Deep

      Проснулся Хосок уже в знакомом помещении. Еле освещённом. Первым делом мыльный взгляд устремился на центр комнаты. Матрас. С высохшими следами крови, мочи и чего-то похоже на полупереваренные продукты питания. Затем фигура в дальнем углу помещения — в отвратительном освещении Хосок с огромным трудом различил Мина — связанного, с опухшим лицом, всего избитого.       «Что я здесь...»       Они узнали. И они придут сюда.       Хоуп постарался совершить хоть какие-то движения, но в голову тут же ударила острая головная боль, пульсирующая так же часто, как Хосок начинал дышать. Как и Мин, он связан. И не просто связан, а прикован к железному стулу, что в свою очередь был прикован к полу.       * * *              Чонгук шел к этому моменту последние десять лет. Десять лет своей жизни, отданные во благо мести с красивым названием «справедливость», сейчас будто возвращались к нему в троекратном размере. Читая все эти статьи с разгромными разоблачениями на некогда самого влиятельного человека Кореи, он испытывал настоящее удовлетворение, которое ничего не могло перебить. Мир рушился под тяжестью его замыслов, и в этой руке, державшей телефон, была скрыта сила, перекраивающая судьбы.              Он с диким интересом впитывает всплывающие в соц. сетях факты, тонет в них, как человек, нашедший оазис в пустыне. Каждое слово — яд, что он же сам и выпустил в информационное пространство. Они разрывают имя Ким Намджуна на части, втаптывают в грязь, делают его чем-то худшим, чем пепел после пожара. Кажется, даже сама тьма бы не приняла его обратно.              И ему нравится.              — Что будем с ним делать? — Сокджин говорит без рьяного энтузиазма. В последнее время он уже принял безоговорочный крах Ким Намджуна и потому сейчас испытывал лишь сладкое послевкусие тех эмоций.              — М, я нанял ребят, скоро и с ним повеселимся, — Чонгук заливисто смеется и поджигает конец сигареты, выпуская из легких дым. Тот поднимается вверх, кружится в завораживающем танце, заполняя воздух терпким запахом горького табака. Он вдыхает и вновь выдыхает, позволяя дыму застилать комнату призрачным шлейфом — так же, как тени прошлого застилают его разум.              Однако инвесторы начали возвращаться. Один за одним они снова вкладывали свои деньги или объявляли об этом своим консультантам, которые передавали информацию ему за небольшую сумму вон. И пусть ситуацию краха это не сильно меняло, одна мысль о том, что они себе позволяют о таком думать, вызывала у Чона не страх и не панику, а гнев и ярость, которые он отдавал бразды управления в этой сладкой эйфории.              Он спускается в подвальное помещение первым. Воздух здесь тяжёлый, с привкусом железа и гниения, словно сами стены помнят о тех, кто был здесь до них. Свет мигающей лампы бьёт по глазам, только привыкшим к темноте, оставляя в поле зрения тёмные пятна. Чонгук усмехается и сжимает кулаки, ощущая под пальцами шероховатую поверхность костяшек — кожу, привыкшую к насилию, к ударам, к моментам, когда справедливость вершится собственными руками.              Комната один своим видом вселяла страх. Паника подобралась совсем близко — она душила, туманила разум. Хосок сжал пальцы, понимая, что перчаток там нет — пусть в данной ситуации это особо ничего не значило, да и Сокджин с Чонгуком прекрасно знали о шраме, для Хоупа это было маслом в огонь. Чон, если бы и попытался, не смог бы высвободиться из плена туго затянутых верёвок, по крохотным кусочкам сдирающих кожу при малейшем движении, даже дыхании.              Ситуация накалилась, когда ресторатор услышал поворот ключа, а затем и ручки, что еле держалась на двери на двух хлипких болтиках, словно боясь здесь находиться, но и боясь оторваться. А затем знакомые лица.              Чонгук проходит сначала к Мину, берет его подбородок двумя пальцами и внимательно разглядывает лицо телохранителя. Глаза того пусты, кожа липкая от пота, губы приоткрыты в мучительном застывшем дыхании. Так и не скажешь, что он дышит.              — Нужно было нанимать троих таких. Впрочем, и на них бы я нашел управу, — Чон вновь прячет руки в карманы и проходит к Хоупу. Подбирает полы своего пальто и присаживается на корточки рядом, присвистывая от легкого удивления.              — Нужно было сильнее, ребятки. Эта свинья любит, когда с ней плохо обращаются. Я бы сказал, обожает.              Он хватает его за волосы, сжимает их так, что те даже трещат в пальцах. Волосы жёсткие, склеенные потом и запёкшейся кровью.              — Хотел пойти против нас за руку с этим… монстром? Это животное уже не спасти. Ты только себя утянул вниз. — Он щурит глаза и отпускает его, сильно толкнув голову в прикрепленный к полу стул, да так, чтобы ресторатор затылком ударился о спинку, от чего по помещению прокатывается шипение.              Глухой звук удара разносится по комнате, отдаётся эхом в стенах. Чонгук улыбается, наблюдая, как тот стонет, но не отвечает.              Хосок молчал. Молчал через силу. Его рот не был завязан в отличие от всего остального, но пользоваться он им попросту не собирался, поскольку не видел в этом никакого смысла — ему нечего обсуждать с этими людьми. За то время, пока Хоуп словно отключившись от реальности бегал в попытках стать хотя бы паллиативом для Джуна и его компании, пока разрешаются проблемы, он сам того не осознавая дошёл до мысли, что Сокджин и Чонгук — лишь люди, что застряли в прошлом и не видят дальше своего носа. Они сами виноваты в своих проблемах. И даже несмотря на то, что они восстановились, вновь обеспеченные успешные люди, они продолжают жить прошлым. И несмотря на то, что Хосок долгое время был таким же, он смог хотя бы дать себе возможность увидеть чуть больше — выставить вперёд локоть и сфокусироваться на нём, после оглядываясь по сторонам. В Намджуне есть святость и она заключается не только в веровании — она есть в самом Джуне как суть, видимая хотя бы через его отношение к дочери.              Мина было очень жалко. Он наверняка ещё долго боролся, иначе бы его не довели до столь плачевного состояния. Снова этот омерзительный стыд.              «Свинья? А сам то ты кто такой?»              Хватка за волосы причинила боли больше, чем хотелось бы, ведь вместе с ней словно вернулись к жизни все нервные окончания Хоупа, повествуя о том, с каким удовольствием колотили его тело, пока он был в отключке. Голова по швам трещала, а удар под спинку стула отдался импульсом во всё тело, на секунды, казалось, отключая все органы чувств.              — Так спешил к нему на помощь, а он сейчас где? Он тут? Может, попробуешь позвать его, вдруг явится за своим «Ангелом»?              Мужчина ядовито усмехается — его потешает возникшая между парочкой связи, отражающаяся в тех прозвищах, которыми они окликали друг друга. Джин делает несколько шагов вперед. Он не боится этой ситуации, не смущается. Скорее просто не понимает, почему им предпочли того, кто сломал ему запястья, а всем троим — жизнь.              — Что тобой движело? Неужели так сильно к монстру подобрался, что и сам стал им? Если это так, то нам только на руку избавиться от его приемника, разве нет? — Он говорит ровно и спокойно, но дрожь в голосе заметна — гнев. В глазах Джина же нет жестокости, только холодное понимание неизбежного.              Он читал последние новости. Чонгук же все ещё довольствовался теми, в которых Намджун был грешником всего мира. Для него реальность не изменилась. Но Джин видел дальше. Видел то, как этот хаос снова начнёт выстраивать свой порядок, как рвущие когти к жизни люди, на которых они поставили крест, снова начнут восставать.              — Не мне проповедовать святость, но я хотя бы пытаюсь увидеть дальше своего поганого носа, — наконец едко вырывается изо рта. Подступившая слюна во рту помогла распознать металлический вкус крови. — Среди нас четверых монстры только вы, — Хоуп исподлобья смотрит на Сокджина, приподняв брови.              Теперь то точно можно было не стесняясь высказывать абсолютно всё, что Хоуп думает об этих двоих. В этой комнате нет лимита страху, отвращению, нет ни единого ограничения кроме самой смерти, что наверняка ошивалась где-то поблизости — крылась в тенях, в следах крови на матрасе, в пятнах от кипятка на стене в месте отсутствия куска батарейной трубы. Хосок мог подозревать, что эти люди намного темнее, чем кажутся, но он надеялся не лицезреть это собственными глазами и уж тем более не принимать в этом непосредственного участия.              Чонгука всегда раздражал Хоуп. Его манерность, безразмерная улыбка, заполняющая собой всё лицо ресторатора и освещающая всю тьму в помещениях. Раздражала его идеальная походка, его стан. Единственное, что их связывало, – желание, нет, цель отомстить одному и тому же человеку, который сломал им судьбы. Который заставил познать боль жизни тогда, когда они не были к этому готовы.              Однако и сейчас Хоуп раздражал его тем, что понял – к этому никогда не будешь готов.              — Монстры? — Гук хмыкает, наклоняясь и отстегивая кандалы. Они бьются о пол с характерным металлическим звоном, разлетающимся эхом по комнате. Сокджин чуть щурится. Нет, он не боялся Чона, но зачем расстегивать его? Он ненавидел отсутствие логики в действиях людей.              — А ты обменял нас на член монстра? Думал, он слаще будет или что? — Чонгук хватает его за волосы, резко дёргая голову вверх, заставляя смотреть в его глаза. В них плещется ярость, неприкрытая, жгучая, готовая сожрать всё на своём пути. Он тащит его к матрасу, расположенному в центре комнаты. Бросает туда небрежно, даже не пытаясь смягчить падение, а скорее наоборот – делая всё возможное, чтобы оно было ещё болезненнее.              Стоило Чонгуку отстегнуть оковы, как Хоуп, словно высвобожденный из капкана жеребёнок, был готов ломануться к двери, поскорее спастись, сбежать отсюда, забыв даже про Мина, лишь бы спастись самому из этого места — места, что медленно, но верно, превращалось в личный ад Хосока, созданный только на него одного. Как мило. Но не успевает Хоуп двинуться, как его вновь хватают за волосы, заставляя машинально приподнять ватные по ощущениям руки. Наверняка там сформировались пара гематом, которые в будущем проходить будут очень долго — две, если не три недели. Вывод об этом можно было сделать хотя бы потому, что следы от пальцев Джуна, сжимавшихся в порыве яркой, почти страстной, светло-красной любви, связавшей их, сходили несколько дней, а те даже до синяков не дотягивали.       — Не-              — Заткнись. Мы давно это хотели сделать, а этот подонок дал нам лишь повод. — Чон рычит, словно зверь, которому наконец-то позволили порвать добычу. Он не пытается сохранить лицо, потому что понимает — оно ему больше не нужно. Хоуп тоже будет уничтожен следом за Намджуном.              Головорезы, видимо, парни наученные, потому они подходят к тому же матрасу и садятся. Крепко хватают руки и ставят их под свои колени, прижимая с тяжестью всего тела. Кости хрустят. Чонгук это замечает, и это его только злит.              — Закричи. Позови его. — Чонгук присаживается на корточки, заглядывает в глаза, его голос — шелестящий, почти ласковый. — Позови своего спасителя. Может, он и правда придёт за тобой, а? Может, он вытащит тебя отсюда?              — Нет? Не хочешь?              Тишина.              — Ну, так я помогу.              Чонгук резко встаёт, отходит на шаг назад, а затем со всей силы врезает ногой в солнечное сплетение. Тело судорожно дёргается, рвотный позыв подступает к горлу. Гук сжимает зубы, в глазах бешенство. Он разворачивается, хватает ближайшую бутылку с чем-то крепким, даже не удосужившись посмотреть, что внутри, и со всего размаха разбивает её о край появившегося в стороне стола, превращая в импровизированное оружие. Стеклянные осколки сыпятся на пол, несколько мельчайших царапин рассекают кожу его пальцев, но он даже не обращает внимания.              «Дьявол, спаси меня.»              Может Чонгук и псих последний, чьи псы прижали руки к полу, почти перекрывая в них кровоток, в одном он смог убедить Хосока — воззвать. Воззвать к единственному мнимому спасению от этого кровавого безумия. Хосок может и не упоминал Намджуна, но стоило всему воздуху выйти из лёгких, почти склеивая альвеолы, бронхи, трахею, сознание Хоупа преимущественно покинуло разум. Как сейчас Намджун? Спокойнее ли ему? Не столь ли же он напряжён, как был тогда? Пришлось вернуться, лишь только ресторатор услышал треск стекла.              — Ты хочешь быть преданным? Отлично. Только ты не учёл одного, — он опускается, проводит зазубренным краем бутылки по щеке, не сильно, лишь царапая кожу, оставляя тонкую линию крови. — Предательство – это улица с односторонним движением, и, когда ты выбираешь, на какую сторону встать, ты уже не можешь свернуть обратно.               «Дьявол, спаси меня.»              Чон опрометчиво попытался убрать голову от бутылки, точнее от её остатков, но жгучая боль на щеке не заставила себя долго ждать. Хосок скривил лицо, зажмурился. Он не дышал грудью — животом, это было не так больно. Очень часто, иногда задерживая дыхание. Лицо вновь вернулось в прежнее состояние, но уголки губ были опущены, подбородок сжат. Солёная влага еле ощутимо скатилась по виску, слегка приостанавливаясь перед строчкой засохшей крови, а затем смешавшись впитывается в уже не такие уж белоснежные волосы — серые от пыли, местами красные от соответствующей жидкости.              Чонгук смотрит в глаза, пытаясь увидеть в них страх.              «Дьявол, спаси меня.»              Хоуп еле шевелит губами, снова и снова пытаясь воззвать к властителю ада. Не этого ада. Того ада, от которого веет теплом. Того ада, чьи границы Хосок с интересом исследовал, проверяя на прочность и, если те ломались, Чон исследовал новые территории, а если те крепко стояли, ресторатор отмечал это для себя, не смея более приближаться к этим границам. Тот ад был... Домом.              В глазах нет страха. Ни капли страха. Только ненависть.              — Он тебя не спасет. — Чонгук кривится, будто прочитав по губам, и ослабляет хват на «розочке», отстраняя её от бледного лица, обезображенного ненавистью. Когда их пути пересеклись, в глазах обоих пылала ярость к одному и тому же человеку, но сейчас… сейчас между ними зияла пропасть. Хоуп изменился. Дьявол успел коснуться его души, окрасить её в глубокий алый, втиснуться в сердце, как неистребимая зараза. И Чонгук хочет вырвать это сердце, сделать его бесполезным обрубком, лишённым даже права на смерть.              Воздух в комнате густеет, словно наполняется чем-то едким, разъедающим лёгкие. Запах пота, пропитавшего матрас, перемешивается с кислым привкусом сигаретного дыма, оставленного Сокджином, и резким, металлическим ароматом крови, почти невидимой в полумраке, но ощутимой на кончиках пальцев. Чонгук наклоняется ближе, так, что его дыхание обжигает кожу Хоупа, и шепчет:              — Мы все знаем, что смерть — это не самое страшное, что может случиться.              Голос его низкий, с хрипотцой, будто растянутый струной между насмешкой и истинной злобой. Его слова висят в воздухе, оседая на коже липким холодом.              Внезапно тишину разрывает приглушённый лязг металла. Чонгук, не отрывая взгляда от своей жертвы, расстёгивает бляшку ремня. Кожа скрипит, когда он медленно вытягивает его из петель брюк, словно извлекая из ножен оружие. В его глазах мерцает нечто первобытное, почти хищное — жажда сломать, подчинить, разрушить.              Сокджин, сидящий в тени, выпускает ещё один ленивый клуб дыма, но теперь его взгляд едва заметно дрожит, как отблеск пламени в разбитом зеркале. Он мог бы остановить это. Но не останавливает. Потому что месть — штука голодная, и, если её не насытить, она начнёт пожирать тебя изнутри.              — Попробуем переманить тебя обратно, — Чонгук усмехается, но его улыбка лишена чего-либо человеческого. — Может мой член окажется слаще, — в следующий миг тишину разрывает свист ремня, и тонкая кожа вспарывает воздух перед тем, как опуститься на плоть. Хлёсткий удар отзывается болезненной вспышкой, словно раскалённое лезвие впивается в тело. Он злит Чонгука. Он сжимает ремень крепче, его костяшки белеют, взгляд становится всё более безумным.              Сокджин отводит глаза, скрывая что-то в темноте своих зрачков. Ему не нужно видеть, что будет дальше. Он уже знает. Месть — это улица с односторонним движением. И когда ты встаёшь на неё, назад дороги уже нет.              Ремень падает на пол, а в руках у мужчины оказывается нож, который тот будто специально носил для особого случая. Брюки Хоупа распадаются на две части открывая ту часть, которая ему сейчас была необходима. В рука оказывается смазка и презерватив, любезно поданные одним из двух помощников, и Чонгук хмыкает, подготавливаясь к наказанию.               «Он спасёт меня.»              А от чего бы ему спасать? Будет ли он так же благосклонен, когда узнает всё до последнего, когда узнает каждое действие, к которому был причастен Хосок? Будет ли он спасать после того как узнает, что Хосок вёл дела с Тэхёном, что чуть не убил Джихён? Будет ли он спасать, когда узнает, что Хосок лично финансировал деяния Сокджина и Чонгука? Будет ли он по-прежнему оставаться рядом, дарить свою пусть и сдержанную, но улыбку, что едва показывала ямочки, которые Хоупу так хотелось увидеть во всей красе, будет ли он утешать Джихён словами, которые говорил когда-то в больнице?              «Я очень сильный. Сам Дьявол говорил об этом. Сейчас я на грани. Прошу, Дьявол, если ты веришь в мою силу, спаси меня и я отплачу тебе в сотни раз больше, я отдам тебе всё.»              Хосок не хотел сдерживаться. И он не собирался этого делать. Желание поддаться инстинктам пересилило любой здравый смысл, поэтому тело стало дрожать. Теперь Чонгук сможет получить то, чего так хочет — страх, самый яркий животный страх, которым сверкают глаза травоядных, когда те оказываются во власти хищника. И раз уж Хосок сейчас всего лишь напуганный зверь — ни одного ответа Чонгук не получит. Только лишь крики.              Ресторатор болезненно стонет от удара ремнём. Когда Чонгук достаёт нож, тело отключается в оцепенении. Живот Хоупа судорожно дёргается — как бы мужчина не пытался задержать дыхание, грудь всё ещё сводило от боли, лёгкие не набирали в себя воздуха.              — Жалеешь, Хосок? Скажи честно, жалеешь, что помогал нам? Или спас его? Скажи хоть что-то. — Гук сжимает его лицо двумя пальцами, вновь заглядывая в глаза, но не обнаружив то, чего он так желал – толкает его. — Переверните. Не хочу его видеть.              Те безропотно выполняют команду, и через секунду Хоуп стоял уже в более удобной позе — перевёрнутый на живот, с оттопыренной задницей — все так же сдерживаемый двумя амбалами по рукам и ногам.              — Поторопись, мы должны успеть на самолет, у нас же больше нет этой щедрой руки, — хмыкает Сокджин, упираясь локтями в свои колени.              «Дьявол, спаси меня.»              Тем временем Мин пришёл в себя. Телохранитель с трудом открыл глаза и ещё долго не мог сфокусировать взгляд или ясно услышать, что происходит — попавшая в ухо собственная кровь не давала.              Он помнил, что произошло — Мин ожидал своего господина из туалета, как вдруг заходят четверо — коренастые, все в чёрном. Воздух тогда был особенно тяжёлым. Все они со всех доступных сторон обступили Ину. И как бы он не боролся — четверо хорошо подготовленных мужчин смогли лишить телохранителя чувств, когда он даже пистолет достать не успел. Вероятно, после этого они сделали примерно то же самое и с Хосоком. В том туалете остались лишь множественные следы крови и запах металла, смешанный с цветочным освежителем воздуха.              Сейчас нельзя было двигаться. Они должны продолжать думать, что Мин в отключке, чтобы дальше у него была возможность спасти главную цель его собственного существования — J-Hope.              Мин стал видеть, что происходит. И очень пожалел об этом.              Чонгук наслаждается чужим страхом, к которому он смог дозваться сквозь толщу промозглого льда. Он впивается кончиками пальцев в ягодицу мужчины, что сейчас больше походил на безвольную куклу, и оттягивает ее, с особым пристрастием проводя головкой в презервативе по его анусу. Он облизывается, давит безбожно, проникая внутрь и не дает времени привыкнуть ему. Пусть больно и самому, но он сразу же начинает движение, начиная с малой амплитуды.              Джину это зрелище не было приятным, оно скорее просто было. Как холодная констатация факта, как естественное продолжение цепочки событий, за которой он наблюдал не первый день. Он знал, что все сведется к этому. Не надеялся, не строил иллюзий. С той самой минуты, как увидел Чонгука в дверях, он осознал, что в этом человеке давно не осталось ни капли детской наивности. Только злость. Только голод. Только желание разорвать своими руками все, к чему когда-то прикасался Намджун, включая Хосока.              Сквозь полумрак комнаты пробивался приглушенный свет. Он выхватывал из темноты блестящие от пота спины, влажные пряди волос, прилипшие к коже, движения, в которых было больше ярости, чем похоти. В этом не было нежности. В этом не было даже простого желания обладать – только хищное удовлетворение от разрушения. От того, что он мог забрать и растоптать то, что когда-то принадлежало другому. Грубые, хлёсткие движения, отдающиеся эхом, отражающиеся от голых бетонных стен, смешанные со скулежом и короткими многострадальческими стонами.              Джину казалось, что этот вечер был расписан задолго до того, как они вообще появились в этой комнате. Каждый шаг был расставлен как фигуры на шахматной доске. Каждое слово вложено в их уста еще до того, как они их произнесли. Он мог бы закрыть глаза и все равно услышал бы шелест невидимых страниц, на которых еще задолго до этого момента был написан их конец.              Тэхен всегда умел тянуть за ниточки. Это он познакомил Намджуна с Гонджо на одном из раутов, искусно нашептывая на ухо, что пригласить Хоупа будет отличной идеей. Это он нашептал ему, что пригласить Хоупа будет отличной идеей, что выделить ему островок, который точно не оставит без внимания Ким — будет лучшим решением. Это он писал их судьбы за них, в то время как они лишь двигались по намеченному маршруту, вдыхая иллюзию свободы.              Чонгук был одним из его самых послушных марионеток, даже если сам не осознавал этого. Ему казалось, что он разрывает цепи, что он управляет ситуацией, что он наконец-то забирает то, что ему причиталось. Но в этом ирония – он просто следовал сценарию, написанному для него другим. Его детский гнев был не чем иным, как одной из главных сюжетных линий, тщательно выверенной, продуманной, ожидаемой.              И за него он расплатится.              Потому что все имеет цену.              По комнате разносятся пошлые шлепки, темп которых менялся с частых на медленные, и сдавленный смех двух громил. Они будто и не были людьми, даже теми, кто продается за деньги. Они больше походили на монстров, самых настоящих, живущих в берлогах и сношающихся со своим потомством. Пальцы крепко цепляются за молочного оттенка плоть, оттягивая её, звонко проходясь по ней крепкими ладонями.              — Ты этого хотел от Намджуна? Жалеешь, что сейчас на его месте я? — Он входит особенно глубоко и останавливается, облизывая губы. Никаких норм приличий в воздухе даже не витало, о них никто из присутствующих не помнил. Сейчас они находились не в аду, а на земле. В аду худшее, что можно сделать — обречь на страдания. На земле эти страдания приносят сами люди, делятся ими друг с другом, а затем спорят, кто страдал больше, будто за это обязательно следует какой-то ценный приз кроме разочарования.              — Не действуй ты тогда на поводу своих жалких чувств, сейчас бы сношался со своим любимым в яме для отходов. Ведь какая тебе разница?              Гук и сам мало понимал, что нес, но прекрасно чувствовал. Он давит на талию Хоупа, где скоро расцветут яркие гематомы, с ухмылкой толкается вновь и вновь, с каждым толчком чувствуя все большую степень удовлетворения. Обладать чем-то, что было подвластно Намджуну – вот высшая его награда. С этой мыслью он мириться не хочет, потому качает головой, отгоняя их.              Сокджин подходит к нему через пару минут. Он упирается подошвой в затылок Хоупа, заставляя того уткнуться лицом в грязный мат, и выдыхает.              — Я тоже хочу, заканчивай уже, изврат чертов.              Гук хмыкает, хочет съязвить, но по телу проходит приятная дрожь, когда он наконец заканчивает, из-под губ вырывается единственный стон, а грудь вздымается чуть чаще.              Чон поднимается и отходит на дрожащих ногах и на его место опускается Джин. Он делает все быстро. Ремень так же быстро уходит в сторону, от стен отталкивается все тот же металлический звук, а Сокджин входит в него уже куда легче, чем первый.              — Славно, — коротко произносит мужчина, поджимая нижнюю губу. Он толкается в него более грубыми движениями, чем Чон, но более собранными, не такими развязными. Им управлял не гнев, а простая ненависть от тяжелого осознания, что они все даже сейчас следуют плану. Что все они так и останутся в этой комнате, пока на арене будут сражаться те, кто никогда не падал так низко, как все они.              Хосок хотел бы потерять сознание. Он очень хотел бы ничего не чувствовать, не помнить об этом, никогда не лицезреть это, не сжимать в зубах отвратительный матрас, лишь бы не откусить собственные губы, не срывать голос, взывая к Дьяволу, ко спасению, которое тот мог бы принести. Будь здесь Намджун, он не допустил бы этого, он не допустил бы даже мельчайшей царапины на теле, чья душа так не вовремя потеряла эффект анестезии, делавший душу кукольной — отсутствующей. Хоуп чувствовал, как ему почти отламывают куски плоти, впиваясь руками. Ощущение, будто острые кости пальцев продирали плоть.              «Дьявол, спаси меня.»              Хоупу было уже плевать на слова Чонгука — это был пустой звук, который лишь пытался сотрясать воздух.              «Дьявол, прошу, спаси меня.»              Возможно, эта короткая передышка была дана именно им. Слишком короткая.              — Дьявол, молю, спаси меня, — навзрыд плача кричал Хосок сквозь сдавленные стоны, пока его тело продолжали истязать.              * * *              — Господин, не волнуйтесь, со мной всё хорошо. Господин Джей-Хоуп, прошу Вас, встаньте с колен, — мужчина, слегка кряхтя от боли на едва зажившей спине, опускается на колени вслед за своим хозяином, беря его ладони в свои.              — Прости меня, умоляю, Ину, — слёзы ручьём лились из глаз, спускаясь по щекам к подбородку и капая на ковролин кабинета.              — Господин Хоуп, я не держу на Вас зла, — его взгляд, как и прикосновения были совсем мягкими, нежными. — Ангел мой, в этом нет твоей вины.              Хосок резко поднимает глаза и видит перед собой Намджуна. Столь же прекрасного, как и всегда. Его волосы немного отросли с их первой встречи и Хосок с удовольствием отметил это для себя. Ким вытирал солёную влагу по щеки костяшкой указательного пальца, после чего положил ладонь на подсушенную поверхность.              — Дьявол, спаси меня...              Мин смог незаметно снять с себя верёвки. Единственной угрозой мог быть Джин, но и тот был полностью погружён сначала в процесс размышлений о чём-то почти прожигая собственные глаза сигаретным дымом, после чего отвлёкся на Хосока. Чонгук не представлял угрозы — он был настолько ослеплён ненавистью и усладой от происходящего, что вряд ли заметил движения телохранителя даже в условиях хорошего освещения. Мин был бы счастлив, что сейчас всё играет ему на руку, если бы не сами по себе обстоятельства, в которых они с Хоупом оказались — из этой комнаты была вытеснена сама суть радости, счастливой случайности — всё происходило по заранее продуманному плану.              Рука потянулась к крупному осколку разбитой бутылки — было плевать, если она оставит после себя шрамы на запястье Ину, основная задача сейчас — спасти господина Хоупа любой ценой, даже если собственной жизни.              Сначала он ранит горло того, что ближе. Затем вонзается и вспарывает брюхо подорвавшегося второго. Чонгук... Опрометчиво решил, что сможет самостоятельно противостоять Мину даже в таком плачевном состоянии — пусть уже не от осколка, но от колена пострадал половой орган, а затем и лицо, в которое прилетел твёрдый носок обуви, лишая сознания. Джин сбежал. Не важно.              Намного важнее сейчас было поторопиться. Мужчина судорожно копается по карманам одного из мёртвых или почти мёртвых амбалов, находит телефон и, подхватив на руки почти бездыханное тело, торопится к выходу. Они уже были здесь, найти выход не трудно — как и обычно, людей здесь нет.              Такси заказано.              Хоуп потерял сознание вместе с тем, как заблудился в глазах, что привиделись. Последний раз Чон так исходил на безобразные слёзы перед Мином после того как тот вновь стоял позади Хосока. После того, как Хоуп причинил ему огромную рану. Ресторатор до сих пор чувствовал свою вину за это, она всегда скрывалась где-то за поворотом, за мимолётным взглядом на то, как тяжело вздыхал Мин из-за малоподвижности гипертрофического рубца, почти келоидного. И теперь ему так же стыдно перед Намджуном... Намджун — человек, которого когда-то Хоуп и на дух не переносил, при одном упоминании плевался в рот, из которого вышло это поганое имя, почти вслух упрекал каждого, кто хотя бы чуть лучше, чем остро негативно отзывался о Киме.              Как же тяжело...              Хосок услышал долгожданное "Ангел" вместе с ощущением чего-то горячего, льющегося на его руку. То, что Хоуп так хотел услышать, лицо, которое так увидеть здесь, что принесёт то спокойствие, которым ни один другой человек не сможет одарить Чона без слов, без прикосновений, одним лишь своим присутствием. Не смотря на напряжённые плечи, на сдавленный голос, на безразличные или уставшие глаза — Дьявол умиротворяет. И теперь он успокоил Хоупа, пусть и не его тело, оставшееся где-то там, за границей сознания.              Хосок был вновь рядом со своей семьёй. Прекрасные пейзажи природы Кванджу — горы, любимая речка, где в тёплые времена года ещё будучи маленьким мальчиком Хоби купался со своей семьёй. Матушка раскладывает угощения на плед, отец расчёсывает ей волосы и сплетает в косу, муж Дживу, Пакджо, делится новостями с работы, а сама сестричка неподалёку играет с Джихён. Хоуп лежал на коленях Намджуна, а тот с улыбкой скользил пальцами сквозь белоснежные волосы, внимательно слушая Пакджо.              — Ты наконец надел что-то посвободнее костюма, — бормочет себе под нос Хоби, поднимая руку и мягко проходясь свободными от плена перчаток пальцами вдоль поясницы.              Джун опускает взгляд, мгновение удивлённо смотрит на Хосока, а после широко улыбается, наконец давая возможность насладиться видом своих ямочек.              — Как они прекрасны... — шёпот листьев в голосе Чона.              — Кто, Ангел мой? — Намджун кладёт руку поперёк живота ресторатора, немного дёргано оглаживая талию. Хотя в этих резких движениях не было тревоги или чего-то плохого, в них скорее была лёгкая игривость, будто летний тёплый ветер, треплющий волосы.              — Твои ямочки, мой Дьявол.              Но реальность беспощадна. Как бы прекрасны ни были сны, рано или поздно они заканчиваются, как бы не хотелось остаться в них хоть на мгновение дольше.              Стоя на улице, когда холодный ночной ветер обдувал влажные лица, телохранитель наконец взглянул на лицо своего господина. Сложно было сказать какими именно эмоциями было искажено лицо — на нём остатки ненависти, выраженные царапиной на щеке, ужаса в напряжённом подбородке и боли в приподнятых бровях. Мин хорошо слышал, что кричал Хоуп. И именно туда они и направлялись. Пелена из адреналина и страха не пропустила бы ни единой мысли изнутри, кроме ярко-красного штампа, поставленного поверх всей паники — Ким Намджун. И его адрес, который Ину пришлось заучить наизусть.              Думаю, излишне упоминать о том, насколько шокирован был таксист, но так или иначе он довёз их до места назначения, пока телохранитель судорожно перепроверял пульс Хосока носом на шее чуть ли каждые пол минуты.              Нажимая на кнопку звонка всё тем же носом, телохранитель твердил:              — Прошу Вас, господин Ким, откройте...              * * *              У Намджуна были проблемы, но все они сосредотачивались только вокруг компании. Опасность, некогда нависшая над его семьей, теперь развеялась, словно густой туман, разогнанный первыми лучами солнца. Будто кто-то, не добившись результата, решил оставить его в покое, удовлетворившись лишь наблюдением за его падением. Пока его близкие в безопасности, он мог позволить себе смотреть только вперед, только на цифры, только на графики, падающие вниз быстрее, чем он успевал искать решения. Компания рушилась. Нет, не просто рушилась – ее методично разрывали на куски, словно дикие псы, учуявшие запах крови. Инвесторы уходили один за другим, поставщики отказывались от сотрудничества, а доверенные лица, которые, казалось бы, должны были держаться до последнего, покидали его быстрее, чем крысы тонущий корабль.              И это ощущение, это беспомощное наблюдение за тем, как все, что он строил, с грохотом валится вниз, было хуже, чем любая угроза его жизни. Он привык бороться с людьми. Привык видеть врагов, чувствовать их слабые места, просчитывать шаги. Но сейчас он сражался с безликой пустотой, с невидимой рукой, что медленно, но уверенно лишала его главного оружия — времени.              Он сидел в своем домашнем кабинете, погружённый в бесполезную рутину, просматривая контракты, которые ему удалось спасти. Обреченные попытки удержать компанию на плаву, даже когда корпус уже трещал по швам. Он устало потирал переносицу, его глаза жгло от перенапряжения. Никто не хотел возвращаться на прежние условия. Теперь каждый, кто соглашался сотрудничать, требовал больше – большую долю, больше контроля, больше влияния. И с каждым подписанным или разорванным контрактом его собственное влияние истончалось, словно почти трухлявая нить, готовая порваться от малейшего движения.              Звонок охранника разорвал гнетущую тишину кабинета.              — Господин Ким, тут два очень странных человека… Они… в крови?              Намджун закатил глаза, раздраженно бросая ручку на стол.              — Нет дела, вызови им скорую.              — С белыми волосами до нее точно не дотянет.              Тон охранника изменился, став напряженным, почти настороженным. Намджун замер. Мир сузился до одной-единственной фразы. Слова застряли в голове, вбиваясь в сознание, пока сердце не пропустило удар.              С белыми волосами.              Он судорожно сжал в руках очередную повестку о расторжении договора, неосознанно сминая бумагу, а затем выбросил ее в сторону, не удостоив и секунды внимания.              — Разбуди Кимико.              Ему не нужно было больше объяснений.              Он выбежал на улицу, чувствуя, как с каждым шагом холодный ночной воздух обжигает легкие. В тусклом свете фонарей перед ним предстала картина, от которой по спине пробежал холодный, неприятный озноб.              Мина держали двое охранников, его одежда была порвана, пропитана кровью, волосы растрепаны, а лицо – такое знакомое, но сейчас пугающе бледное — казалось высеченным из камня. Он дышал тяжело, но беззвучно, упрямо удерживая на губах слабую усмешку, будто все это — просто нелепая случайность. Но кровь, стекающая с его виска по щеке, впитывающаяся в ткань рубашки, говорила об обратном.              — Чертовы имбецилы, — процедил Намджун сквозь зубы, быстро подойдя к нему.              Он не ждал ответа. Не сейчас. Вместо этого просто подхватил Хоупа, перехватывая его вес так, словно тот весил не больше ребенка. Мин кажется напрягся, пытаясь сопротивляться, но его тело предательски ослабело, и он только застонал, стиснув зубы.              Мин хотел бы ответить Намджуну хоть что-то, сказать, что он не оставит своего босса, тем более сейчас, когда всё слишком запутано, слишком опасно, когда он догадывается, что Джуну может быть уже известно имя Хосока и то, к чему он был причастен, но у телохранителя нет ни капли сил, чтобы быть кем-то кроме, его основной роли — тенью, подчиняющейся приказам. И сейчас проще всего было отпустить руку своего хозяина, закрыть обработанные врачом глаза на всё и молча уйти, даже не зная куда. Приказ есть приказ, следовать им всегда проще, чем заниматься самодеятельностью.              — За мной, — бросил он через плечо охранникам. — Вызовите Джунхо. Скажите, что это срочно.              Он нес его по коридорам, шаги отдавались гулким эхом в темном доме. Запах крови, впитавшийся в одежду охранника, бил в нос, металлический, терпкий, он мешался с его собственным учащенным дыханием.              В кабинете он аккуратно уложил его на кушетку — ту самую, на которой лежала его жена во время плановых осмотров. Внезапная мысль об этом тронула неприятным уколом в груди, но он сразу же отогнал ее прочь. Сейчас не время.              — Держи его пульс, — приказал он Кимико, не глядя на нее.              Она молча кивнула, бережно поправляя волосы Хоупа, а затем принялась осматривать его, оценивая повреждения.              Пятнадцать минут тянулись, как бесконечность.              Когда Джунхо, наконец, появился, Намджун почти физически почувствовал, как напряжение в груди становится тяжелее. Доктор, не говоря ни слова, опустился на колени рядом с кушеткой, быстро извлекая медицинские инструменты из чемодана.              Намджун стоял в тени, вжимая пальцы в ладонь так сильно, что ногти впились в кожу. В эту минуту он ненавидел многое. Себя. Этот дом. Этот проклятый город, что никогда не отпускал его, сколько бы он ни пытался. Но сильнее всего он ненавидел ощущение, что его снова лишают контроля. Что снова кто-то другой решает, кто будет жить, а кто нет.              И он не мог с этим ничего сделать.              Донын. Она появилась незаметно. Намджун даже не знал, сколько она уже стояла там. Десять минут? Пятнадцать? Она молча смотрела, пока он отдавал распоряжения, пока наблюдал за доктором, пока нервно сжимал ладонь в кулак.              И когда их взгляды пересеклись, он понял. Не упрёк. Разочарование. Как ледяное лезвие, оно скользнуло по его сердцу, оставив после себя тупую, глухую боль. Он больше не был директором. Теперь он был ведомым работником, который держался за свою должность, отчаянно, как утопающий за обломок судна. Растрачивал себя на то, на что, по её мнению, не должен был тратить себя.              Он потянулся к ней, пальцы почти коснулись её руки, но она резко ударила его по пальцам. Уходя, не оборачиваясь. Она не хотела, чтобы Хоупу было плохо. Она просто хотела, чтобы его не было рядом. Чтобы он не имел права являться к ним в час ночи израненным, как загнанный зверь, и получать заботу её мужа, который, чёрт возьми, должен был уделять внимание ей.              Но внимания не хватало на всех, не хватало на всё. Намджун сжал пальцы в кулак. Захотелось догнать её, остановить, объяснить, но он остался стоять, наблюдая, как Джунхо обрабатывает раны Хоупа.              А Донын было важно, чтобы хотя бы в этот момент он пошёл за ней.              — Кто это сделал? — голос Намджуна звучит низко, сдавленно, будто застрял где-то между горлом и лёгкими, срываясь на хрип от напряжения. Он опускается рядом с Мином на кушетку, взгляд автоматически цепляется за лицо Хоупа, бледное, измученное, с неестественным румянцем на скулах. В воздухе густо висит запах антисептика, металлический привкус крови ещё не выветрился полностью, оставляя после себя тягостную тяжесть в груди.              Мин отвечает ровно, без колебаний, его голос твёрдый, словно отполированный камень, но Намджун едва различает его за гулом в собственных ушах. Он не уточняет, не переспрашивает — пальцы сами выводят имена в сообщении Юнги, нажимают «отправить», и уже через секунду капитан полиции знает, за кем нужно следить. Всё происходит механически, без осознания, без лишних размышлений. Он хочет понять, почему этот вечер закончился так, но как только задаёт вопрос, Мин замолкает, и становится ясно, что дальше говорить он не намерен. Намджун устало прикрывает глаза, больше не пытаясь добиваться ответов, и осознаёт, что сил на это у него уже просто нет.              Он поднимается, мышцы ноют от усталости, голова гудит, в висках мерно пульсирует, как от перегретого мотора, который вот-вот перегорит. Он оставляет их вдвоём, даже не думая предлагать Мину отдельную спальню — какой в этом смысл? Тот не уйдёт, не оставит своего хозяина одного. Намджун выходит в коридор, по инерции направляется вверх по лестнице, медленно, с какой-то болезненной неохотой, будто каждый шаг даётся через силу. Дерево под его пальцами гладкое, прохладное, но он едва это ощущает. Когда он доходит до спальни и пробует открыть дверь, та не поддаётся. Он застывает, кончики пальцев сжимаются крепче на ручке, но движения не следует. Только короткий вдох, болезненно-острый, раздирающий грудь.              Дверь заперта.              Ощущение странное, пронзающее изнутри — не злость, не разочарование, а что-то другое. Глухое, вязкое, как смола, расползающееся под рёбрами липким, тошнотворным ощущением. Заперта. Даже не ждёт его. Ему не нужно слышать её голос, не нужно смотреть в глаза, чтобы понять — это не протест, не крик отчаяния, не требование объяснений. Это что-то тише, глубже, страшнее. Она просто больше ничего не ждёт. Внутри вскипает буря эмоций, мысли натыкаются друг на друга, спорят, противоречат. Разум твердит, что нужно оставить всё это позади, закрыть глаза на происходящее, на Хоупа, на чувства, которые он не имеет права испытывать, и вернуться к семье. К жене, к дочери, к церкви. К правильной жизни, выстроенной годами. Но ни одна из этих мыслей не находит логического продолжения, распадаясь в его сознании пустыми, бессмысленными фразами. Он просто разворачивается и уходит.              В гостевой спальне темно, но он не включает свет сразу. Стоит у двери, прислушивается к тишине, пытается заставить себя думать о чём-то, кроме собственной усталости, но мысли возвращаются туда, откуда он пытается их прогнать. Он делает пару шагов, включает холодный свет в ванной. Резкое отражение в зеркале — лицо, которое он почти не узнаёт. Осунувшееся, с тенями под глазами, со взглядом, в котором отражается слишком много. Он упирается ладонями в раковину, наклоняется вперёд, медленно выдыхает. Один раз. Второй. Пытается прийти в себя, сбросить напряжение, вытеснить дрожь из пальцев.              Всё рушится.              Компания, которой он посвятил всю жизнь, медленно умирает. Гиены, что всегда были рядом, теперь разрывают её слаженными движениями, точными, выверенными, безупречными. Консультанты говорят, что ещё не поздно. Что можно продать всё, спасти хотя бы себя, выжить. Но как продать то, что было частью него? Как закрыть страницу, которая ещё не дописана?              А брак? Когда он успел превратиться в пустоту? В её глазах больше нет ни упрёков, ни злости. Только молчание. Она больше не требует времени, не просит внимания, не ждёт, не пытается заглянуть в него глубже, как делала раньше. Она просто закрыла дверь.              А церковь? Там, где раньше было успокоение, теперь осталась только пустота. Когда он заходил туда, когда слушал эти тихие голоса, когда смотрел на пламя свечей, ему казалось, что он знает себя. Ему казалось, что он живёт правильно, что всё, что он делает, во благо. Он верил.              А сейчас?              Сейчас он смотрит на своё отражение и не понимает, кто этот человек перед ним.              Утром Намджун первый проходит в кабинет к Хоупу, усаживается на кушетку рядом с Мином и смотрит на телохранителя.              — Тебе нужно позавтракать. Оставь нас.              Хоуп не хотел просыпаться. Он не хотел вновь чувствовать боль, видеть перед собой что-то или кого-то — Намджуна, Мина, родителей, Джина и уж тем более Чонгука. Он не хотел снова видеть свет — ресторатор желал бы навсегда остаться в опьяняющем забвении, предоставленного собственным разумом, пока исстрадавшееся тело с трещинами в руках и рёбрах, с рассечёнными кожей и мышцами лежало на кушетке в неизвестном месте. Мрак, пробуждающий тяжесть.              Хоуп проснулся сразу, стоило Ину отпустить его руку. Прикосновение было снотворным, мягко прикрывающим тяжёлые веки и дающим знание безопасности, надежды на лучшее. Тело было совсем слабым, еле восприимчивым. Чон не хотел открывать глаза. Не в этой жизни. Не в этой реальности. Страсть к цели стать надеждой может и не угасла, но сейчас топливо иссякло — попытка следовать цели, даже если та была выбрана неверно, привела к фатальным последствиям.              Когда Мин уходит, тишина, оставшаяся после него, оседает в комнате тяжёлым, почти осязаемым грузом. Она не просто заполняет пространство — она впивается в Намджуна, давит на грудь, проникает в лёгкие, заставляя дышать с усилием, будто воздух вдруг стал густым, смолянистым. Он машинально проводит ладонями по предплечьям, пальцы замирают на коже, словно пытаются нащупать хоть какую-то точку опоры. Его взгляд падает вниз, на собственные руки — они дрожат еле заметно, в их движениях сквозит напряжение, застывшее в сухожилиях. Он разглядывает их так, будто впервые видит, замечая едва различимые следы усталости, тени синяков, царапины, заживающие, но всё ещё напоминания о прошлых схватках.              Когда он наконец поднимает голову, взгляд цепляется за Хоупа, и этого мгновения достаточно, чтобы что-то внутри сжалось в болезненный узел. Свет лампы выхватывает бледную, измождённую кожу, на которой ещё не до конца исчезли следы чужой жестокости. Лицо, некогда такое живое, наполненное чем-то светлым, теперь кажется пустым, затуманенным болью. Губы тронуты болезненной сухостью, их цвет едва заметно отличается от общего оттенка кожи, а глаза — эти глаза, в которых всегда было так много огня, — теперь кажутся выцветшими, приглушёнными. Но больше всего взгляд Намджуна цепляется за шрам. Тонкий, свежий, пересекающий высокую скулу, он бросается в глаза, как след чужого посягательства, как грубое напоминание о том, что кто-то посмел прикоснуться к тому, что должно оставаться нетронутым.              Его Ангела ранили.              Гнев вспыхивает внутри мгновенно, ослепляющим, беспощадным пламенем. Он ощущает его вкус — горький, металлический, отдающий кровью на языке. Запах антисептика, всё ещё витавший в воздухе, лишь усиливает это ощущение, напоминая о том, что кто-то уже пытался залечить эту рану, но ничего не мог поделать с той болью, что поселилась глубже, под кожей, в костях. Намджуну нужно было знать, кто это сделал. Нужно было услышать их имена, чтобы вплести их в свою месть, вырезать их на костях виновных.              Какими бы ни были желания, им не всегда суждено сбыться. Как и сейчас — Хосок хотел бы уснуть снова, хотел бы снова увидеть Намджуна счастливым, насладиться теплом яркого летнего солнца, почувствовать мягкую ткань широкой любимой футболки и лёгкую щекотку травы на стопах, хотел бы снова услышать звонкий смех Джихён вдалеке и озорной голос сестры, словно ей снова пятнадцать, и она играет с маленьким Хоби. Но вся прекрасная картинка разбилась о голос извне. Он не был устрашающим или отчаянным, он был таким же родным, таким же мягким, но в нём не было той нотки заветного счастья, будто этот мир для него не создан. Будто этот мир создан лишь для нескончаемых страданий — чужих и собственных, выдуманных и вполне реальных.              — Расскажешь, что случилось? Кто это был? Почему? — Голос выходит низким, глухим, почти ласковым, но в этой ласке скользит нечто опасное. Он делает паузу, чуть склоняя голову набок, будто разглядывая Хоупа под новым углом, и добавляет. — Есть пожелания, с какой части тела я должен начать их мучения?              Но даже в этот момент он не решается дотронуться до него. Будто между ними снова выросла стена — прочная, невидимая, непреодолимая. Она стоит между ними не только в пространстве, но и в их головах, преграждая путь тому, что ещё недавно казалось неизбежным. Намджун мог сломать кости, выдавить из виновных последнюю искру жизни, разорвать их на части, но он не мог пересечь эту черту между собой и Хоупом. Что-то в этом касании пугало его больше, чем любая драка, любое насилие.              — Я видел такой чудесный сон, — Хосок почти сорвал голос тогда, сейчас он был совсем тихим, почти сиплым. — Мы там счастливы.              Хоуп медленно открывает глаза даже не щурясь от непривычного света и взгляд сразу устремляется к Намджуну. В груди защемило. И не от неизбежных последствий удара ботинком в костяную клетку для лёгких, а от состояния, в котором находился Ким. Его лицо в дымке предрассветных солнечных лучей, сияющих далеко за окном, совсем измученное, с жуткой всепоглощающей тьмой под глазами и глаза, которых Чон никогда не видел ранее. В них смешивались ненависть, которую невозможно измерить, боль, что невозможно пережить обычному человеку, но также и тоскливая нежность, столь непонятная самому Хоупу.              — Я не хочу говорить о них, Джун, — мужчина попытался приподняться, но стоило ему напрячь шею, как он тут же понял, что не способен оторвать корпус даже на миллиметр от кушетки.              Хосок стал поднимать руку, при этом смотря на Джуна. Ресторатор хотел положить её на чужую руку, потянуть на себя, быть ближе, но уже на половине пути она сменила маршрут и закрыла лицо. Грудь задрожала, а изо рта вырвался предательский всхлип. Хоупу было стыдно смотреть на человека рядом с ним, ведь он сам виноват, что Намджун сейчас в таком состоянии. Он сам виноват во всём — в проблемах в компании, в проблемах в семье, в том, как сейчас Джун выглядит.              «Мне очень стыдно.»              Чон хотел протянуть другую руку, но и та упала на собственный живот, не добравшись до Кима. Мин позаботился о сохранении тайны — на руках были довольно старые потёртые кожаные перчатки, что не сидели влитыми, как-то обычно — вероятно телохранитель выудил их у таксиста. Защищает здоровье ни смотря ни на что. Он выполняет единственный данный ему приказ. Он справляется со своей работой.              «В отличие от меня...»              — Я должен был нести людям надежду, но я всё разрушил, — дрожащим, почти неслышным голосом промолвил ресторатор.              Намджун не понимает. В этом непонимании, в этой тягучей, раздражающей неизвестности кроется что-то, что делает его беспомощным. Почему тот не жалуется? Почему не говорит имён? Почему не требует возмездия? Разве можно просто молча сносить боль, будто она не оставляет следов, будто она — всего лишь временная помеха? Разве можно не жаждать крови, когда тебя так бездумно и бесчеловечно ранили? Намджун ведь сделал бы всё. Одного слова, даже намёка, даже случайного вздоха было бы достаточно, чтобы он выследил их, разорвал на части, принёс Хоупу запястья виновных, бросил их к его ногам, чтобы тот мог сам решить, что с ними делать. Ему даже не пришлось бы просить. Но Хоуп молчит. Проживает свою боль так, как привык, и это злит, злит сильнее, чем любое молчание раньше.              Намджун не умеет так. Не умеет просто существовать внутри этой боли, позволять ей проникать в кожу, в кости, в дыхание. Он привык топить её, смывать чужой кровью, проживать через ненависть, направленную вовне, пока внутри всё не становилось пустым и, значит, наконец, лёгким. Но сейчас он ловит себя на мысли, что, если бы мог, он бы взял эту боль на себя. Впитал бы её, выпил бы, сжёг бы в себе до последнего остатка, лишь бы облегчить груз, давящий на плечи Хоупа.              Намджун сжимает пальцы на своих плечах, вдавливая ногти в кожу сквозь ткань рубашки. Боль физическая — единственная, которую он понимает. Он следит за каждым движением Хоупа, за тем, как тот меняет положение рук, будто подстраиваясь под новые, незнакомые ощущения в собственном теле. Его взгляд скользит по изломанной линии губ, по едва заметному дрожанию пальцев, по неровному дыханию, и ему хочется… Чёрт, ему хочется сделать что угодно, лишь бы стереть этот след, эту пустоту в его глазах. Намджун сильнее впивается в собственные плечи, пытаясь удержаться, не позволить себе поддаться импульсу. Ему хочется приблизиться, просто быть рядом, просто ощутить тепло чужого тела, доказать, что он здесь, что он может вытащить Хоупа из этой темноты, если тот позволит. Но он не имеет права. Не здесь, не сейчас. Не в этом доме, где за стенами спит его жена, где смеётся его дочь, где реальность прочно вплетена в его существование.              Между ними настоящая стена. Не метафорическая, не выдуманная — она реальна, ощутима, осязаема. Они не могут её преодолеть.              Может, даже не должны.              — Надежда умирает последней, Хоуп, — тихо говорит он, голос будто бы сам находит эту мягкость, почти осторожную интонацию. Он не хочет, чтобы слова ранили. Не хочет, чтобы звук его голоса резал слух, как всё остальное сейчас режет душу. Он переводит взгляд на окно, где солнце щедро разливает свет, наполняя комнату золотым сиянием, будто выталкивая из неё тьму. Тёплые лучи касаются его лица, согревают кожу, проникают внутрь, оставляя на сердце едва ощутимый след. Это ощущение почти похоже на исцеление. Почти. Он закрывает глаза на миг, позволяя этому теплу хоть на секунду смыть гнетущие мысли, позволить поверить, что всё ещё можно исправить. Всё ещё можно удержаться. Всё ещё можно не упасть.              Но это чувство длится недолго. Реальность возвращается вместе с очередным взглядом на Хоупа.              — Тебе нужно позвонить? Предупредить семью, может? Тебе что-то нужно? Скажи, — его пальцы дёргаются в порыве протянуть руку, но он снова сжимает плечи, удерживает себя от этого движения. Он не должен. Если сейчас поддастся, если позволит себе приблизиться хоть на сантиметр, он уже не сможет отступить.              А видеть Хоупа таким было невыносимо. Не потому, что это напоминало о том, как хрупки они оба. А потому, что он не мог сделать ничего, чтобы это исправить. Стоит ли говорить каким опустошающим становится отсутствие ощущения чужого тепла, к которому так взывал Хоуп.              «Мне нужно чтобы ты оставался рядом.»              Хосок, абсолютно наплевав на появившийся в голове предрассудок об отстранённости Намджуна, снял руку с лица и, повернув голову на бок, всё же добрался до чужой ладони. Мужчина взял её очень аккуратно, почти слабо, но вот сжал и потянул на себя уже крепко — настолько, насколько только мог. Чон притянул её ко своему лицу, к щеке, прислонил тыльную сторону, к собственной коже в желании ощутить хотя бы иллюзию близости, будто между ними нет этой прочной нерушимой стены, будто Хоуп снова в том сне, где всё настолько хорошо, что сейчас кажется настолько нереальным, будто в том сне были и не они вовсе. Кто-то другой, кто-то более подходящий, не скованный цепями предрассудков, обязательств, чужого сценария.              Надежда может и умирает последней, но, когда процесс уже запущен — это самое страшное. Осознание неизбежного.              — Это были Ким Сокджин и Чон Чонгук, — неверность такого жеста, как требование, в суждениях отсутствия, соприкосновения Хоуп пытался сгладить дачей хоть каких-то ответов. — Нас с Мином избили в туалете компании "Одной-из-первых-отказавшейся-от-Намджуна", а меня ещё изнасиловали. Оба, — всеми силами сдерживаемые слёзы вновь стали стекать по горячей коже, касаясь ладони Кима. Хоуп не мог больше говорить — он снова сжался, обратил губы в тонкую ниточку, свёл брови, слегка дёргаясь.              «Это должно было произойти. Но я не могу сказать тебе почему.»              Солнце высушивало кровь и выжигало на лице, почти на кости скулы по линии будущего шрама: «Предательство.» Как бы этого не хотелось избежать, все мы когда-то кого-то предаём, как бы ни старались. Порой это случается намеренно, чтобы причинить боль тому, кто попросту неугоден, порой по глупости — хочется лишь указать на ошибку, а для обидчика это становится огромной травмой, незаживающей раной. А порой осознанно, лишь бы причинить боли больше, чем получил сам, чтобы другой уж наверняка ощутил какого было тебе самому. И в каждом случае рано или поздно начинаешь жалеть.              Как же слеп иногда бывает Намджун. Он не сопротивляется, когда Хоуп берет его за руку, не дергается, не делает попытки отстраниться, будто он давно уже сломлен чем-то большим, чем просто этим моментом. Позволяет пальцам чужим поднести его ладонь к лицу, чувствует горячее дыхание на собственной коже, слышит, как оно сбивается, становится неровным. В горле застревает что-то тяжелое, вязкое, что нельзя просто проглотить, и он поджимает губу, несильно кусая ее, словно это поможет заглушить ощущение обреченности. Он ошибся. Ошибся во многом. В том, что подпустил Хоупа к себе, что позволил ему дотронуться до своего сердца, разломать его, впустить туда нечто, чему не должно было быть места.              Но лучше бы ошибся Джунхо, когда говорил, что у Хоупа есть признаки сексуального насилия. Эти слова, больные, как ржавая проволока, скрученная в комок и застрявшая в груди, выжигали его изнутри. И слышать подтверждение тому было невыносимо. Он чувствует, как сжимается горло, как воздух становится вязким и горьким.              — Я переломаю им шеи, мой Ангел.              Слова звучат хрипло, почти срываются, но Намджун не останавливается. Его голос — это неугасающий огонь, в котором смешались ярость, боль и что-то еще, такое пугающее и безысходное, что он сам не хочет этого признавать. К горлу подступает странный ком сожаления, а челюсть предательски дрожит. Он проводит костяшками пальцев по чужой щеке, сжимает его руку несильно, чтобы не причинить боли, но с такой тихой мольбой в жесте, что сам бы не поверил, если бы кто-то сказал ему, что он способен на это.              Так сладко было слышать так крепко въевшееся в больную ныне душу столь чистое и прекрасное обращение, как "мой Ангел". Сейчас Хоуп чувствовал, что был готов отдать всё, лишь бы снова и снова слышать, как Намджун говорил это, даже если в таком поганом контексте. Главное, чтобы Ким снова произнёс этим слова в его адрес. Главное, чтобы этот чарующий голос не переставал звучать, залечивая собой омерзительные раны — душевные и физические.              Хосок хотел бы сказать, что в этом нет нужды, что он не хочет этого — однажды мужчина уже пролил кровь из ненависти и очень пожалел об этом и сейчас, пусть ему и предлагают сделать это чужими руками, он не хотел, чтобы реки становились гуще, всё темнея от чужой крови и вмешанной в неё чёрной вонючей гнили, отравляющей всё вокруг, но у Чона язык не поворачивался пойти сейчас наперекор кому-то, возражать, спорить — нет ни сил, ни, пожалуй, даже желания, главное потом не почувствовать к этому свою причастность из-за того, что он не противодействовал со знанием о предстоящем преступлении.              В доме тихо. Слишком. Покой этот был надломленным, фальшивым, ненастоящим. Сквозь тонкие стены комнаты доносится пение птиц — мягкое, мелодичное, неуместное в этой комнате, но по какой-то причине именно оно спасает Намджуна от падения еще глубже в эту темную бездну.              — Больше они тебя не тронут. Все будет хорошо.              Голос хрипит, но он говорит это, и слова эти должны стать истиной, иначе все это теряет смысл. Намджун подносит его руку к своим губам, упирается губами в костяшки, ощущая на них тонкие шрамы, следы боли, отголоски прошлого, к которому он не имел права прикасаться. Затем осторожно укладывает его ладонь на свою щеку, стараясь согреть ее хоть как-то через грубую кожу перчаток. Они холодные. Неприятные. Разве можно через них почувствовать тепло? Разве можно через них прикоснуться к живому человеку?              Но у него даже мысли не возникало снять их. В них хранилась разгадка, кто такой Чон на самом деле, и почему это с ним случилось, но сейчас это не имело значения. Разве была какая-то разница? Два ублюдка сделали это с ним, и им нет никакого оправдания. Узнай он, что это были его люди — те, кому он доверял, кому давал приказы, кому платил деньги, — он бы лично выкрутил им головы, оставил бы выглядывать только позвоночник.              — Спасибо, что отвечаешь на мои мольбы, Дьявол, — шепчет Хоуп, обращая взгляд на Джуна. В нём наконец проблёскивают хоть какие-то огоньки привычной радости.              Мысль, внезапно появившаяся в голове, стала медленно пожирать сознание ресторатора, методично откусывать по кусочку — Джун видел его в таком отвратительном состоянии. Да, пожалуй, это не так страшно, наравне со всем тем, что произошло за последние несколько суток, но для Хосока, что восемь лет непрерывно изо дня в день, почти не давая себе передышек даже во время семейных встреч поддерживал идеальный образ "принцессы" это было серьёзным... Не то чтобы провалом, но каким-то шагом. Вперёд, назад, вниз, вверх — не так уж важно, но определённо каким-то к чему-то шагом. Он искренне не понимал к чему именно и вряд ли сможет понять до тех пор, пока не произойдёт ключевое событие, разъясняющее всё произошедшее до него. Сколько шагов позади и сколько впереди — неизвестно.              Намджуну нужно было что-то сказать, что-то сделать, но он чувствовал себя беспомощным.              — Мне нужно ехать, Хоуп, — голос вновь звучит глухо, но в нем слышна нежность, такая неестественная для него, но ставшая единственной правдой в этот момент. — Я должен предпринять попытки сохранить свою компанию после действий этих подонков. Позволишь?              Он не хочет уходить. Но если останется — рухнет. И тогда рухнет все, чего он добивался.              — Конечно, — сипит Чон, после слегка откашливаясь, дабы избавиться от этого противного звучания, и наконец улыбаясь. Совсем слабо — настолько, что уже с расстояния Намджуна было сложно заметить приподнятие уголков губ, но тёплый взгляд, лежавший на зеркалах души, старавшийся солнечным лучом отразиться непосредственно на то, что отражается в этих самых зеркалах, говорил сам за себя и не было нужды въедаться глазами в лицо, в попытке понять эмоции через мышцы. — Поцелуешь своего Ангела напоследок?