Deep

      — Не самый лучший первый вопрос про моё прошлое ты решил задать.              Азарт, только что сковавший Хосока как быстро появился, так же быстро и пропал, будто его и не было, но оставил после себя хотя бы возможность не затеряться в калейдоскопе страха собственного разума, который так и норовился в один момент просто сойти на нет, оставляя Хоупа лишь во власти собственных эмоций.              Чон видел, как тяжело Джуну. Теперь им воспринялись слова о влюблённости — по сути своей они могли служить иллюстрацией того, что и сам Намджун испытывает те же чувства. И явно не Хосоку его за это осуждать. Видя то, как тяжело он вздыхает, что-то глубоко в душе ресторатора жалобно всхлипывает, не давая оставаться равнодушным к ситуации, в которой оказался Ким — Хоуп знает о нём всё, а Джун остаётся в неведении с какой стороны не посмотри. Давно похороненная под тоннами горячего пепла лжи и намеренного молчания совесть внезапно подала признаки жизни, что, разумеется, принесло с собой пренеприятные и очень непривычные ощущения. Стыд.              Хосок молчал довольно долго. Он смотрел на собственные опущенные руки, держащие чашку с чаем. Это было так давно, но самостоятельно нанесённый себе шрам всё ещё болел и болел жутко, снова изнутри разрывая все те благодарности и тёплые слова Ину за извинения. Мужчина томил, будто не хотел отвечать, но понимал свою к этому обязанность. Готовился.              — Мин получил эту травму не за зря. На то были веская причина — тяжёлое нарушение единственного данного ему предписания. В подробности вдаваться не буду, но скажу, что это сделал я, — необычайно тоскливый взгляд опустился на напиток. — Хотя об этом не так уж трудно догадаться, Мин рядом со мной последние восемь лет, а ему самому двадцать семь, — это ресторатор сказал тише и всё же отпил ещё один небольшой глоток. — Мне очень стыдно за свой поступок. Это единственный раз, как я позволил себе поднять руку на него. Да и вообще на человека, — казалось, будто голос стал чуть более хриплым, но явно стал чуть глубже.              Намджун толкается языком в щеку, поднимая бровь, позволяя себе короткую паузу перед тем, как заговорить. Он медлит не потому, что ищет слова — их у него достаточно. Медлит, потому что знает: любой вопрос, который он задаст, неизбежно окажется выходом за границы дозволенного. Все, что касается Хоупа, – запретная территория, крепость, охраняемая многолетней привычкой уходить от ответов, скрываться за полупрозрачными фразами, обесцвечивать правду так, чтобы она больше напоминала серый фон, чем нечто важное. Но именно поэтому его вопросы ценны. Он не задает их просто так.              Воздух между ними становится плотнее, тяжелее, как будто насыщается молчанием. В этой тишине звучат несказанные слова, незаданные вопросы, застывшие на кончике языка, но так и не вырвавшиеся наружу. Намджун знает, что, если поднажать, если не отступать, можно добиться большего, чем в любой другой момент. Но стоит ли? Хоуп все равно найдет способ уйти от прямого ответа, превратить правду в нечто размытое, зыбкое. Но на этот раз тот все же говорит.              Голос у него хрипловатый, будто эти слова были выдавлены сквозь стиснутые зубы. Намджун вслушивается, отмечает каждую интонацию, каждую паузу. Его глаза изучают выражение лица собеседника, всматриваются в движение губ, оценивают, насколько искренними кажутся эти слова. Он знает, что лгать после таких усилий было бы настоящим преступлением, но причины верить тоже нет. Пусть этот вопрос останется незакрытым, распахнутым настежь, чтобы заставить их снова и снова возвращаться к нему, искать, добираться до сути.              Проходит полминуты, прежде чем он делает то, что в этот момент кажется самым естественным. Осторожно касается двумя руками пальцев Хоупа, сжимает их несильно, чуть склоняет голову, опуская взгляд. Слова застревают в горле, так и не находя выхода. Не после такой тишины не после того, как воздух в комнате сгустился от напряжения. Поэтому он говорит по-другому – мягко подносит чужие руки к губам и прижимается к ним в коротком, почти незаметном поцелуе.              Он чувствует, как дрожат пальцы Хоупа, едва ощутимо, но достаточно, чтобы это можно было заметить. Отзывается легким нажатием, как будто в этом движении скрыто больше слов, чем можно выразить вслух. Хотелось бы сказать что-то, что заставит Хоупа снова засиять, но разве такие слова найдутся? Намджун знает, на что шел, когда задал этот вопрос. Он знал, что наткнется на страх, на молчание, на желание спрятаться. И все равно сделал это.              Оставаясь лжецом последние десять лет своей жизни Хосок совсем забыл какого это — рассказывать о себе, не стараясь преувеличить или наоборот преуменьшить тяжесть своих деяний. Хоуп возможно порой не совсем верно понимал стоимость слов, переоценивал их, вероятно, как и сейчас, когда от собственной правды холодели пальцы. Когда воздух достиг контрольной точки в своей плотности, Чон мог начать задыхаться, ком в горле почти перегородил трахею за то время, пока в ответ звучало лишь оглушающее молчание, но стоило столько Джуну склониться ближе, как этот ком остановился, частично отдаваясь в нос лёгким покалыванием.              Джун плавно скользит рукой по плечу Хоупа, затем выше, к его шее, несильно сжимает, как будто пробует на ощупь нечто хрупкое, что может разбиться в любую секунду. Вдох, выдох. Короткий, почти осторожный поцелуй, который не заберет боль воспоминаний, но хотя бы отвлечет от нее. Он чувствует, как в этот момент дыхание ресторатора срывается, едва заметно, но все же.              Когда Намджун отстраняется, его ладонь задерживается у чужой щеки, большой палец мягко проводит по коже, как будто пытаясь запомнить текстуру, тепло, все мельчайшие детали. В этот момент он благодарен – не за ответ, но за саму попытку.              Затем он откидывается назад, возвращая себе прежнюю позу.              — Тэхен напал на меня в подворотне.              Голос звучит ровно, без эмоций, но в этой ровности слышится что-то натянутое. Намджун медленно расстегивает пиджак, затем пару нижних пуговиц рубашки. Поднимает ткань, и на правом боку, чуть выше тазобедренной кости, проступает группа шрамов. Глубокие, давно затянувшиеся, но от этого не менее заметные.              — Через время я отомстил ему, — он усмехается, легко, как будто речь идет не о насилии, а о какой-то детской шалости, — и затем он решил появляться в моей жизни каждые пять лет.              Ким слабо смеется, будто для него это не больше, чем игра.              Намджун не выглядел разочарованным, он не вздохнул, говоря что-то из разряда отстранённой поддержки, оканчивающейся нуждой поскорее уйти. Джун взял ресторатора за руки, часть секретов которых только была раскрыта, проявляя кусочки давно запекшейся, но въевшейся в кожу чужой крови, поцеловал их, одним только дыханием выдворяя из мышц напряжение. Затем чужие ладони оглаживают плечо, шею и наконец следует тёплый поцелуй. Всё это говорило громче любых слов, которые сейчас, пожалуй, даже были бы неуместны.              Джун отклонился и стал отвечать. Хоуп слегка нахмурился, видя то, как Ким расстёгивает сначала пиджак, а затем и рубашку, но его взгляд резко меняется, когда он видит паутину шрамов от ножевых ранений.              Теперь Хосок совсем запутался.              «Тэхён не упоминал, что нападал на Джуна. Я теперь и не знаю, что мне думать... Я был уверен, что Намджун может просто из желания напасть на человека, но если так посмотреть, то ведь и Чонгук с Сокджином пострадали не просто так,» — мужчина как заворожённый пялился на шрамы. Было желание прикоснуться к ним, чуть надавить, спросить, болят ли они по-прежнему или давно не тревожат? Но насколько это будет сейчас уместно? Ресторатор одёрнул потянувшуюся к шрамам руку, прибирая её обратно на чашку.              — Это ужасно... И очень страшно... — мужчина допил чай, отставляя кружку на стол. — И это, пожалуй, одна из причин, почему я держу личность в тайне, — вздёргивая брови прошипел Хоуп, потягиваясь.              Слова про причины тайны личности Хоупа проносятся мимо, едва касаясь сознания, словно ветер, пробежавший по водной глади. Намджун сидит в полутемной комнате, единственным источником света служит приглушенный свет нескольких светильников, отбрасывающих мягкие тени на стол и лица. Его больше смущает не откровенность момента, а другой нюанс: Хоуп сказал, что знает его имя.              Эта фраза сжимает его нутро ледяной рукой. Значит ли это, что перед ним человек из прошлого? Или это всего лишь тень пересечений, возможный след случайных встреч во время бесконечных командировок, еще до того, как личность Хоупа была создана? Мысли несутся водоворотом, сталкиваются друг с другом, но ни одна из догадок не кажется убедительной. Он хотел бы разобраться, проникнуть сквозь эту стену, узнать настоящее имя, увидеть истину за маской, но понимает: знание ничего не изменит. Люди скрываются, потому что боятся быть раскрытыми, боятся боли. Намджун знает это по себе.              Он глубже вжимается в диван, позволяя телу расслабиться, но внутри остается напряжение, упругое, как натянутая струна. Воздух между ними кажется густым, он наполняется чем-то невидимым, неизреченным, невыраженным. Легкий аромат кофе с примесью горечи напоминает о том, как давно в этой комнате царит молчание.              — Ты думал, что упадешь в моих глазах из-за этого? — Намджун наконец разрывает паузу, его голос ровный, чуть приглушенный. Он смотрит на Хоупа, на его профиль, напряженный, будто высеченный из камня. Кажется, будто он затаил дыхание. — Брось, мы, считай, одного возраста, и готов поспорить, что я делал вещи и похуже.              Хосок не понимал куда ему смотреть, что делать. Этот разговор был слишком личным. Слишком опустошающим. Слишком неожиданным. И Хосок не был бы к нему готов даже если предупредили за год или два. Хосок никогда не был бы готов к тому, что он будет сидеть напротив Намджуна, тем более на диване в квартире собственного телохранителя без его непосредственного присутствия. Но тем менее он прямо здесь и прямо сейчас и впервые за всё то время, что они проводили вместе, не следит за действиями Намджуна. Это могло бы быть очень опрометчивым решением, ведь стоит Хоупу хоть на мгновение ослабить хватку на собственной глотке, как он сразу начнёт брыкаться и стряхивать с себя всю скопившуюся пыль лжи.              — Каждый раз как я вспоминаю про это, то падаю в своих собственных.              Сквозь слова о возрасте Хоуп на выдохе произнёс очень тяжёлую для него фразу. Ресторатор вряд ли когда-либо сможет смириться с тем, что сделал и с каждым разом только лучше в этом убеждался. И никакая исповедь не смоет кровь с рук и лица Хосока, которая плеснула в ту роковую ночь.              Ким хмыкает, позволяя уголку губ изогнуться в слабой усмешке, но она тут же гаснет. Всё же это был не тот ответ, который Хоуп хотел бы услышать. Или, возможно, наоборот, именно тот, но его всё равно терзает внутренний шторм. Намджун видит это, ощущает, словно натянутые нервы Хоупа посылают ему импульсы через воздух между ними. Его рука тянется к чашке с чаем, но в последний момент он передумывает, опускает ладонь на подлокотник дивана, едва заметно сжимая пальцы.              За окном стучит дождь, капли размазываются по стеклу, рисуя нечеткие узоры, будто их эмоции, размытые, скрытые, но живые.              — К слову, — голос Намджуна становится легче, словно он решает сменить тему, и одновременно с этим его рука тянется ко внутреннему карману пиджака. Движения плавные, неторопливые, но в них есть определенность, привычка контролировать себя.              Он достает небольшую коробочку продолговатой формы и кладет её на стол рядом с блюдцем Хоупа. Коробочка темного дерева, с гладкой поверхностью, немного тёплая от прикосновения его пальцев. Свет от лампы мягко отражается на её лакированной поверхности, придавая почти церемониальный вид этому жесту.              — Это подарок от нашей семьи тебе на день рождения.              Он произносит это ровно, без лишней сентиментальности. Намджун наблюдает за ним, его взгляд медленно скользит по рукам Хоупа, по его глазам, по тому, как он напрягает челюсть. Что бы он сейчас ни чувствовал, он не скажет. Но его молчание говорит больше, чем могли бы любые слова.              * * *              — Господин Хоуп! Господин Хоуп, простите меня, простите, я... — напуганный до ужаса голос взмолился, высовываясь между передних сидений автомобиля.              — Закрой свой блядский рот! — голос громкий, яростный, чем-то напоминающий медвежий рёв.              — Простите, простите меня пожалуйста...              — Я сказал тебе: ещё одно слово, и я пристрелю тебя прямо здесь! — в дрожащей руке оказывается пистолет.              * * *              — А? — Чон выныривает из воспоминаний, чуть проморгавшись. Сначала Хоуп несколько озадаченно смотрит на Намджуна, не сразу замечая коробочку на столе, но быстро прокрутив в голове картину, что увидели его глаза, взгляд падает на деревянную прямоугольную коробочку — лакированный кейс. Подарок? Весьма приятная новость, хотя Чон и не очень-то привык получать подарки от кого-то кроме семьи и мужа Дживу. Ресторатор без задней мысли тянется к вещице и прежде предпочитает заинтересованно повертеть её со всех сторон. От Намджуна и не следовало ожидать меньшего — он человек богатый, вряд ли поскупился бы на подарке, тем более на день рождения.              Земля уходит из-под ног.              — Часы? — голос внезапно становится будто бы сиплым.              «Это часы. Он подарил мне часы.»              Перед глазами всё вновь окрашивается кровью.              «Из всего существующего на свете, он решил подарить мне часы.»              Всё тело обдаёт холодом. Хосок снова лежит на влажном кафеле. Белоснежные рукава рубашки, испачканные ранее, теперь пропитываются кровью, пока пальцы сжимают открытую коробку.              «Он дарит мне причину...» Моего собственного существования.              — Боюсь, мне будет очень неудобно их носить, поскольку у меня больше длинных перчаток, нежели тех, что позволили бы с комфортом носить часы, — ресторатор будто процеживает эти слова сквозь зубы.              Лицо Хосока не смеет дрогнуть. Глаза прикрыты свисающими локонами белоснежных волос, а ведь именно по ним можно было прочитать весь нескончаемый ужас, которым ныне был одарён Хосок. Каждый неслышный тик золотой секундной стрелки, периодически сверкающей под светом одной из ламп, отдавался пульсом в глазные яблоки, в немеющие кончики пальцев правой руки. Будь дерево коробка чуть тоньше, Хосок бы уже сломал его.              Намджун не понимает реакцию Хоупа. Он думал, что такой простой подарок сможет хоть как-то поднять настроение поникшему мужчине, ведь кто не любит подарки? Все в его окружении их желали, на подарках часто строились хорошие взаимоотношения, однако Хоуп и тут всех обыгрывает. Вместо удивления, вместо обычного притворного равнодушия, вместо легкого шутливого укола, он видит только пустоту в его взгляде, словно этот небольшой предмет на столе — нечто гораздо более тяжелое, чем кажется на первый взгляд.              Намджун чувствует, как внутри все тлеет. Это ощущение разрастается, как огонь, пожирающий кислород в замкнутом помещении. Он хотел, чтобы первый вечер по его возвращении прошел иначе. Хотел ощущать азарт игры, лёгкий вызов, который всегда витал между ними, тот самый напряжённый танец на острие ножа, когда одно неверное движение могло изменить всё. Но что-то пошло не так. Каждое слово, каждое действие будто отталкивало их друг от друга.              Он замечает, как его собственные пальцы сжимаются в кулак. В воздухе между ними висит что-то тяжёлое, невидимое, но ощутимое, как статическое электричество перед бурей. Он переводит взгляд на Хоупа. Намджун не помнит, когда в последний раз видел его таким. Загнанным? Закрытым? Или ему просто кажется? Может, это просто его воображение, перегруженное усталостью, желанием… разочарованием?              Неужели он снова что-то делает не так?              Тишина между ними давит. Она гуще воздуха, насыщена скрытыми мыслями и непроизнесёнными словами. Намджун тянется к волосам Хоупа, хочет отодвинуть прядь, заглянуть в его глаза, спросить, что происходит, но тот вздрагивает, отстраняется, будто его прикосновение — это что-то чужеродное, что-то, что причинит боль. Намджун чувствует, как внутри всё сжимается, как что-то невидимое, но ощутимое разламывается на части.              Он откидывается на спинку дивана, приглушённо выдыхая. Глаза скользят по комнате, но ничто в ней не кажется сейчас важным. Густой аромат чая ещё держится в воздухе, но в чашке перед ним давно лишь холодные остатки. Он чувствует себя таким же остывшим, выдохшимся.              Наверное, не только чашка остыла.              — Как твой отец сейчас? С ним всё хорошо? — голос звучит спокойнее, чем он чувствует. Вопрос вырывается сам по себе, как спасательный круг, брошенный в воду, чтобы заполнить тишину, разорвать этот сгусток напряжения между ними. Но разорвёт ли?              Хосок может и был идеален в деле сокрытия собственных эмоций, личности, сейчас ему этого делать не хотелось. Тошнота, оцепенение, боль в правой руке, возвращавшаяся в прежнюю силу с каждым ударом сердца. Хоуп вернулся уже не в тело подростка, он вернулся в собственное тело полгода назад, в тени небольшого островка загадки, любезно предоставленного Гонджо на его собственном дне рождения. Ресторатор чувствовал всё то же самое, как когда впервые за столько лет встретил Намджуна — человека, похоронившего все планы и надежды одним своим существованием, сутью которого так любезно поделился в окружении хихикающих теней.              «Как ты смеешь прикасаться ко мне,» — Чон машинально отшатывается от руки, даже не пытаясь понять, что хотел сделать Намджун. Любое взаимодействие с ним сейчас принесло бы лишь жгучую опустошающую боль. И всё-таки...              Пришлось на живую вводить себе анестезию в самое сердце, чувствовать, будто кровь в венах чернеет, а сам орган становится каменным, уничтожая процессы всего организма, лишь бы не посыпаться перед Кимом сейчас. Лишь бы остаться куклой. Слишком рано. Слишком неуместно делать это сейчас. Лучше лишить себя души, чем дать Намджуну знать кто сидит перед ним и какие у него намерения. Слова про отца могли бы стать добивающим ударом перед тем как Хоуп окончательно бы оторвался от всего произошедшего между ними "до", но всё же очернённая жидкость разлилась по телу.              — Я много, — фраза тянется, пока ресторатор несколько раз моргает и прикрывает коробочку, — работал в последнее время из-за проблем с клубами, поэтому не навещал его... Но Дживу писала, что всё хорошо.              Со стороны Хосок мог казаться лишь немного растерянным.              «Нельзя терять бдительность. Нельзя откатывать время, он близок ко мне.»              Хоуп встрепенулся, немного спешно размял запястья, отложил подарок обратно на стол и растянулся на диване, кладя стопы на колени Киму. Самым глупым решением сейчас стало бы поддаться собственным эмоциям, почти захлестнувшим, но не доставшим до макушки. Нужно оставаться непредвзятым. Просто неудачный подарок.              — Кхм, извините, господин Хоуп, — Мин появился беззвучно и очень внезапно. Но это во многом стало спасением для Хосока — телохранитель — залог успешного удержания себя в руках. — Простите ещё раз, что отвлекаю вас, но, господин, Вам на почту пришло сообщение от правоохранительных органов.              Мин всегда оставался начеку, даже когда этого не требовалось, пока его хозяин находился по близости. Так и сейчас — услышав слова об отце и ответ Хоупа, он, зная этот тон, который звучал лишь в самых вышедших из-под контроля ситуациях, заставил пойти на крайние меры — прервать свидание, перетёкшее во что-то явно умертвляюще дискомфортное. И стоило Ину войти в комнату, он ощутил на себе электростатическое напряжение воздуха, из-за которого почти бесцеремонно прошёл вглубь комнаты, приоткрывая окно и впуская влажную свежесть.              На ответ Чона Намджун лишь тихо вздыхает, и взгляд автоматически скользит к окну. Там, за стеклом, ночь стекает вниз тонкими каплями, размывая очертания далёких огней. Они будто тают, становятся зыбкими, податливыми, как если бы он мог протянуть руку и стереть их пальцами, но — не дотянется. Впрочем, всё равно видно почти ничего, кроме нечетких контуров городского сна. Дождь скапливается в мелких пузырящихся лужах на подоконнике, дробит капли о стекло глухими ударами, и этот ритм почти заглушает шелест мыслей в голове. Почти.              Чужие ноги на его бедрах не вызывают ничего. Ни раздражения, ни удовольствия, ни даже привычного ощущения обладания, с которым он сталкивался прежде. Только странную пустоту. Холодный шелковистый материал брюк слегка липнет к коже в местах соприкосновения, а под пальцами — теплая кость щиколотки, скрытая тонким слоем кожи. Всё так просто, обыденно, так лишено смысла, что он даже не сразу понимает, почему вдруг задумался о том, где вообще находится. Эта комната не его. Этот диван чужой. Всё здесь чужое. Даже воздух — напоенный слабым ароматом чая, солоноватым следом от влаги на кожаной обивке, легким остатком парфюма Хоупа — не принадлежит ему.              Ему здесь нечего делать.              Вскоре придется встретиться с Юнги, вновь влезть в дела, которые должны его не касаться, но касаются. А после — Джихен. У неё никогда не будет достаточно времени для него, но он будет держаться за то, что у него есть. Она хотя бы может спать. Её мир не перевернется за ночь, и, чёрт возьми, он сделает всё, чтобы так и оставалось. Держать её в стабильности, даже если самому пришлось отказаться от этого понятия.              Скрип открывающейся двери заставляет его отвлечься. Он даже не сразу осознает, что пальцы сжимают косточку щиколотки Хоупа, двигаются почти машинально — плавно, размеренно, как если бы он проверял, насколько прочен тот тонкий мостик, который их ещё связывает. Мгновение спустя, осознавая это, он чуть сильнее сжимает челюсти и переводит взгляд на вошедшего Мина, позволяя ладоням остаться там, где они уже были.              Мину требуется всего пара секунд, чтобы пересечь комнату, но они тянутся, как запутавшаяся в пальцах нить. Намджун наблюдает за каждым движением — за тем, как меняется выражение лица телохранителя, как он скользит взглядом по ним двоим, но не высказывает ничего. Намджун игнорирует это, так же, как игнорирует и его присутствие в целом.              — Если я приглашу тебя через неделю ко мне в загородный дом, ты приедешь сам или исключительно с ним? — его голос звучит ровно, но внутри всё будто ломается на звуке собственного вопроса. Он не смотрит на Хоупа, потому что уже знает ответ.              Жизнь — это череда событий и далеко не самых приятных. Она часто беспощадна, дарит испытания, на которые человек может сказать: "Вот, вот это самое ужасное, что могло случиться!", но стоит тебе только подумать об этой фразе, как случается событие в сотни раз страшнее. И практически никогда эти события не вызваны напрямую самим человеком. Косвенно — да возможно. Так же косвенно, как Хосок мог просто извиниться перед Намджуном, как он мог просто проигнорировать его присутствие на дне рождения. Так же косвенно, как Намджун мог не преследовать Хосока, как он мог не соглашаться на проект, как мог не приглашать в бильярдный клуб. Жизнь — это полотно, сотканное не одним человеком, а миллионами окружающих и тех, кого сам владелец полотна мог и не встречать. Остаётся лишь собственноручно исправлять чужие кривые стежки, разрезать их, перешивать. Но порой эти нити могут оказаться стальными или ножницы могут быть затуплены сотнями исправлений до этого.              Хоуп не торопился проверять телефон — последнее, чего он хотел сейчас, так это окончательно хоронить своё состояние словами о вызове в полицейский участок или новостями о том, что они нашли очередной "компромат". Вопрос пусть и звучит ровно, но в нём ощущается некоторое пренебрежительное недовольство от предвзятых подозрений об ответе.              — Смотря как сам пожелаешь, — расслабленно произносит ресторатор с мимолётной улыбкой на спокойном лице. — Мин давно не отдыхал от меня, да и я сам был бы рад дать ему выходной. Ты то как? — Чон открывает глаза на Мина, что уже почти дошёл до дверей на выход.              — Я, честно говоря, не отказался бы, — останавливаясь и разворачиваясь к Хоупу отвечает телохранитель. — Хотел съездить в Пхаджу на денёк.              — Значит через неделю поедешь, бери билеты. Можешь идти, — ресторатор легонько машет рукой, после чего Мин чуть кланяется и вновь оставляет мужчин наедине за закрытой дверью.              — Меня ещё ни разу не приглашали за город просто так, — Хосок складывает руки крестом на груди, чуть ёрзая, тем самым поудобнее устраиваясь на диване. Глаза полуприкрыты, взгляд направлен на Кима.              Не стоило так реагировать на подарок. Всё же Намджуну неизвестна личность ресторатора, он подарил то, что посчитал нужным. К тому же Намджун не тот человек, который стал бы играть в долгую игру, состоящую из намёков, лёгких соприкосновений со знанием чего именно нужно касаться, дабы с каждой встречей вселять чувство страха, незащищённости, обнажённости. С каждой встречей Ким наоборот доказывал обратное.              Намджун наблюдает за их коротким диалогом со стороны, позволяя словам течь мимо, как вода, что ускользает сквозь пальцы. Реплики ложатся в воздухе рваными мазками, не имея для него ни веса, ни смысла. Они говорят о чём-то, что, вероятно, важно, но не для него. Он слушает, но не слышит, погружаясь в ощущение едва заметного холода, что окутывает его изнутри. Выдыхает медленно, почти бесшумно, как если бы пытался раствориться в этой комнате, стать частью её теней, чтобы не оставлять за собой ничего. Но это невозможно.              Ему не стоило оставаться так долго. Всё следовало закончить сразу, как только в чашке осел последний тёплый глоток. Нужно было просто встать, уйти, не позволяя этому вечеру тянуть за собой что-то большее, чем короткое затишье после сна. Но теперь он чувствует, как в воздухе повисает нечто тяжёлое, густое, как оставшийся в бокале осадок — неприятное напоминание о том, что он опять остался дольше, чем следовало. И теперь, когда он уйдёт, это уже не будет лёгким прощанием. Он оставит за собой грязный след — осадок обиды, невысказанных эмоций, чего-то незавершённого.              — Значит, будет первый раз, — Намджун пожимает плечами, и в его голосе почти ничего, кроме ровного, нейтрального оттенка. Он смотрит на Хоупа с чем-то похожим на усталое понимание, но не позволяет этой эмоции задержаться. Лимит их взаимодействия на сегодня исчерпан, он чувствует это каждой клеткой тела. Поэтому медленно, но решительно убирает чужие стопы со своих бедер, освобождаясь от этого контакта так, словно сбрасывает с себя ненужный груз. Встаёт на ноги, машинально разглаживая ткань брюк, затем медленно застёгивает рубашку, заправляет её аккуратными движениями, будто этим жестом окончательно собирая себя обратно.              — Мне пора, — произносит он спокойно, отводя взгляд в сторону, будто больше нет смысла смотреть прямо. — Передай Мину мою благодарность за чай.       Он не дожидается ответа. Просто разворачивается и проходит в коридор, позволяя себе это молчаливое, но окончательное завершение. Здесь, в этой квартире, ему больше нечего делать. На пороге он натягивает пальто, медленно, почти с ленивой размеренностью застёгивая пуговицы, как если бы пытался продлить этот момент, растянуть секунды перед тем, как снова шагнуть в ночь. В груди всё ещё осталась смутная тяжесть, но он решает не думать о ней.              Напряжение для самого Хосока постепенно сходило на "нет", так как ранее произошедшие волнения не дали бы напрягаться более, оставив за собой лишь усталость — безграничную и всепоглощающую. Если бы Намджун не решил в конце концов взяться за подведение итогов их встречи. Совсем короткой, которая пусть и была многообещающей, но исчерпала себя всего за один вопрос. Хосок довольно резко поднимается, как только Джун покидает комнату и сначала останавливается, не идёт следом. Зачем ему это? Зачем Намджуну это? Не проще ли остаться на диване, как если бы Джун в отеле ушёл следом за Донын. Но он остался попрощаться и это многим укрепило их взаимоотношения, пусть для начала и создало иллюзию разрушения. А может всё это одна большая иллюзия? Так ли дорого полотно жизни или это лишь детская попытка показать самому себе что можно выжать из этого полотна?              Когда руки привычно сжимают лакированную кожу туфель, чтобы надеть их, он вдруг замечает, как пальцы чуть дрожат. Почти незаметно, но достаточно, чтобы вызвать раздражение. Он ненавидит такие моменты — когда тело выдаёт то, что разум пытается удержать под контролем. Поэтому, прежде чем открыть дверь, он разминает плечи, будто это может сбросить накопленное за вечер напряжение.              В ближайший час он не имеет права касаться их — ни взглядом, ни мыслями, ни чем-либо ещё. Но от этого осадок на языке не становится менее горьким.              — Даже не поцелуешь напоследок своего Ангела? — в пол голоса спрашивает Хосок, выплывая из комнаты и очень осторожно приближаясь к Намджуну. Может он и выглядел безупречно, руки всё равно потянулись к воротнику пальто, создавая видимость того, что Чон его поправляет.              Глаза ведь зеркало души? И в этих зеркалах прямо сейчас отражалась не злоба, не страх, не паника, что сопровождали Хоупа последние несколько минут. В них отражалась тоска, при чём настолько искренняя, что, увидев себя в зеркало, Хоуп не поверил бы в то, что перед ним зеркало. Чем вызвана эта тоска? Лишь только тем, что Намджун уходит без лишних слов или дождливой погодой за окном, что, стучась в окна, стучалась в душу Хоупа, напоминая, что он давно не воссоединялся с природой? А может в этой тоске было что-то более глубокое, то, что само ресторатор так хотел в себе отвергнуть? То, что ещё глубже затолкал подарок, что словно смеялся над Хоупом?              Намджун не рассчитывал на то, что Хоуп выйдет за ним следом. Думал, что их встреча закончится так же, как и разговор — тихо, без остатка, без следов на коже или в воздухе. Он уже был готов к этому, почти смирился. Однако, услышав лёгкие шаги, а затем почувствовав, как позади дрогнуло пространство, внутри всё сдвигается. Будто небо, долгое время закрытое плотными облаками, вдруг даёт солнцу пробиться сквозь серый покров. Это чувство было незаметным, но весомым – внезапное облегчение, словно скользкий камень сорвался с края утёса, оставив после себя только пустоту.              В груди защемило желание извиниться. Откуда оно? Не уж то Хосок хочет извиняться за то, что сам же похоронил этот вечер? А не Намджун ли это сделал, задав не подходящий вопрос? С другой стороны, кто заставлял Хоупа отвечать на него? И всё же вечер был испорчен начиная с тех пор, как было упомянуто имя Тэхёна.              Когда Хоуп оказывается перед Кимом, лицо ресторатора освещено тёплым светом фонаря, и Намджуну кажется, что в этом искусственном жёлтом свете тот выглядит мягче, чем должен. Не таким, каким он был несколько минут назад – отстранённым, хрупко-уставшим. Намджун позволяет ему коснуться только что поправленного воротника, ощущая лёгкое, почти неощутимое давление пальцев, и заглядывает в его глаза. Это молчание между ними обволакивает их плотнее, чем вечерний воздух, и на мгновение кажется, что оно куда красноречивее любых слов.              Голос Хоупа звучит слишком нежно для этой ситуации, но не настолько, чтобы показаться фальшивым. Это мягкость, которой не место в финале тяжелого вечера, но в ней есть что-то, что заставляет Намджуна задержать дыхание.              — Как я могу? — На его губах появляется лёгкая, почти неосознанная улыбка. Правая ладонь скользит на талию Хоупа – неуверенно, но так, будто это самое естественное движение в мире. Будто его рука знает этот маршрут наизусть. Левая поднимается к щеке, накрывая её тёплой ладонью, чувствуя подушечками пальцев шероховатость кожи. Намджуну кажется, что он слышит биение чужого сердца, даже если это просто отголосок собственного. Пусть этот вечер прошёл тяжело, оставил после себя шрамы на невидимых местах, но одно это движение делает всё не таким мрачным.              Внутри него раскрывается что-то странное – ощущение, будто внутри цветок, годами увядший под тяжестью мыслей и решений, вдруг поднимает голову навстречу солнцу, которым становится этот человек перед ним.              Пальцы на ткани чуть сжимаются, словно Намджун пытается удержаться за этот момент. Он наклоняется несильно, как будто даёт возможность отстраниться, но, когда этого не происходит, осторожно касается чужих губ своими. Первое прикосновение слишком простое, детское, будто ненужная проба, но сразу после этого он вновь тянется к нему, не давая подумать, что на этом всё.              Второй поцелуй глубже, увереннее, наполнен не сказанными словами. В нём нет порыва, нет необходимости что-то доказывать – только тяжёлая, несказанная нежность, которую Намджун не умеет передавать иначе. Это движение говорит за него, рассказывает всё, что он никогда не осмелится выговорить вслух.              Когда он, наконец, отстраняется, в воздухе остаётся что-то неуловимое. Намджун позволяет себе задержать дыхание ещё на секунду, прежде чем выдохнуть:              — Был рад встрече, мой Ангел.              Его голос звучит тихо, почти на грани шёпота. Он задерживается на миг, но затем отпускает, позволяя Хоупу сделать шаг назад.              Скромная аккуратность Намджуна всегда растапливала Хосока, в каком бы он состоянии ни был, сколько бы дерьма не произошло до того, как ладонь скользит по талии, так аккуратно, но будто рубашка, сшитая на заказ — идеально. Так и сейчас, стоит Джуну приблизиться вплотную, прикоснуться губами — такими мягкими, нежными, словно самый дорогой ручной шёлк, словно подушка после тяжёлого, но успешного дня. Хосок устало прикрывает глаза, пуская и собственные руки обвить чужую талию, пальцами лечь на спину, будто пытаясь сдвинуть их обоих хоть на миллиметр ближе друг к другу, полностью отдаваясь что в первый, так и во второй поцелуй, что мурашками отдавался во всё тело, почти заставлял вставать на носочки, прижаться крепче, обнять и наконец извиниться за то, чего Хосок не совершал. За всё, чего он не совершал.              — Я буду с нетерпением ждать следующей, Дьявол, — тихо произносит Хоуп вслед уходящей фигуре и вновь остаётся наедине с собой. Нужно написать Сокджину.              Вечер прошёл довольно тихо.              — Господин, могу я спросить у Вас кое-что? — вновь наполняя чашки тёплым чаем обратился к Хосоку Мин.              — Валяй.              Чон снова сидел на диване, теперь очень задумчивый. Лицо было хмурым, почти отстранённым, но тем не менее слух не пропустит вопроса, о котором чутко предупредили заранее.              — Как Вы относитесь к Намджуну? — телохранитель с едва уловимым шорохом присел на обратную сторону дивана, одной рукой держа чашку, а второй блюдце под ней, тут же выпрямляя спину и прямо смотря на ресторатора              — Я не знаю, Мин, — в тихом голосе чувствовалась сильная горечь. Будь Хосок другим человеком, он бы лёг к Мину на колени, расплакался бы, но сейчас он только лишь сидит, опёршись локтем о подлокотник и костяшкой пальца водит по нижней губе, ожидая уведомления на телефон. Расфокусированный взгляд падает на лакированную древесину и ответ сразу всплывает. — Как к цели плана.              «Почему-то раньше у Вас всегда сразу находился ответ, господин J-Hope.»              * * *              Намджун приезжает в собор раньше Юнги. Его машина останавливается на пустой брусчатке перед входом, и какое-то время он просто сидит на заднем сидении такси, глядя в высокие резные двери. Вечерний свет цепляется за каменные стены, делая их суровыми и холодными, будто застывшими во времени. Он выходит неспешно, вдыхая воздух, пропитанный сыростью и тонким запахом воска, который долетает до него ещё с улицы. Каждый шаг по плитке отзывается глухим эхом, утопая в величии молчаливого здания.              Внутри всё кажется неизменным — полумрак, перебиваемый дрожащими бликами свечей, приглушённый аромат ладана, рассыпанный в воздухе, шелест шагов редких прихожан, рассредоточенных у алтаря и в дальних углах собора. Намджун проходит мимо них, невидимый, ничем не выделяющийся среди тех, кто приходит сюда за облегчением.              Он садится на то же место, которое негласно закрепилось за ним за все годы посещений. Деревянная скамья холодит ладони, когда он скользит пальцами по её отполированному краю. Взгляд его поднимается к фрескам, ко всему этому величию, от которого внутри сжимается что-то болезненное. Он не помнит, когда в последний раз исповедовался. Когда в последний раз искренне молился. Осознание этой давности вдруг впивается в него, как клыки, оставляя на сердце невидимые, но глубокие следы.              Шаги Юнги он слышит ещё до того, как тот оказывается рядом. Почти бесшумные, уверенные, но с лёгкой тяжестью усталости, которую Намджун слишком хорошо знает. Мужчина садится рядом, его выдаёт только глухой, тянущийся выдох, словно он вдыхает всю тишину собора внутрь себя, но при этом не может избавиться от того, что давит изнутри.              — О чём ты хотел поговорить? — Голос Юнги звучит сдержанно, ровно, но Намджун улавливает в нём нотки усталости, которые тот не пытается скрывать.              Намджун чуть усмехается, медленно поворачиваясь к нему. В полумраке собора лицо Юнги кажется жёстче, чем обычно, хотя, возможно, это просто игра теней. Он протягивает ему руку, привычно пожимая в знак приветствия, прежде чем ответить:              — Давно не виделись.              Юнги кивает, никак не комментируя. Не то чтобы им нужно было лишний раз признавать этот факт.              — У одного моего знакомого небольшие проблемы. — Намджун выдыхает, откинувшись назад, чуть запрокидывая голову, глядя на сводчатый потолок. — Нужна твоя помощь, капитан полиции.              Юнги не отвечает сразу. Он медленно переводит взгляд с Намджуна на фрески, словно ищет что-то среди множества застывших образов. Затем коротко кивает.              — Начну сегодня.              Намджун молча кивает в ответ. Они договариваются о встрече через три дня, короткими, почти сухими фразами, без лишних объяснений. Им не нужно говорить многого — достаточно понимания, которое висит в воздухе между ними.              На выходе Намджун медленно достаёт сигарету, щелчок зажигалки разрывает ночную тишину. Табачный дым вплетается в прохладный воздух, заворачивается в его ладонь тёплыми завихрениями.              — Как там моя крестница? — спрашивает он, наблюдая, как Юнги медленно застёгивает пальто, готовясь уйти.              Тот слегка морщится, но не от холода, а скорее от внутреннего напряжения.              — Заболела. Я поэтому так вымотался.              Намджун молчит несколько секунд, глядя на огонёк сигареты, который едва заметно колеблется. Затем поднимает взгляд, тёплый, без суеты.              — Я буду молиться о её здоровье.              Юнги чуть кивает, его губы дрогнут, словно он хочет что-то сказать, но в итоге остаются сжатыми.              — Спасибо, Юнги, — добавляет Намджун, прежде чем вдохнуть ещё одну затяжку.              Юнги не отвечает. Только бросает на него долгий, внимательный взгляд, прежде чем развернуться и уйти. И его шаги снова почти не слышны.              * * *              Когда Намджун вернулся домой, ночь уже окончательно вступила в свои права, окутывая город мягким полусветом фонарей и редкими звуками автомобилей за окнами. Внутри было тихо, только лёгкий аромат ванили и чего-то тёплого, домашнего заполнил его лёгкие, едва он переступил порог. Донын вышла из гостиной навстречу, встретила его тёплой, чуть уставшей улыбкой. Он обнял её, зарываясь носом в её волосы, вдыхая родной запах, давая себе хотя бы секунду этого покоя, прежде чем заговорить.              — Ты ел? — спросила она, не торопясь выпускать его из объятий.              — Позже, — тихо ответил он, поглаживая ладонью её спину.              — Джихен ждала тебя, — с лёгким смешком сказала Донын, отстраняясь.              — Она ещё не спит?              Жена покачала головой, и он пошёл в детскую. Дочь уже устроилась в постели, но глаза её сияли от радости, стоило ей увидеть отца.              — Папа!              Он сел на край её кровати, обнял её, притянул к себе, чувствуя, как её маленькие ручки сжимаются на его руке.              — Ты ведь уже должна спать, — мягко пожурил он, но Джихен лишь прижалась к нему крепче.              — Ты прочитаешь мне сказку?              Он улыбнулся, укрыв её получше одеялом.              — Конечно, малышка.              Голос его звучал тихо, ровно, слова ложились на ночь, как тёплый плед, пока Джихен не начала медленно закрывать глаза, её дыхание стало ровнее, а руки расслабились. Он ещё немного посидел рядом, наблюдая за её лицом в полумраке ночника, прежде чем аккуратно поцеловал её в лоб и встал.              Он спускается вниз, до Донын, которая разогрела ему еду, и садится рядом с ней за стол.              — В конце недели мне нужно уехать в Пусан.              — Снова какие-то проблемы. — Донын уже не была зла. Она просто устала.              — Необходимо мое присутствие... — Он молчит несколько секунд, беря в руки столовые приборы. — Уже известно кто будет нашим младшим? Или младшей?              Намджун улыбается слабо, мягко в свете локального освещения, и Донын улыбается в ответ, укладывает ладонь на свой живот.              Прошло три дня.       Намджун с Юнги сидели в кабинете гендиректора, ожидая только приезда Хоупа.       Последние три дня Хосока прошли следующим образом: он был готов бегать по полицейским участкам, но внезапно его оповестили о том, что дело было отдано другому человеку и внезапно всё успокоилось. Проверки проходили спокойно что в присутствии владельца, что в его отсутствии. Неужели Намджун действительно так быстро разобрался с любыми проблемами, что могли хоть как-то касаться его клубов?              «Он всё ещё часть плана.»              Чонгук и Сокджин начали воплощение плана. За последние три дня Хосок выложил свыше двух десятков миллионов вон и это был лишь подготовительный этап. Сам план пусть и предполагал молниеносный темп реализации, на подготовительном можно было посидеть несколько дней, пока муть из недр водоёма поднимается выше, чтобы наконец всплыть, оповещая о себе. Тэян тоже не сидел на месте — он продолжал отправлять новую информацию и консультировал относительно того, каким людям что стоит показать сперва — тому семьянину новости об убийстве отца, тому ценителю образования информацию об убийстве учителя со всеми экспертизами и доводами, а тому набожному — новость пятнадцатилетней давности. Хоуп беспрекословно, словно идеальная бездушная кукла, передавал консультационный материал, не присутствуя на выездах, предпочитая оставаться в тени в силу того, что у него определённые проблемы с клубами. А Сокджин с Чонгуком, на удивление, были только рады этому. Ресторатор ни разу не стал придавать этому хоть какое-то значение. Разум, на первый взгляд, не был так уж загружен, наоборот, он был будто пуст, но невыносимая тяжесть, особенно хорошо ощущавшаяся по вечерам, перед зеркалом не давала ни покоя, ни разрешения понять, что она из себя представляет.              Через три дня Хосок вновь безупречен — залаченные волосы с единственной тонкой прядкой на лбу, незаметный макияж, слегка отбеливающий кожу. Из одежды — разумеется, рубашка, приталенный чёрный пиджак, галстук, брюки и безупречные новые кожаные перчатки. Ни минуты опоздания.              — Рад приветствовать Вас, господин Ким, — зайдя в кабинет, на лице сияла фарфоровая улыбка. Хоуп слегка поклонился, телохранитель, словно тень, оставался неподвижен. — Какова причина вызова?              Цепкий взгляд тут же обратил внимание на расслабленное, хотя скорее даже уставшее лицо второго присутствующего в кабинете человека, но Хоуп понятия не имел кто это, а знакомиться будто не уместно — Джун сам познакомит, если то будет необходимо. Ресторатор проходит вглубь кабинета и пожимает руку сначала гендиректору, а затем и неизвестному господину с довольно мягкими чертами лица.              Намджун выглядит напряжённее, чем в их прошлую встречу. Его взгляд, обычно твердый и осмысленный, теперь будто бы плавает в пустоте, скользит по стеклу, за которым раскинулся город, дрожащий в мареве вечерних огней. Желваки то и дело напрягаются, словно он сдерживает порыв сказать что-то резкое, но вместо этого лишь сжимает зубы. Только когда он наконец отвлекается от пейзажа и переводит взгляд на Хоупа, его черты смягчаются, но в глазах все еще тлеет беспокойство, слишком укоренившееся, чтобы исчезнуть просто так.              — Взаимно, — голос его звучит глухо, сжатая в коротком рукопожатии ладонь холодна, как мрамор. — Это господин Мин – он твоя панацея. О твоей ситуации он осведомлен и, уверен, первые результаты ты уже мог видеть.              — Приятно познакомиться. — Юнги встает в коротком поклоне и пожимает руку своему «клиенту». Его движения плавны, выверены, и даже в этом мимолетном жесте читается некая скрытая угроза. С тенью за спиной Хоупа он ограничивается лишь кивком — ровным, сдержанным, почти ленивым, но достаточно выразительным, чтобы обозначить свое присутствие.              Когда с ритуалом знакомства было покончено, Намджун скользит по Хоупу последним взглядом и отходит к своему столу. Ему не нужно здесь находиться дольше, чем требуется. Он нечасто оставляет что-то на волю случая, но сейчас должен. Хоуп разберется. Он же сам должен разобраться с тем хаосом, который заполнил его жизнь, просачиваясь в каждую ее трещину. На его столе ровными стопками сложены документы — свидетельства того, как рушится все, что он строил годами. Краем глаза он отмечает, как тонкие листы слегка колеблются под сквозняком из вентиляции, как свет офисных ламп скользит по чернильным строчкам. Еще один контракт расторгнут. Еще один инвестор вышел из игры. Компанию покидают, словно с тонущего корабля, и чем больше он пытается это остановить, тем сильнее ощущает, что тонет сам.              Жжение в плече становится сильнее. Оно тянет, ноет, словно огнем обжигает кость изнутри. Последние три дня только укол местного обезболивающего спасает его от полной потери концентрации, но сейчас даже он не помогает. Каждый отказ клиентов — это новый толчок вглубь этого пылающего жара. Каждое сообщение от акционеров, разрывающее контракты, — это еще один плевок в лицо, еще одно доказательство, что его прошлое не просто вернулось, а теперь пожирает его заживо.              Он делает вид, что сосредоточен на бумагах, но в груди пульсирует неприятное чувство. Что-то неправильное, что-то противоестественное в том, что он сидит здесь, пока его мир рушится. Он всегда гордился тем, что держит все под контролем, что может просчитать на десять шагов вперед, но теперь не может даже спрогнозировать, кто нанесет следующий удар. Ему противно от этого бессилия.              Хосок встрепенулся после рукопожатия, поскольку чуть ли не на себе прочувствовал остроту того холода, что показывал собой Намджун. Хоуп почти забыл, что в его присутствии Намджун может быть таким отстранённым, серьёзным. И как же странно это ощущалось. Настолько, что Чону приходилось напрягаться, лишь бы не отвести взгляд от новоиспечённого знакомого — господина Мина, что так яро неразрывно поддерживал контакт взглядов, заставляя всё своё внимание концентрировать на себе.              И все же, несмотря на эту сводящую с ума тревогу, Намджун не мог позволить себе отказаться от встречи, не мог нарушить данное обещание. Честь была единственным, что еще оставалось у него нетронутым. Но даже это могло скоро измениться. Мысли его теряются в тяжелом, вязком мраке. Он вспоминает загородный дом — тот, что был его тихой гаванью. Встречу, которую он так долго планировал, ту, что теперь откладывается на неопределенный срок. Всего неделю назад он еще мог позволить себе роскошь ожидания, мог представлять, как все сложится, если бы... если бы он контролировал ситуацию. Но теперь от этого «если бы» осталась лишь иллюзия. Его загнали в угол. Его заставляют играть по чужим правилам.              А он никогда не умел быть пешкой в чужой игре.              — Итак… — Юнги плавно выдыхает, переводя взгляд на Хоупа. — Причины проверок очевидны. Кто-то запустил слухи о махинациях с поставками и нарушениях санитарных норм. Эти слухи, разумеется, не беспочвенны — не потому, что они соответствуют истине, а потому, что они выгодны тем, кто их распространяет. Конкуренты? Возможно. Но скорее всего, это более широкая игра.              Он чуть склоняет голову, наблюдая за реакцией, прежде чем продолжить.              — Первым делом мы перекроем источник утечек. Сейчас против тебя работает не просто контрольная служба, а целая система, заточенная на создание прецедента. Это значит, что кто-то в твоем окружении играет не на твоей стороне. Этого человека нужно найти и устранить. Я уже работаю над этим.              Юнги не говорит «уничтожить», но это слово повисает в воздухе невидимой тенью.              Разум не поддавался... Хосок может и смотрел на полицейского, мысли были погружены в Намджуна, в его состояние, в то, каким ресторатор может и видел его всего пол минуты, но даже так на него будто переложили часть бремени человека, отлучившегося от их с Мином диалога. Неужели так серьёзно сказываются проблемы с компанией?              «Джун выглядит совсем иначе... Даже в нашу первую встречу он не был настолько напряжён. Тогда он хотя бы был более-менее расслаблен, а сейчас... Его будто всего в цепи сковали.»              — Затем мы отвлечем внимание. Подобные проверки — это всегда вопрос интереса общественности. Я займусь созданием альтернативной повестки. Устроим небольшой скандал в соседнем бизнесе, подкинем прессе другую кость для обсуждения. Пока они будут гоняться за новой сенсацией, твои проверки сойдут на нет.              Он откидывается назад, чуть приподнимая уголок губ в едва заметной улыбке.              — Ну а если и этого будет мало, у нас всегда есть крайний вариант. Я могу сделать так, что инспекторам просто станет невыгодно продолжать копаться в твоем бизнесе. Пара выигранных дел, небольшое давление сверху, и они сами исчезнут из твоей жизни. Вопрос лишь в том, насколько радикальные методы тебя устраивают.              Хосок вернулся в диалог лишь на словах о радикализме. Юнги долго что-то говорил и единственные слова маркеры, что остались в памяти, это слова о тёмной лошадке в окружении, о скандале, о соседнем бизнесе. Быстро связав всё вышесказанное, Хоуп откидывается на спинку стула, наконец исполняя желанное действие — мимолётно, словно невзначай кидая взгляд на Намджуна. Глаза предательски задерживаются на Киме, после чего ресторатор спешно из закрывает, а брови, вздёрнувшиеся наверх в желании подойти и любыми способами облегчить чужую боль, сводятся к переносице и Чон скрещивает руки на груди.              — Боюсь, что радикальные методы — не мой профиль. Я в целом сомневаюсь, что хотел бы впутывать в это каких-либо соседей, но, если это необходимость — делайте, что нужно, — Хоуп замолчал на пару секунд. И это молчание было столь гробовым, что ресторатор поторопился его нарушить — оно снова отсылало к мыслям о тех действиях, что вызвали столь подавленное состояние Намджуна. — Какова моя задача в Ваших планах, господин Мин? И какова цена Ваших услуг?              За окнами было светло, но мрачность фигуры главенствующего здесь лица словно застилала собой любой свет. Слишком неподходящая погода, она будто поддразнивала Намджуна и Хосока это очень раздражало.              — Цена вас не должна беспокоить – анонимный источник уже обо всем побеспокоился и покрыл всю необходимую сумму. — Голос Юнги ровный, почти ленивый, но за этой внешней небрежностью кроется привычная острота, острая, как лезвие скальпеля. Он смотрит на мужчину напротив без видимой заинтересованности, но едва заметное напряжение в пальцах, постукивающих по столу, выдает: все не так просто, как кажется. В этот момент его взгляд скользит в сторону, цепляясь за Намджуна, сидящего чуть поодаль. Тот делает вид, будто полностью погружен в документы, но Юнги замечает, как его пальцы сжались на ручке так, что костяшки побелели.              Намджун действительно старается выглядеть невозмутимым, но внутри все гудит натянутыми до предела нервами. Он сидит в своем кожаном кресле, но оно уже не кажется таким удобным, как прежде. Воздух в кабинете будто стал гуще, тяжелее, и даже вечерний свет огней, что пробивается сквозь огромные панорамные окна, кажется слишком резким, почти режущим. Недавняя буря новостей все еще держит его в своих тисках. С утра пришли новые письма от адвокатов, счета продолжают обнуляться, партнеры – один за другим – уходят, даже не попрощавшись. Нарастающая паника ощущается физически, как металлический привкус на языке, как давящее ощущение на грудной клетке.               «Анонимный источник? Кто из нас троих?» — в мыслях Хоуп усмехнулся этому. Конечно, ему не стоило бы быть уверенным в том, что только они трое знают о запланированных махинациях, но логичных доводов почему об этом должен знать кто-то другой Хосок не находил.              Сокджин и Чонгук продолжают свои манипуляции, возможно прямо сейчас они продолжают уговаривать ещё одного партнёра Намджуна в том, чтобы отказаться от сотрудничества с ним, показывая самые ужасные материалы, от которых самого Хосока слегка подташнивало. Но потому ли, что содержание этих файлов было так уж отвратительно или потому, в каких целях будут использоваться эти материалы? Ранее Чон не думал об этом и вряд ли задумался бы, если бы не новость о том, что, вероятно, весьма весомые затраты Намджун взял на себя.              Юнги, не дождавшись реакции, переводит взгляд обратно на мужчину перед собой.              — Что до вашей задачи… — Он делает короткую паузу, словно позволяя собеседнику осознать каждое слово. — Предоставьте мне полный список людей, которые имели доступ к вашим финансам, и забудьте об этом разговоре. Но это, думаю, вы и сами понимаете, господин Хоуп.              Невысказанный смысл его слов висит в воздухе тяжелым грузом. Намджун не двигается, но чувствует его вес всей кожей. Он не поднимает головы, но боковым зрением видит, как пальцы Юнги проходят по стопке бумаг, словно проверяя их ценность, но затем замирают. Эти бумаги больше ничего не значат. Они лишь бесполезный мусор, потому что все главные ответы уже есть в его голове.              Капитан полиции задумчиво водит кончиком пальца по краю стола, глядя на Хоупа. В его глазах – расчет, холодное понимание и доля интереса. Но не к этому делу. К тому, что происходит в этом кабинете. К тому, как рушится мир генерального директора, и как причастен к этому сам Хоуп.              Намджун чувствует этот взгляд и впервые за долгое время ощущает усталость настолько явственно, что она становится почти осязаемой. Он не спал уже бессчётную ночь подряд, но дело не в этом. Дело в том, что внутри него нарастает ощущение, будто он стоит на пороге огромной бездны, а земля под ногами становится все менее устойчивой. Он не доверяет ни Юнги, ни Хоупу, ни самому себе. И хуже всего то, что выхода из этой ситуации, похоже, просто нет. Остается надеяться на чудо.              Юнги убирает бумаги в сторону, затем медленно поднимает взгляд, словно давая Хоупу последний шанс задать вопросы.              — Остались какие-то вопросы?              Голос его все так же ровен, но в тишине кабинета он звучит словно выстрел. Намджун почти физически ощущает, как этот звук разрезает воздух. Он закрывает глаза всего на пару секунд, глубоко вдыхая. Этот вечер не стал завершением очередного дня. Оно лишь принесло еще один повод для тревоги.              Слова о предоставлении людей, что могли пользоваться счётом ресторатора очень напрягли. Это прямой путь к его имени и это может грозить тем, что его личность для Намджуна будет рассекречена. Юнги, вероятно, человек, что и за Джуном подчищал следы, оберегал от самых отвратительных последствий его деяний, но вряд ли Мину известно о далёком прошлом Намджуна, тем более учитывая что то дело было под многолетним слоем пыли, ссыпанным ещё Кимом старшим. Но другого выхода нет. Это лучше, чем жертвовать половиной, если не всем своим бизнесом, так ещё и попасть под статью.              — Я узнаю Ваши контакты у господина Кима и вышлю имена, — ровно утвердил Хосок. — Вопросов у меня нет, — Чон поднялся со стула и пожал руку Мину, тем самым подводя итог встречи.              Подойдя ко двери, телохранитель уже собирался открыть дверь, как вдруг ресторатор разворачивается и подходит обратно к мужчинам, располагаясь так, чтобы им обоим было хорошо видно дальнейшие действия. Хоуп сам не до конца понимал, что им властвовало, но так или иначе ресторатор опустился на колени и, расположив перед собой руки на полу, положил на них голову. Сквозь ком спутанных вместе мыслей и эмоций, Хосок почувствовал некоторое... облегчение.              — Я несоразмерно благодарен вам обоим за ту помощь, что вы оказываете мне и моему бизнесу. Я у вас в долгу, — не слишком громко произнеся это, Хосок вновь поднимается, слегка поправляет одежду и теперь уходит с концами.              * * *              Бесконечная канитель акционеров, жирующих господ, алчных и высокомерных — самых омерзительных представителей высшего света, от которых Хоуп хотел бы умываться стоит лишь поймать на себе чужой взгляд, но каждому из них приходилось выкладывать огромные суммы наличных, вновь обрастать новой ложью — почти неубедительной, кланяться в ноги с мыслью о том, что тот поклон в кабинете был будто тренировкой, и, пусть не раскрывая своих намерений и имени, молить о возвращении к компании Кима, от которой они отказались, дай Бог, сутки или двое назад. Каждый реагировал по-разному — кто-то предвзято цыкал, но принимал деньги со словами о дальнейших размышлениях, кто-то молча называл и принимал суммы, соглашаясь, ведь компания всегда оставалась надёжным партнёром, сколько бы событий её не сотрясало, взять хотя бы смерть Джумина, в истинную причину которой они не так уж охотно верили. Вечером после первого дня Хосок вернулся домой абсолютно выжатым и опустошённым.              «Половина есть. Осталось ещё человек... семь... Блядь, Намджун, что ж у тебя так партнёров много,» — стоя под еле оживляющими струями душа ресторатор хотел бы перестать, закончить на том, что сделал уже сейчас — по большому счёту этого хватило бы, но что-то невнятное, незримое, но предательски сильное и голодное поглощало Хосока, заставляя вставать пораньше, репетировать слова и образ и снова разъезжать, держа при себе платок с нашатырным спиртом. Хосок даже не ел, лишь бы успеть объездить всех, прежде чем план Сокджина и Чонгука перейдёт в свою активную фазу.              Оставался один человек. И Хосок дошёл бы до него, если бы не одна крохотная задержка в туалете.