чайных трав, цветов и цитрусов, доносящийся с кухни вместе с тёплым светом, наполнял теплом ещё в небольшой прихожей. Заходя внутрь, Хоуп отпустил чужую руку. В ширину она была около трёх метров, в длину примерно пять, прямо напротив входа была арка, выходящая в столовую-гостиную. В самой прихожей на полу лежал довольно большой тёмно-серый ковёр, по правую руку располагалась вешалка, усыпанная абсолютно одинаковыми чёрными пиджаками, среди который затесалось чёрное осеннее пальто.              Намджун идет за Хоупом вперед, шагая через порог, и первое, что встречает его, — густой, теплый воздух, будто напитанный чужими запахами и воспоминаниями. Он непроизвольно вдыхает глубже, чувствуя смесь пряного старого дерева, разных вкусов чая и еле заметный намек на специи из кухни. В этом запахе было что-то приземленное, живое, совсем не из его мира — мира стерильных, лишенных эмоций пространств, где запахи были приглушены, а жизнь вытравлена до идеального глянца.              Он всегда чувствовал себя чужим в таких местах. Не потому, что они были ему неприятны, а потому что они были слишком живыми, слишком наполненными настоящим — хаотичным, несовершенным, неподвластным контролю. Ему всегда внушали, что порядок — это защита, что нужно окружать себя безупречностью, иначе мир поглотит тебя. Но сейчас он здесь, среди этого уюта, пропитанного домашним теплом, и ему немного не по себе от того, как легко его собственные принципы рушатся под весом чужой реальности.              Ему приходится сделать усилие, чтобы без тени раздражения стянуть пальто, аккуратно повесить его рядом с пиджаками хозяина квартиры. Хоуп тем временем тоже расстегивает куртку, двигаясь привычно, расслабленно, будто каждое его движение говорит о том, что это место – его убежище, его пространство. Намджуну даже на мгновение хочется спросить, почему. Почему здесь, а не в отеле, не в элитном доме с охраной и сигнализацией? Почему в этой, казалось бы, слишком обыкновенной квартире, где каждый предмет явно использовался по назначению, а не стоял для красоты?              — Чай заваривается, проходите пока в гостиную, я подам, — Мин с, неожиданно, голым торсом, выходит из, вероятно, спальни, держа в руках голубую футболку, после чего разворачивается к пришедшим спиной и, одеваясь, пропадает на кухне.              Пока телохранитель был в поле зрения, было очень сложно оставить без внимания его тело — вместе с тем, что он был очень высок (ростом немного выше Намджуна), у него была потрясающая физическая форма, которой вряд ли было добиться так уж просто. Но стоило Мину повернуться, как перед глазами представало ужасающее зрелище — огромный почти безобразный шрам, рассекающий всю спину. Он был не ровным, рваным, явно нанесён не чем-то просто острым.              Лицо Хосока изменилось, стоило его телохранителю развернуться. Оно стало очень хмурым, почти недовольным, пока он снимал уличные ботинки и куртку.              — Мин очень хороший чаевар, он пару раз угощал меня, мне о-очень понравилось. У тебя ведь нет ни на что аллергий? — отходя чуть вглубь квартиры, Хоуп остановился в проёме арки, ожидая Джуна.              * * *       

      

Разум был не просто в тумане, он словно отсутствовал, как и любой рационализм, которым был преисполнен Хосок буквально пол часа назад. Он и сам не понимал, что делал, в его голове оглушающе звенело одно единственное слово: «Предательство.»

             * * *              — Я честно думал, что вы живете вместе… — его голос звучит чуть приглушенно, будто мысли еще не успели нагнать слова. Он замечает, как его пальцы привычно скользят к вороту рубашки, поправляют его, словно эта деталь одежды способна вернуть ему контроль над ощущениями. Обувь он сдвигает к стене носком, выверенно, без лишней суеты, но чувствует, как в нем нарастает странное напряжение, едва его взгляд падает на Мина.              Это ощущение — как пощечина. Не слишком сильная, но такая, от которой горячее покалывание остается на коже. Намджун даже слегка щурится, задерживая взгляд на открытом теле, очерченной рельефной груди, напряженном прессе, на светлой полосе шрама, теряющегося в тени поясницы. Внутри что-то сжимается. Будь он другим человеком, он бы фыркнул и отвернулся, но он не другой человек. Он — Намджун Ким, воспитанный в железных рамках, где чужая уязвимость — это либо оружие, либо напоминание о собственной.              Он ловит слова про чай, но они проносятся мимо, не касаясь сознания. Вся его концентрация сейчас — на спине Мина, на том, как свет подчеркивает шрамы, делая их чем-то похожими на застывшие молнии. Это не случайные отметины. Они говорят. Они рассказывают историю, о которой Мин, скорее всего, не говорит вслух. Но это даже не главный удар. Главный удар — это то, как тело Намджуна само отвечает на это зрелище. Левое плечо вдруг сковывает болью, будто в него снова впивается тлеющая сигарета. Он едва сдерживает резкий вдох, пальцы медленно скользят к шее, затем вниз, к плечу, пытаясь унять фантомный жар, но это бесполезно. Он молчит, смиряясь с тем, что Мин сейчас в своем доме. Хотя внутри что-то все еще скребло сердце, ведь сам он себе такого позволить не может. Отец слишком хорошо постарался над тем, чтобы Намджун нигде и никогда не чувствовал себя в безопасности, что любые стены для него казались чем-то хрупким, что никогда его не защитит.              Намджун знает, что сейчас должен сказать что-то нейтральное, что-то, что не выдаст его с головой. Он делает усилие, отрывая взгляд от спины Мина, и переводит его на Хоупа, но во рту пересохло так, что даже слова даются с трудом.              — Нет, аллергий нет, — голос звучит почти ровно, но чуть более хрипло, чем ему хотелось бы.              Они проходят в гостиную, и когда Намджун садится, ткань дивана под ним чуть пружинит, принимая его вес. Он привычным движением расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, будто это даст ему хоть немного воздуха, складывает пальцы в замок, чуть наклоняет голову. Момент проходит в тишине, но она не тягостная — нет, это та тишина, что пропитана чем-то еще. Ожиданием? Вопросами, которые не были заданы? Или, возможно, чем-то, что тянется в их прошлое, незримыми нитями связывая их троих в этой комнате?              Наконец проходя в гостиную, Хосок садится на диван вместе с ногами — прижимает колени к груди и достаёт телефон. Сообщений не приходило, но проверить было необходимо, так как план, составленный Чонгуком и Джином, подходил к завершению своей теоретической части, требовал чёткого обсуждения мельчайших деталей и так же вопрос финансов поднимался на ребро. Ресторатор относился к этому уже как к пренеприятной работе — что-то муторное, почти вязкое, немного угнетающее — то, чем заниматься не очень хотелось, но особую разновидность удовольствия это приносило хотя бы потому, что план подходил к концу и приобретал на себе последние штрихи. Хоуп знал, что план пустышка и никак не повлияет на репутацию и бизнес человека, сидящего напротив, но всё же даже фигурально присутствовать в планах явно не самых душевно здоровых людей, вкладывать во всё это деньги из своего кармана было неприятно.              Ким поднимает взгляд, и слова слетают с его губ сами, медленно, будто проверяя почву перед тем, как окончательно осесть в пространстве между ними.              — Тяжелое прошлое?              Это не вопрос. Это диагноз. Вывод, сделанный с холодной точностью хирурга, разрезавшего ткань до самого сердца проблемы. Это не требование ответа, но скорее приглашение. И он смотрит прямо на Мина, ожидая, будет ли тот готов его принять.              Ину в свою очередь пришёл с подносом и поставил его на стол перед диваном. Тарелка с маленькими солёными печеньками со злаками, затем небольшой заварочный чайник, две фарфоровые чашки на блюдцах. Последние два — части одного сервиза, украшенного ангелочками, которых можно встретить на картинах эпохи возрождения и под куполами церквей. Телохранитель стал аккуратно разливать персикового цвета чай, от которого сразу ударил запах всё того же цитруса, который можно было почувствовать лишь заходя в квартиру, и нечто явно цветочное, жаль только сложно понять что именно.              Услышав вопрос, Ину не дрогнул, но наклонив чайничек обратно, сначала поднял глаза на Кима, а затем перевёл сильно тяжелеющий взгляд на Хосока. Остановившись на нём буквально на несколько слишком долгих секунд, Мин налил чай во вторую кружку, оставил чайник на подносе и, поклонившись перед мужчинами, тихо скрылся за дверью спальни.              Намджун замечает напряжение Мина. Оно не бросается в глаза, но угадывается в чуть прищуренном взгляде, в еле заметном напряжении пальцев, сжимающих край чашки. Мин смотрит на Хоупа не просто так, и это заставляет Кима задуматься. Он слишком мало знает об их прошлом. Совсем ничего, если быть точным. Он понятия не имеет, сколько раз они спасали друг другу жизни, сколько ранений приходилось перевязывать дрожащими руками и как часто преданность проверялась страхом. Но он, словно ребенок, безропотно сел к ним в машину, заснул рядом, зашел в квартиру, адрес которой не знает. Всё это выглядело так, будто ему пять лет, и он только вчера родился, раз так бездумно доверился человеку, чей мир сплетён из теней.              Но этот человек, каким бы загадочным и опасным он ни казался, спас жизнь его дочери. Он был тем, кто оказался там, где не было никого, кто взял удар на себя. Он не мог не доверять ему.              Мин ничего не отвечает, будто и не услышал вопроса. Или, что вероятнее, не хочет отвечать. И Намджун лишь выдыхает, задержав воздух в лёгких дольше обычного. Затем берет чашку, подносит к губам и делает первый осторожный глоток. Горячий пар приятно касается кожи лица, едва заметный аромат жасмина вплетается в воздух, и легкий цветочный кипяток обжигает язык, оставляя после себя терпкое послевкусие. Он молча кивает, будто соглашаясь с чем-то невидимым, и ставит чашку обратно на стол.              Хоуп в своё время наконец отвлёкся от телефона, пихнув его в карман штанов и изменив положение ног так, что теперь они образовывали собой крест со стопами, уходящими под бёдра, Чон потянулся за горячим напитком.              Тёплый свет от трёх напольных ламп, расставленных по гостиной, мог бы разлить в воздухе атмосферу весьма романтичную, если бы не вопрос Намджуна и последовавший за ним немой ответ Ину. Напряжение — наэлектризованное, слегка дёргающееся, словно лязг бокала в тишине помещения со слишком хорошей акустикой, отражающийся от пустых стен. Хосок ощущал это, но никак не хотел обращать внимания. Мужчина не услышал вопроса, который Намджун задал его телохранителю, но Хоуп догадался, что этот вопрос по важности мог быть не меньше, чем ответы, которые ресторатор давал Сокджину, написавшему около часа назад насчёт финансовой поддержки некоторых деталей.              — Расскажешь, что было в Токио?              Вопрос не был звонким, он тихо повис в воздухе, пока Чон дул на чай и смотрел на Джуна, надеясь получить ответ.              — Было сложно, — говорит он, словно ни к кому конкретно не обращаясь. — Слишком много неурядицы оставил после себя Тэхён, его коварные лапы добрались и до Японии.              Он хмыкает, но без тени иронии. Больше похоже на усталость. Опирается на спинку дивана, позволяя напряжённым плечам чуть расслабиться, но ощущение чужой земли под собой не даёт до конца отпустить контроль. Левое плечо снова саднит, будто на него кто-то высыпал только что обрушившийся с сигареты пепел. Боль не резкая, не пронзительная, но достаточно настойчивая, чтобы она напоминала о себе с каждым движением.              — Иногда жалею, что не свел с ним счеты тогда, — Ким произносит это без особого смысла, словно бы мимоходом, но в словах есть скрытое сожаление.              Упоминание Тэхёна заставило Хосока слегка напрячься. Мужчина уже почти забыл откуда ноги растут, но стоило Намджуну напомнить имя владельца безупречной внешности, в голове тут же всплыло всё, что замышлял этот человек, что он сделал и во что ввязал Чона. Времяпрепровождение уже не казалось таким спокойным до тех пор, пока не заговорил Намджун. Неожиданно для самого Хосока голос мужчины напротив словно успокоил одним только звучанием приятного тембра. Почему? Разрешение себе возможности наконец задавать вопросы тут же слегка свело брови к переносице.              Хоуп слушал и его хмурость только и перерастала в удивление. Сначала слова о том, что ему стоило разобраться с Тэхёном тогда...              «Хочешь сказать, что тебе тогда нужно было не только колено ему пробить, но и сердце?» — озлобленно пронеслось в голове Хоупа, от чего он чуть не оскалился. Маску он отложил слишком далеко. Пора возвращать её на место — брать в руки клей ненависти и возвращать J-Hope'а в прежнее состояние.              Зелёные листья, что-то цитрусовое, возможно, лемонграсс, и совсем немного чего-то пряного, едва уловимого – сейчас действовало на него как хорошее успокоительное. Дом пропитан не только этими запахами, но и чем-то еще, невидимым, неуловимым, чем-то, что делает его не похожим на всё то, к чему привык Намджун.              — Рад, что удалось договориться с нужными людьми, — продолжает он, поднимая взгляд на Хоупа. — Я изначально так не хотел сотрудничать с якудзой, но меня вынудили.              Слова звучат ровно, но в голосе есть глухая напряжённость.              Якудза? Ресторатор неоднократно слышал про самую знаменитую мафиозную группировку Японии, которая передавалась из поколения в поколение, но почему что Чону казалось, что это, скорее, сказки, выдумки или комикс, набравший чересчур большую популярность, из-за чего транслировался на реальную жизнь. Но прямо сейчас Намджун доказал ему обратное. Цепкость разума, возникшая так не вовремя, мешающая смотреть на Джуна не как на объект ненависти, а как на обычного приятного человека, с чьей дочкой он в хороших взаимоотношениях, с которым он праздновал день рождения и просто хорошо проводил время, заставляла смыть с лица любые краски эмоций и погрузиться в размышления. Его заставили. Значит ли это, что Тэхён сам так же что-то делал, помимо того, чтобы строить планы? Значит ли это, что у Намджуна немного больше возможностей, чем Хоуп мог подозревать? Стоит ли оповещать теперь об этом Чонгука и Сокджина?              — В смысле "тогда"? — отхлебнув чай Хоуп даже не обратил внимания на вкус. — Я так и не знаю, что там случилось с этим Тэхёном, что он на Джи-Джи покушался. Было бы интересно узнать, — Хосок сохранял невозмутимость, не выдавал себя, хотя риск был велик. Слишком много выбивающих из колеи новостей в один момент ударили по голове, почти не оставляя возможности сохранять идеальность картины недоговорённостей и лжи. Воздух стал отдавать чем-то металлическим даже несмотря на то, что под носом находилась чашка с ароматом.              Намджуну лестно наблюдать, как Хоуп заходит в его сети, даже не подозревая об этом. Он видел это уже не раз — как люди, уверенные в своей неуязвимости, начинали терять позиции, не осознавая, что именно их подтолкнуло к откровенности. Как доверие просачивалось в щели диалога, как слова становились цепями, связывая собеседника незаметными узами. И сейчас происходило то же самое. Легким, казалось бы, небрежным движением Намджун сплел первый виток, и Хоуп этого даже не заметил.              Он тихо хмыкает, поджимает нижнюю губу, будто размышляя о чем-то мимолетном, и переводит взгляд с Хоупа на экран телевизора. Что-то подсказывало, что владелец квартиры не часто проводит время здесь. В комнате нет следов присутствия, которое делает пространство обжитым: нет привычных мелочей, забытых в спешке, нет следов рутины, нет даже намека на теплоту. Все выглядит аккуратным, но чистым не в смысле чистоты, а в смысле отчуждения, словно вещи просто существуют рядом, но не принадлежат человеку, который здесь находится. А он вообще здесь находится?              Намджун переводит взгляд на Хоупа, пристальный, изучающий, с едва заметной игрой света в глазах.              — Я отвечу, — говорит Ким, наконец, чуть склонив голову набок, словно оценивая собеседника под другим углом. — Но прежде я все же хочу узнать источник чужого шрама. Не пойми неправильно, но я сейчас понял, что мне даже твое имя неизвестно.              Голос его звучит ровно, но в этой ровности есть некая задумчивость, будто он произносит слова не просто так, а тщательно взвешивая их.              — Все, что я знаю, — продолжает он чуть тише, с оттенком насмешки в голосе, — ты носишь перчатки и по уши в меня влюблен. — Он делает паузу, наблюдая, как выражение лица Хоупа меняется едва уловимо. — Почему думаю, что шрам Мина связан с тобой? — Намджун слегка качает головой. — Я не думаю. Но поделись чужой тайной, раз своими не можешь.              За исключением некоторой тревоги, витающей в воздухе, Хосок в целом оставался спокоен. Но только до тех пор, пока он не услышал слова Намджуна.              В комнате становится тише. Часы на стене отмеряют секунды глухими ударами. Где-то вдалеке, за окнами, шумит город, но он кажется далеким, будто весь мир сузился до этой комнаты, до этих двух. Намджун чувствует, как воздух становится плотнее, как нечто невидимое нависает над ними, заполняя промежутки между словами.              Хоуп не спешит отвечать. И Киму это нравится. Потому что молчание — тоже ответ.              Паника. Безграничная паника, которая губкой поселилась в теле ресторатора и впитывала всю тревогу из воздуха в себя, вновь выпуская и забирая внутрь обратно. Она комом встала в горле, она мешала дыханию, она заслонила собой логику и рационализм, она вот-вот подбиралась к мышцам, будучи готовой выплеснуть на Намджуна горячий напиток и унести Хосока куда-нибудь подальше — туда, где он никогда не сможет вновь задать этот вопрос. Даже слова о влюблённости Хосока, что показались самой наглой и безобразной горькой ложью были ничем по сравнению с выделенным красным маркером фактом о скрытности личности Хоупа.              — Ты ещё знаешь о том, что у меня есть отец и сестра.              И всё же Намджун не мог всего парой вопросов в порошок стереть то, что вырабатывал Чон годами. Да, может душа и пускалась по кругу паникой, появившейся так внезапно, страхом, вылезшим следом, тревогой, весь мировой объём которой сейчас сосредоточился в одном человеке, ненавистью, вызванной неуместным вопросом, но крепкий слой штукатурки не так-то просто было сбить даже пулей, вылетевшей изо рта человека, от которого вопросы хотелось получать в последнюю очередь.              Хоуп почти в идеале обладал искусством увиливать от нежелательных вопросов. Это всегда давало возможность выделить себе фору на размышления о том, что стоит отвечать.              — Да и имя моё тебе известно, — спустя пару секунд уже с усмешкой доносится от Хосока. Ранее сжимавшие кружку пальцы расслабляются. Хоуп в безопасности.              Намджун видит панику за непроницаемым взглядом, тонкую, почти незаметную дрожь, спрятанную в уголках губ, в напряженной линии плеч. Он знает этот взгляд – натянутая маска, в которой давно поселилась привычка лгать или, что еще хуже, уходить от правды так искусно, что собеседник не сразу замечает, что его водят кругами. Намджун не просто видит это – он чувствует. Чувствует в том, как Хоуп чуть задерживает дыхание перед ответом, в том, как его пальцы выдают нервное нетерпение, даже если взгляд остается хладнокровным.              Но Ким игнорирует это. Слишком усердно, слишком осознанно, словно делает над собой усилие. Рассчитывает на благоразумие Хоупа, на то, что тот наконец устанет от собственных хитрых уловок и позволит себе стать немного понятнее, хоть на мгновение. Ожидание невыносимо тянет время, заставляя тиканье часов на стене звучать громче, чем обычно.              Однако вместо ответа – снова увертка, снова этот прищур, полупрозрачная усмешка, глупые догадки, которыми Хоуп, возможно, сам не до конца верит. Намджун тяжело вздыхает, утомленно прикрывает глаза, позволяя векам на мгновение скрыть от него мир. Когда он снова открывает их, взгляд его уже устремлен в сторону, подальше от сидящего напротив мужчины.              Ранее бушующий разум внезапно обернулся штилем. Азарт. Он то всегда приходил на помощь. Азарт — чувство уверенности в себе, основанное на адреналине, некоторой сладостной агрессии, способное ведром холодной воды вылиться на голову, резко повышая шансы как на проигрыш, так и на выигрыш, вытесняя собой любые намёки на желание сбежать. Адреналин был чем-то своего рода оковами, исключающими такой сценарий как избежание. И как же Хосоку это нравилось.              К черту имя.              Намджун и так его узнает.              Сейчас важно другое. Важно хотя бы нащупать нить прошлого того, к кому у него, как ни странно, зарождаются светлые, почти болезненные чувства. Он хочет знать, хочет видеть, что скрывается под этой чертовой маской, хочет ощутить настоящего человека, а не искусный фасад, к которому так удобно прикасаться чужими ожиданиями. И он уже видит трещины, слышит, как эта броня потихоньку даёт слабину, и не намерен останавливаться.              Он хмыкает скорее горестно, чем весело. Это звучит так, словно он сам не до конца понимает, над чем смеется – над Хоупом или над собственной настойчивостью. Подносит чашку к губам, делает два жадных глотка, обжигая язык остатками уже остывшего напитка, и, убедившись, что дно теперь пустое, осторожно возвращает её на место. Его пальцы плавно переплетаются – правая рука сжимает левый кулак, как будто пытаясь удержать что-то невидимое, не дать чему-то выскользнуть.              Он поднимает глаза и, наконец, произносит тихо, почти безразлично, но в этом безразличии слышится что-то слишком личное, слишком глубокое.              — Псевдоним – не имя. Ты ответишь на вопрос?              В комнате становится тише, чем прежде. Воздух словно становится плотнее, заполняя промежутки между ними, натягивая невидимую нить, которая может либо оборваться, либо сжаться настолько, что кто-то из них задохнётся.