Deep

      Намджун не хочет покидать его. Не хочет оставлять такого Хоупа — израненного и нежного, словно с ветки сорвался мотылек и теперь беспомощно дрожит на ладони, пытаясь развернуть крылья, но сил на это не хватает. Он старается не показывать слабости, прячет их за привычной маской, но едва ли способен скрыть по-настоящему. И это сводит с ума. Весь его облик кричит о боли, даже когда губы растянуты в призрачную, вымученную улыбку, которую Намджун не в силах стереть, как бы ни хотел. Но дела требуют. Требуют его внимания, требуют подписания контрактов, требуют хотя бы видимости стабильности, чтобы не позволить себе окончательно скатиться вниз, стать раздавленной фигурой на шахматной доске, с которой больше никто не считается. Только сейчас все эти контракты, счета, встречи кажутся пустым звуком. Разве хоть одно из этих дел имеет значение, когда перед ним сидит человек, переживший ад? Когда перед ним сидит тот, кого он хочет защитить больше, чем что-либо в этой жизни?       И вот просьба Хоупа — нежная, едва уловимая, почти безмолвная — она звучит слишком мягко, слишком просто, и оттого врезается под ребра лезвием, заставляя Намджуна на мгновение задуматься, не стоит ли все бросить. Хоть на пару минут, хоть ненадолго — остаться. Но нет. Он знает ответ заранее, и вердикт тот же: дела.              — Иногда ты требуешь от меня слишком многого, — выдыхает он с легким наигранным разочарованием, проводя пальцами по выбившейся пряди волос и заправляя её за ухо. Этот жест выходит почти привычным, но он не должен быть таким. Не должен.       Хосок и сам не знал, чем больше наслаждался — тем, что Намджун сейчас рядом с ним, что ресторатор может ощущать его тепло на себе или тем, что он наконец не чувствует боли. Тот... эпизод казался вечным, пусть и длился от силы минут двадцать. Чонгук вряд ли смог бы дольше — всей своей натурой он показывал нетерпимость, ярость, вспыльчивость, что порой так раздражала Хосока — ему через огромные усилия давалось сдерживать закатывающиеся в презрении зрачки и отчётливое звонкое цыканье. Если бы Джин по счастливому стечению обстоятельств стал бы инициатором, мягко говоря, жесткой потехи, она была бы намного дольше — журналист сполна насладился бы криками, мольбами прекратить и в целом лишний раз перепроверил бы крепость верёвок на теле телохранителя. Всё было бы куда серьёзнее и тонкий порез на щеке от осколков бутылки показался бы неудачной шуткой.       Губы прикасаются к щеке, оставляя тепло. Осторожное, почти невесомое, но не без эмоций. А потом он наклоняется чуть ниже, целует в губы. Коротко, почти скользяще, будто боится разломить то хрупкое, что осталось в этом человеке. Не давит, не требует ответа, просто задерживается на мгновение, вдыхая запах его кожи — смесь слабых нот лекарств и чего-то еще, своего, почти родного. Отстранившись, он сжимает его ладонь.              — Оживай, надежда. — Это не просьба. Это приказ. Или, быть может, мольба. И после уходит.       «Слишком многое?»       Какой бы ни была интонация Намджуна, с какой бы игривостью или иными положительными эмоциями он бы не сказал это, Чон услышал бы лишь слова, как, собственно, и сейчас. Движение, заводящее не такие уж длинные, всё ещё серые от пыли волосы за ухо, почти лезвием проехалось по коже. Слишком много. Слишком много не только просьб, слишком много самого Хосока — в этой комнате, в этом доме, в жизни этих людей. В жизни Намджуна. И Хосок так нехотя это отметил, в столь удручающих обстоятельствах.       А надежда ли он по-прежнему? Остаётся ли он действительным амбассадором собственного имени или давно стал человеком недостойным?       Хосок чувствовал себя артистом, клоуном, стоявшим по середине круглой сцены, а вокруг него находились все те, что когда-то смеялись над ним и заливисто продолжали это делать. Хосок провалил свой номер — заглянув себе в душу и увидев свои истинные чувства он провалил единственный значимый в его жизни номер. Смеялись все, кроме Намджуна — единственного присутствующего здесь человека, что хоть что-то значил для Хоупа. Ким смотрел на него с таким укором и обидой, которой Хосок не испытывал никогда и вероятно не испытает — сломается на пути к этому чувству. Но Намджун продолжает держаться, лишь молчаливо смотря на то, как Чона поливают грязью.       Мажордом находит Мина недалеко от импровизированной палаты.       — По распоряжению господина Кима вам подан завтрак. Пройдемте за мной, — тихо говорит мужчина, едва кивнув в сторону гостиной, где был накрыт стол.              Телохранитель молча еле заметно кивает, проходя следом за прислугой.       Гостиная залита утренним светом, но он какой-то неправильный, слишком яркий, режущий глаза после тусклого коридора. За стеклянными стенами виднеются ровные клумбы, словно вырезанные из журнала. В этом доме все искусственное, даже пейзаж. За длинным обеденным столом уже сидят. Госпожа Ким выглядит усталой, но держится собранно, бесстрастно, как и всегда. Лишь красноватые глаза выдают, что вечер не прошел для нее без следа. Она улыбается дочери, слишком тепло, слишком показательно, словно пытается стереть с лица печать произошедшего, сделать вид, что ничего не было. Что ничего не случилось.       — Мама, этот дядя всегда ходит за дядей Хоупом, — вдруг шепчет Джихен, с детским любопытством разглядывая Мина, подперев щеку маленькой ладошкой. Ее темные глаза сверкают вниманием, а голос звучит так просто и естественно, будто этот вопрос действительно волнует ее больше всего.       — Попал в неприятную ситуацию, малыш. Завтракай, ты опаздываешь, — отвечает Донын, не удостаивая взглядом ни дочь, ни тем более Мина. В ее голосе нет ни тревоги, ни сочувствия — только усталое желание поскорее закончить этот день, хотя он даже не успел толком начаться.       Она даже не пытается завязать диалог, давая понять, что у них с этим человеком нет точек соприкосновения. Ей не интересно, что с ним случилось, кто виноват, почему он оказался здесь. Все, что ее заботит — это их присутствие. В этом доме, в ее жизни. И лучше бы его не было вовсе. Сухо бросив на выходе:              — Чжихун, проследи, чтобы он не выходил за пределы этой комнаты, — Донын покидает помещение, не оглядываясь.       Воздух снаружи режет холодом, оставляя после себя легкую дрожь на коже. Ветер пробирается под ткань пальто, прижимает его к телу, словно пытаясь проникнуть глубже, но Донын остается неподвижной, стоя у автомобиля. Ее взгляд прикован к высоким воротам. Казалось, она считала секунды, пока машина прогревается, выжидала, пока можно будет отсюда уехать, стереть это утро из памяти, раствориться в делах и притвориться, что ничего не произошло. Ладони спрятаны в карманах, ногти впиваются в кожу, но даже это не помогает сбросить нарастающее напряжение.       Абсолютно всё тело предательски ломило от пережитой боли, что являлось таким неприятным чувством — не смотря на опасную суть работы, Мин не так уж часто получал какие-либо ранения, разве что лёгкое ломание в пояснице из-за сна на четырёх стульях, которые предоставляли работники ресторанов после бессонных ночей по причинам схожим с той, что произошла в отеле после ухода Намджуна восвояси вслед за женой и ребёнком. Так что сейчас, когда всё тело почти буквально умоляло об отдыхе, изнывало даже то, что не было затронуто в драках, Ину этого просто не понял, поэтому еле держа лопатки сведёнными, наконец оказался на залитой солнцем кухне. Он не обращал внимания ни на что, да и не обратил бы — не в том он состоянии, чтобы созерцать прекрасное, будь оно даже из пластика. В голове всё ещё сидела та чудовищная картина и душераздирающие крики его господина, мольбы о помощи, взывающие к Намджуну — человеку, по чьей вине Хоуп там и оказался. Но вина та была лишь глубинно косвенной — по сути Хосок сам был виноват, но и такой ответ Ину не устраивал. Виновны Чонгук и Джин, ведь это именно они затеяли всё это, именно они не оставили Хосока в покое, якобы смирившись со своим поражением, а на деле планируя и воплощая нечто кратно хуже.       Джихен неспешно спускалась по лестнице, ее маленькие ножки осторожно ступали по гладким деревянным ступеням, а теплый свет утреннего солнца скользил по ее темным волосам, заставляя их чуть золотиться. Она была укутана в аккуратное пальтишко, Чжихун подобрал ей одежду с особенной тщательностью, будто готовил к важному приему, а не просто в детский сад. На щеках розовел легкий румянец — то ли от холода, пробравшегося в дом, то ли от теплоты, которую давал родной угол.       Когда они достигли первого этажа, Чжихун чуть пригладил капюшон ее курточки, проверяя, как сидит одежда, а затем мягким жестом подтолкнул вперед, однако Джихен сделала шаг к Мину, подол ее наряда чуть качнулся, и она, запрокинув голову, внимательно посмотрела на него снизу-вверх. В ее взгляде не было ни стеснения, ни детской суетливости — только спокойное, почти взрослое любопытство.       — А дядя Хоуп с вами? — спросила она, слегка склонив голову, а ее голос прозвучал мягко, но уверенно, как будто она уже знала ответ, но все же ждала подтверждения.       — Привет, Джихён, — Мину слово по лбу щёлкнули, что тот отвлёкся от еды, мыслей, боли и всего остального, полностью фокусируясь только что подошедшем на ребёнке, что так умилительно склонила голову в вопросе. — Да, а что такое? — телохранитель берёт в руки салфетку и промокает уголки рта от мнимых остатков пищи, после чего разворачивается на стуле и кладёт ручки Джихён в свои, что по сравнению с детскими казались огромными.       Удивительно, как ребёнок мог оставаться таким невинным, чистым и счастливым, даже с учётом всех, мягко говоря, ужасных обстоятельствах.       — Папа сказал, что он болеет… — голосок Джихен прозвучал приглушенно, словно она пыталась осмыслить что-то важное, слишком серьезное для своих лет. Она тоскливо вздохнула, и ее тонкие пальцы крепче сжали чужие ладони. Они были большими, теплыми, шершавыми — совсем не такими, как руки папы или других знакомых взрослых. Тепло от них будто пробиралось в самую глубину, оставляя в ней странное ощущение, что этот человек, несмотря на свой суровый вид, был вовсе не страшным.       Она подняла взгляд, ловя каждую деталь его лица. Побитые скулы, легкая припухлость под глазом, тонкая засохшая царапина у губы… Это все должно было бы напугать, но пугало не она — скорее, смущало, заставляя задуматься, что же за человек сидит перед ней. Но страх? Нет, страха не было. Было лишь то самое любопытство, с которым дети смотрят на мир — смелое, непредвзятое, цепляющееся за каждую мелочь.       — Джихен, мама ждет, — негромкий голос за ее спиной не торопил, но напоминал о необходимости уходить. Мужчина, стоявший позади, не пытался разрывать их контакт, но, несомненно, слушался хозяйку дома.       Малышка еще раз вздохнула, не торопясь отпускать руки перед собой, а затем, словно приняв важное решение, заглянула в глаза Мину. В ее взгляде не было ни осуждения, ни испуга — лишь искреннее желание передать что-то важное.       — Не волнуйся, с ним всё хорошо, он совсем скоро поправится, — легонько улыбнувшись отвечает Мин девочке, поглаживая тыльные стороны маленьких ладошек в некотором успокаивающем жесте.       Мин не обращал внимания на фигуру за спиной малышки — это был просто человек, выполняющий свою работу. Пока он не мешает им с Джихён, манипулируя волей девочки, он не будет удостоен внимания.              — Скажите ему, что у меня для него есть подарок, пусть быстрее лечится, — ее голос был тихим, но полным детской уверенности. Будто бы ее маленький подарок мог стать тем, что поможет дяде Хоупу выздороветь.       Она задержалась на мгновение, словно выжидая реакцию, а затем послушно шагнула вперед, позволяя взрослому увезти себя. Теплый свет из окна на мгновение окутал ее тонкую фигурку, прежде чем она исчезла за дверью. Ее шаги становились все тише, а вместе с ними в воздухе повисло ощущение чего-то недосказанного, будто легкий детский шепот остался висеть в комнате, невидимой ниточкой соединяя их всех — и даже того, кто не был сейчас здесь.       Намджун рассеянно провел пальцами по холодной коже руля, глядя перед собой, но видя не дорогу, а разрозненные отрывки мыслей, клубящихся на грани сознания. Бумаги ждали его подписи, сделки — его присутствия, а компания — хоть какой-то гарантии, что он удержит её на плаву. Всё должно было быть просто: подписать, выслушать, проанализировать. Он не привык колебаться, не привык позволять эмоциям мешать делу. Но едва он отвел взгляд от мерцающего экрана телефона, всплыла другая мысль — та, от которой хотелось отвернуться, но не получалось.       Прошлой ночью он видел Джунхо.       Впервые за пять лет.       Ему пришлось вызвать его ради Хоупа, и даже сейчас, спустя часы после той встречи, в груди оставалось нечто смутное и неоформленное, словно осадок от разговора, которого так и не было. Они не обменялись ни лишним словом, ни намеком на то, что связывало их когда-то. Всё было сухо, по делу, будто никаких лет без общения не существовало вовсе. Только вот воспоминания не стереть одним молчанием.       Сколько раз он сидел перед Джунхо, почти так же, как прошлой ночью сидел Хоуп, позволяя тому осматривать и зашивать очередную рану. Только тогда всё было иначе. Тогда это не было вопросом случайности или срочной необходимости. Тогда это была рутина.              Джунхо — доктор их семьи. Человек, которого вызывал его отец, человек, который знал слишком много, но никогда ничего не говорил. Тот, кто каждый раз смазывал антисептиком ожоги на его плечах, выводя из кожи запах гари, но не задавал вопросов. Тот, кто ловил его взгляд, когда тот просыпался на кушетке в кабинете, но никогда не давал обещаний, что в следующий раз всё будет иначе.       Намджун не мог сказать, что чувствовал к нему. Благодарность? Он не был уверен. Ненависть? Возможно, но это было бы слишком просто. Скорее, болезненную отстраненность, которая оставляет привкус чего-то несказанного, неизжитого.              Он тряхнул головой, выныривая из этих мыслей. Не время. Сейчас всё, что от него требовалось — дойти до переговорной, подписать документы и сделать хоть что-то, чтобы удержать компанию. Всё остальное — неважно. Или, по крайней мере, должно было быть таким.       Возможно, ему стоило поговорить с ним. Спустя столько лет. Или же… он не был к этому готов.       * * *       Донын сидела за рулем, сжимая руль чуть крепче, чем требовалось. Джихен, пристегнутая на заднем сиденье, болтала о чем-то своем, но ее слова ускользали, словно капли дождя по стеклу. Донын кивала в нужных местах, отвечала рассеянным "угу", но все ее мысли были заняты другим. Вчерашняя ночь не выходила из головы, оставляя странное послевкусие — слишком много несовпадений, слишком много вопросов без ответов.       — Ты не злая? — вдруг спросила Джихен, заглядывая в зеркало заднего вида.              Донын перевела взгляд на отражение девочки, задержалась на мгновение, словно проверяя, действительно ли ее лицо выдавало что-то лишнее.              — Нет, просто задумалась.              — О чем?              — О взрослых вещах, — улыбнулась она, стараясь, чтобы голос звучал мягче. — Давай, ты опоздаешь.       Джихен недоверчиво посмотрела на нее, но послушно выбралась из машины, поправляя лямку рюкзака. Донын проводила ее взглядом, дождавшись, пока девочка войдет в здание детского сада, затем взяла телефон и, сделав глубокий вдох, набрала знакомый номер.              — Чего тебе? — голос Юнги был напряженным, как будто он уже знал, что разговор не принесет ничего хорошего.       Донын на секунду закрыла глаза, а потом, выбирая слова осторожно, но без тени сомнений, произнесла:              — Мне нужно, чтобы ты кое-что выяснил.       Утренняя суета прошла мимо Ину. Голова трещала по швам от догадок, что будет дальше — как оправится его босс, повлияет ли эта ситуация каким-то образом на бизнес, что будет теперь между Хоупом и Намджуном. Последний вопрос, пожалуй, волновал Мина больше всего — он наблюдал за нежностью их взаимоотношений со стороны и чуть ли не глазами видел этот преданный огонь свечи — слегка подрагивающий, но крепко держащийся за фитиль, растворяя под собой холод воска, которым они оба были скованны перед всеми, кроме друг друга. Их мимолётные переглядки, тёплые улыбки, которые можно было видеть на лицах обоих только когда они находились рядом. Ину боялся, что его господин, что разделил с телохранителем всё, включая собственную семью, потеряет ту часть души, сердца, что пропиталось Кимом. Это не заражение — это лечащий нектар.       Расправившись с едой, мужчина поторопился вернуться к боссу.       Хоуп неизменно лежал на койке. Рядом стоял поднос с нетронутой едой. От рисовой каши всё ещё исходил лёгкий пар, принесли совсем недавно, но Чон всем своим видом показывал, что есть он не собирается. Глаза сомкнуты под напряжённой линией бровей, ресницы слегка дрожат, губы сжаты.       — Господин Хоуп, Вам принесли еду, — садясь на место, где ранее сидел Намджун, Ину не смеет трогать Хосока, хотя хотелось, хотя бы в том же жесте поддержки.       — Не слепой, — сипит Чон, отворачивая голову. — Не хочу я есть.       Мин снова вспомнил этот тон — очень похоже на то, когда он зол на себя. Такое встречалось телохранителем за всю его карьеру лишь раз, но он чётко запомнил, как ему стоит действовать, ведь сам Хосок говорил об этом.       — Мне Вас самому кормить?       Ресторатор тут же поворачивает хмурое лицо обратно.       — Иди нахуй, Мин.       Хосок прекрасно осознавал важность приёмов пищи, тем более сейчас. В привычных обстоятельствах, если бы его телохранитель так сказал, ему тут же прилетело — кулаком или отрезом половины зарплаты, но сейчас, когда тело истощено, не столько медикаменты, сколько еда помогут вернуть тело в прежнее состояние. К тому же... Находиться в доме Намджуна, где было столько людей, что их шорох, будто тараканий смерч в квартире, до отказа забитой мусором от еды, приносил собой нескончаемую головную боль. Хоуп не чувствовал себя в безопасности.       Тарелка всё же была опустошена непосредственно самим Чоном. Аппетит, по всем законам, пришёл во время еды, а телохранитель довольно подбодрил после осиленной господином еды. Непривычно, конечно, было начинать день не со стакана ананасового сока, что за последние четыре года стало чуть ли не зависимостью.       В присутствии телохранителя Хоуп чувствовал себя кратно спокойнее — весенние солнечные лучи больше не казались такими уж острыми, а мысли о Намджуне отошли на второй план, не смотря на пребывание в месте, где всё было буквально пропитано им. Каждый оттенок стен, каждый плафон на люстре, ручки на дверях, полки, мебель — всё было когда-то выбрано Кимом и за, вероятно, продолжительный отрезок времени впитало холод, расчётливость и разнящийся с предыдущими запах домашнего тепла, бережно принесённого любовью Джихён к отцу и святой преданностью своей семье и ремеслу самого Намджуна. Только вот присутствие здесь Хосока теперь окисляло эту святость, ведь он тот, кто всё это рушит. Безбожно.       Спустя несколько часов, среди которых затисалось небольшое приключение по поиску уборной, проведённых в дрёме и коротких комментариях Мина по поводу обстановки с клубами и ресторанами, которые он выуживал из чатов с персоналом, дверь открылась и в комнату вошёл мужчина в халате. Внешность очень привлекательная, в особенности хорошо дополняемая возрастными морщинами.       — Добрый день. Как себя чувствуете? — мужчина закрыл за собой дверь и прошёл вглубь комнаты. Он положил небольшой кейс на стол, который сразу обошёл и из ящика достал алюминиевый поднос. Затем открыл свой чемоданчик и стал копошиться среди, по звукам, среди металлических предметов. Хосок мог бы напрячься, но непредвзятый взгляд телохранителя, направленный на третьего человека в комнате, вынудил Хоупа оставаться спокойным.       Джунхо выудил из инструментов стетоскоп, вешая его через шею, после положил небольшую одноразовую пелёнку на поднос. Стали появиляться баночки, блистерные упаковки с шуршащими в них таблетками, вата, бинты, йод — в целом всё, что необходимо для обработки.       — Добрый. Не так уж плохо, — ресторатор через силу приподнялся на кушетке, тихо скрипя зубами от сильной боли, отходящей от груди и растекающейся по всему торсу в целом. Оно было, пожалуй, очевидно — после того пинка по самой середине, на солнечном сплетении, распустился космос в виде огромного бордово-синего синяка, почти гематомы. Такие же тянулись по рукам, на которых ранее с таким удовольствием сидели два амбала.       — Зачем Вы мне врёте? — голос звучал снисходительно. Врач развернулся к Хосоку, с лёгким прищуром мазнул взглядом по телу сначала блондина, затем его телохранителя и вновь отвернулся, берясь опять перебирать инструменты.       — А с чего Вы взяли?       — Я по-вашему второй день работаю? — мужчина наконец надевает перчатки, берёт в руки поднос и идёт в сторону Мина. Поставив поднос в ноги Хоупа, он берёт Мина за подбородок и вертит лицо, слегка ощупывает припухлости.       Хосок усмехается. Щёку чуть пощипывает, там всё ещё незажившая царапина. Почти шутка врача смягчает ранее напряжённую атмосферу.       — Ладно, Вы так не выглядите, — Чон слегка качает головой, цепляясь за деликатные движения на лице Ину. Врач снял пластыри и повязку с головы телохранителя, на которой едва проглядывались остаточные следы крови и йода.       — Ну так как Ваше самочувствие, Джей-Хоуп? — врач кидает мимолётный взгляд на ресторатора, после беря в руки ватную палочку и, погрузив в открывшийся пузырёк с йодом, обрабатывает открытые ранения своего первого пациента.       — Ох, Вам и имя моё известно, — вновь улыбается Хоуп, наблюдая за тем, что делают с Ину. — Ужасно всё болит. Особенно грудь, руки и... задница, — с небольшой задержкой отвечает Чон, нервно почёсывая бровь.       — Обработайте синяки, — быстро складывая инструменты, врач отдаёт телохранителю в руки добротный тюбик. — А Вы, — мужчина наконец поворачивается к своему основному клиенту. — Поднимайтесь, мне нужно Вас целиком осмотреть, не хочу этого делать, пока Вы лежите.       «Хуя се наглый, вставать ещё,» — Хоуп покорно слез с кровати с тихим болезненным стоном, представая перед двумя мужчинами в трусах и перчатках. Обзору открылись ещё несколько "ушибов" — на бёдрах, почти симметричные — с какой же силой нужно было сжимать? А также множество маленьких синяков на рёбрах, прикрытых линией рук.       Врач начал осмотр с торса — при пальпации Чон едва заметно морщился. Когда он дошёл до рук, покусился снять перчатки, но Хоуп настолько резко, насколько смог вцепился в чужое запястье, останавливая.       — Не надо, — с явной, плохо скрытой угрозой в голове процедил Хоуп. Как хорошо, что его поняли с первого раза.       — Почему же? — наклоняясь к бёдрам, решил уточнить врач.       — Я даже имени Вашего не знаю, с чего бы мне перед Вами перчатки снимать.       — А может я руку Вашу поцеловать хочу.       Хосок тут же сорвался на смех, но пожалел из-за взвывшей в груди боли.       — Можете обращаться ко мне Джунхо. Снимайте трусы, ложитесь на кушетку, раздвигайте ноги, — врач отошёл обратно к чемоданчику, выуживая оттуда маленький тюбик.       — А, то есть Вы решили даже руку мне не целовать, сразу к делу приступать, — по комнате разнеслись смешки, пока Хоуп выполнял указания.       Вслед за ресторатором тихо рассмеялись и остальные. Эта шутка могла бы горчить на кончике языка из-за произошедших ранее событий, но компания оказалась более чем приятной — Хосок давно не сцеплялся ни с кем языками кроме родителей, да и то были только лишь по делам семейным. Здесь же он смог почувствовать себя кратно свободнее, к тому же и сам врач оказался личностью приятной, хотя бы потому, что у него было чувство юмор, а это уже знак прекрасный.       Джунхо сел перед раздвинутыми в стороны ногами Хосока и довольно бесстыдно стал осматривать повреждённый анус, в то время как лицо Хосока едва покраснело от смущающей позы.       — Видно, у Ваших насильников не такие уж толстые члены, раз повреждения не критичные, — с невозмутимым лицом ровно протянул врач, от чего Хосок пусть и кашлянул от неприязни, но слова хорошие.       Мин пусть сперва и напрягся, когда врач позарился на перчатки хозяина, но тут же расслабился, когда тот с пониманием отнёсся к словам ресторатора. Далее мужчина был спокоен, вместе с тем как поглядывать за Джунхо в профилактических целях, следил за вполне спокойной ситуацией в бизнесе, местами посмеивался.       После обработки Чон поторопился одеться и, обменявшись парой улыбчивых фраз на прощание, они с телохранителем остались наедине и второй взялся за нанесение мази от синяков, что ранее была вручена Джунхо. За пару минут лицо вновь потухло. Остатки времени до вечера, слегка скрашенные приятным, пусть и слишком сытным обедом, прошли не менее скучающе. Изучать комнату было неинтересно, а лишний раз напрягать тело и мозолить глаза жителям дома не хотелось, так что оставалось ждать Намджуна.       * * *       Дом встретил Намджуна приглушенным светом и тишиной, которая в этот вечер казалась особенно плотной. Он сбросил пиджак прямо у входа, не заботясь о том, куда он упадет, и машинально ослабил галстук, ощущая, как напряжение дня тянет мышцы вниз, оставляя в теле тяжесть. Бумаги были подписаны, но это не значило, что ситуация улучшилась — скорее, он просто оттянул неизбежное, загнал компанию в еще одну игру на выживание.       Он провел рукой по лицу, вдыхая глубже, чем обычно, и направился в сторону медкабинета. Комната, которую он когда-то оборудовал специально для Донын, теперь использовалась совсем не по назначению. Он не знал, что хуже — тот факт, что здесь лежал посторонний человек, или то, что он сам дал на это согласие.       Дверь открылась бесшумно. В воздухе стоял слабый запах антисептика, перемешанный с чем-то неуловимо металлическим — кровью, возможно, или болью, что витала здесь невидимой тенью. Хоуп лежал на узкой кушетке, его лицо, даже в полумраке, казалось слишком бледным, а грудь поднималась неровно, словно дыхание давалось с усилием. Рядом сидел Мин, вытянувшись в напряженной тишине.       Намджун сделал пару шагов вперед, заглянул в лицо человека, которого едва знал, но которого все равно почему-то спас. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, а через мгновение вновь повисла ладонью.              Минуты тянулись быстро, а часы ещё быстрее и вот — ресторатор сквозь сон слышит голос Кима, тут же просыпаясь.              — Вы выходили сегодня из комнаты, или так и просидели здесь?       — Боюсь мало кто в твоём доме обрадовался бы, если бы я бродил по нему, тем более практически голышом, — Чон почти машинально расплывается в улыбке.       Душа цвела и пахла, стоило глазам вновь увидеть высокую в усталости напряжённую фигуру. Возможно Хоуп действительно чувствует к нему что-то большее, чем искреннюю благодарность. И сейчас его не отвлекали ранее царапающие разум мысли о том, что наверняка совсем скоро между ними пройдёт трещина, что уже не восстановится. Хосок в слишком уязвимом положении. У господина Мина связанные с его счётом люди, на горизонте маячит Сокджин, Чонгук. Тэян, что наверняка уже готовит документы. Да и откуда Хоупу вообще был известен адрес Кима?       — И то верно, — Ким хмыкает слабо, отвечая на колкость Хоупа, и выдыхает, проходя к нему.       День, пропитанный переговорами, документами и бесконечным напряжением, на какое-то время позволил ему забыть об этом человеке. Не то чтобы он совсем выбросил его из головы — нет, мысль о нем была где-то на периферии, тихим раздражающим зудом, который можно игнорировать, пока не окажешься снова лицом к лицу. И вот теперь, когда перед ним лежит Хоуп — бледный, уставший, но живой, — весь этот поток эмоций хлынул обратно, оставляя на душе рваные шрамы из полярных чувств. Доверие и предосторожность, тепло и страх, привязанность и что-то отдаленно напоминающее ненависть — все это смешалось в нем, как краски, нанесенные на мокрый холст, расползающиеся в хаотичный узор, лишенный логики.       — Главное, что тебе помогли, — его голос звучит ровно, даже строго. Это маска, которую он носил годами и которая, казалось бы, уже приросла к коже. Он устало потирает шею, стараясь избежать прямого взгляда.       Говорить было не о чем. Расспрашивать о прошедшей ночи? Бессмысленно — он уже знал все, что ему нужно. Спрашивать, как он себя чувствует? Лишнее — очевидно, что неважно. Делать вид, будто в этом доме все идет своим чередом, когда на самом деле он готовится лгать своей семье, выдавая романтическую поездку за командировку? Это было бы высшей степенью абсурда. Он не был человеком, который теряется в словах, но сейчас любое из них казалось ему неправильным, неуместным, будто каждая фраза — шаг по тонкому льду, который может треснуть в любой момент.       Он кашляет, пряча неловкость в кулаке, и садится на край кушетки, у ног Хоупа. Даже в этом есть что-то чертовски неправильное. Пусть бы он лежал сейчас в больнице — под наблюдением врачей, вдали от всех этих игр, что Ким вел по жизни. Но больница означала бы вопросы, расследования, нежелательное внимание, а он не мог позволить себе еще одну головную боль. Пусть остается здесь, где никто не будет интересоваться, что делает Хоуп в его доме, но и сам Намджун не понимал, почему именно здесь.       Хоуп только шире улыбается на согласие Намджуна. Он выглядит очень уставшим, что не могло не вызывать волнения за мужчину, так аккуратно, почти призраком севшего на край кушетки.       Почему Хосоку так больно наблюдать это? Почему ему должно быть плохо от этого? Разве он не сам своими руками довёл Джуна до такого состояния? За это Чон чувствовал больше всего вины. Намджун — человек, что, не задумываясь помог что с рестораном, что сейчас, предоставляя аж личного врача — он явно не был пленником больницы, возможно даже давно работал лично на Джуна. Намджун, будучи настолько отстранённым от всех и вся, кроме собственной семьи, проникся чувствами к Хоупу и позволил себе открыться, стать надёжной опорой. А Хосок в свою очень так долго и упорно строил ему козни, от которых оба пожинают мерзкие, пахучие гнилые плоды, распространяющиеся словно самый противный сорняк, который теперь искоренить будет очень трудно.       Комната пахла чистотой, слабым отголоском лекарств, но среди всего этого была еще одна нота — еле уловимый запах чужого тела, не резкий, не навязчивый, но будто впитавшийся в стены. Он ловил его среди прочих, и от этого почему-то становилось жарче, как будто воздух стал тяжелее, насыщеннее, плотнее.              — Джихен сегодня отправилась к бабушке с дедушкой. Она очень просилась к тебе, — это просто факт, который он произносит, чтобы заполнить тишину.       Он видит, как Хоуп слабо улыбается. Такой усталый, такой, казалось бы, безоружный. Лежит здесь, в его доме, так, будто всегда здесь был. Эта мысль раздражает. Ким слишком привык к дистанции, к тому, что никто не задерживается в его жизни дольше положенного.       Слова о Джихён и поездке домой Хосок почти пропустил мимо ушей. Холодный ветер доносящийся из приоткрытого окна, слегка полощущий висящую поверх тюль, нежно ложился на лица обоих мужчин. Сегодняшняя ночь обещала быть довольно тёплой, ведь весь день сияло солнце, возвращающее свои горячие силы, прогревающее пыльный асфальт и мёрзлую землю. Лучи наконец давали толчок птицам и всей фауне просыпаться, запускать привычные жизненные процессы, набираться сил и приводить в движение самые тёплые чувства. И не только в природе, но и в сердцах людей, помогая разобраться с накопившимися за зиму проблемами, ледяными глыбами проблем.       Намджун запутался. Запутался во всем, что его окружает, во всем, что тянет его в прошлое, но не отпускает в будущее. В этом доме, в своем собственном отражении, в человеке, который лежит перед ним. Он когда-то знал, кто он, что он делает, зачем и ради чего. Теперь это знание расползлось, как дым в темноте, оставляя только догадки.              — Завтра отвезу вас по домам. Те ребята больше вас не коснутся, — последняя фраза звучит, как приговор, как обещание, которое он готов выполнить любыми средствами.       Ему нужно идти, но он не двигается. Он сидит, слушая тишину, которая кажется слишком живой, слишком наполненной тем, что он не может себе позволить чувствовать.       Чон не хотел бы, чтобы Джун лишний раз за него волновался, поэтому держал руки под одеялом, но сейчас... Видя, как Намджун раскрошен проблемами с работой, вероятно с семьёй, ведь жена наверняка не в восторге от нахождения в их доме двух посторонних людей, как никогда раньше хотелось дать почувствовать человеку рядом чувство защищённости. Будто всё не так ужасно, как может показаться на первый взгляд, будто мир настолько до боли прост, словно Намджун вновь маленький и не скован отцовскими цепями.       — Мин, закрой дверь, — Хосок нарушает герметичность молчания, мягко отдавая приказ телохранителю и наконец поднимая по-прежнему голый торс, усыпанный никуда не девшимися ранениями, руки выбрались следом, продолжая поражать воображение тем, как вообще может стабильно происходить кровообращение в теле с такими-то повреждениями. — А ты глаза, Дьявол.       Чон переводит взгляд на Намджуна. Он полон нежности, сожалеющей заботы и той самой надежды, что ранее затерялась где-то очень далеко, почти покинула страждущее тело. И дождавшись, пока дверь будет лишена возможности открытия, а Намджун закроет глаза, Хосок двигается ближе к Киму, абсолютно наплевав на боль и жжение во всём теле, и вновь аккуратно снимает перчатки, почти как и в тот раз оставляя их на теле Джуна, только теперь на коленях.       Чужой просьбы он почему-то совсем не пугается. Остаться наедине в комнате с двумя почти незнакомыми мужчинами звучало страшно, но Намджун не видел никаких плохих сценариев для себя в их компании. Хоуп был слаб сам по себе, а Мин и пусть и готов выполнять каждую прихоть своего хозяина, все равно был знатно потрепан от прошедшей ночи, и восстановиться за один день было сложно, даже нереально.       Он молча следит за тем, как телохранитель исполняет приказ, затем переводит взгляд на Хоупа и сначала думает отказаться от слепого подчинения, но… что-то внутри так горело, рвалось навстречу мнимым прикосновениям мужчины напротив, и Намджун не мог этому сопротивляться. Он закрывает глаза, борясь с диким любопытством, и ждет.       Пальцы тут же похолодели. Тело всё ещё отвергало возможность сценария, при котором Чон смог бы спокойно открывать свои шрамы перед кем-то, кроме отражения в зеркале, но душа почти болезненно требовала поддержать Намджуна и ничего лучше, чем крайняя степень откровения перед ним не придумала. К тому же... На удивление самому Чону, его не сковала паника.       Хоуп приблизился своим лицом к чужому почти вплотную и медленно положил сначала подушечки на скулы и шею, а затем и целиком прислонил ладони к щекам и, чуть склонив чужую голову, столкнул их лбами, при этом закрывая собственные глаза.       Прошла, казалось, вечность, в витающих между ними мгновениях движений незаметных пылинок, вопреки ноющим рёбрам глубоких вдохах и медленно съехавших на ключично-сосцевидные мышцы руках, прежде чем Хосок вновь заговорил, хотя фактически часы отмерили всего пол циферблата секундной стрелкой.       — Всё хорошо будет, — тихий, бережный шёпот, а после смешок, воздушным поцелуем донёсшийся до губ напротив. — Не зря ведь рядом с тобой твой Ангел.              Сначала Ким чувствует, как перчатки оказываются у него на бедрах, сжимает крепче пальцы, останавливая такое простое действие, которое могло бы ударить по доверию Хоупа, и выдыхает, когда тот касается его лица. Поджимает губы, неосознанно, скорее просто потому, что борется с собой, чтобы не поднять веки, когда так хотелось заглянуть в чужие глаза. Он не понимает, почему этот человек лишает его этой возможности, ведь давно пора отбросить эту ткань в сторону, как Намджун оголил перед ним не столько душу, сколько собственную спину, искалеченную временем.       Он чувствует чужой лоб своим, чувствует тепло его ладоней на своих щеках и чувствует, как внутри собирается какое-то странное напряжение от неразрешенности ситуации. Как долго Намджун будет скрывать свои чувства? Как долго будет оправдывать это действиями мнимого мучения, как доказательства приверженности Богу? Как долго он будет обманывать сам себя?              — Ангелу нужно быстрее восстанавливаться, — шепчет Ким, потянув руку к чужой ладони, но вовремя останавливает себя и просто укладывает ее на бедро мужчины, выдыхая. Знал бы Хоуп, как терзает сейчас Намджуна одновременно с великим успокоением. Знал бы он, как Намджун сейчас торгуется с собой, как уговаривает себя не идти против воли своего Ангела. Больше его смущает Мин, который точно наблюдал за ним, но даже это смущение было чем-то меньшим для человека статусного и преданного своему образу, чем проявления чувств к Хоупу.       Вместе с пришедшей тяжестью Намджун чувствует, как его плечи тяжелеют от всех проблем, что появлялись каждый день и давили на него с новой силой. Филиал в Японии сегодня подвергся распрям, и вся его территория была поделена между кланом нанятого клана мафии и местных властей. Это произошло так быстро, что Намджун даже все еще не может принять это как данность, с которой больше ничего нельзя поделать. Намджун отстраняется от Хоупа, ждет, пока тот наденет перчатки и затем открывает глаза, глядя в сторону Мина, примерно на его ноги. Смотреть на Хоупа сейчас было сложно. Его пугал не столько вид Хоупа, сколько причины такого состояния, ведь именно из-за дел Намджуна в прошлом и сближения в настоящем, ему пришлось перенести такое.       На кончике языка находилась благодарность, которая повисает в воздухе. А затем испаряется.       Хоупа терзали чувства неразрешённости и снова чего-то абсолютно непонятного, сокрытый в светлом тумане, размытый чёрный силуэт, которые он сам понять не мог, и, пожалуй, именно второе из трёх поводов для тревог терзало больше остальных. И это напряжение отдавалось во всё тело, покалывая конечности, пульсируя, уже казалось, фантомной болью, которая по ощущениям ещё надолго останется завывать.       Душа Хосока будто стала бескрайним смешанным лесом — хвойные, растворяющиеся в тревожной синеве неба, макушки, зыбкая мшистая поверхность, будто высыхающее, но по-прежнему существующее болото — омут, тянущий вниз, в неизвестность, и это не та сладкая неизвестность, в которую хотелось погрузиться с головой, исследовать её — это то, чего хотелось изо всех сил сторониться. Холодный, влажный воздух, создающий ощущение крайнего дискомфорта и потерянности.       Всю свою жизнь Хосок знал, чего хотел, к чему стремится, всю свою жизнь он чётко знал, чем занимается и какой цели старается достичь, при всём при этом понимая, как нужно действовать. А сейчас Чон даже отдалённо не понимал, что ему делать — ни сейчас, ни через неделю, ни через месяц. Вместе с тем как начала осыпаться жизнь Намджуна, начала сыпаться и его собственная, а точнее стержень, вешалка, на которой держались все его маски. Теперь они разбиты вдребезги и Хоуп сам не понимает, когда он настоящий.       — Я втянул тебя в это. Если бы не я… — Ким замолкает, решая не продолжать бесполезный акт самоуничижения, и сглатывает накопившуюся слюну. — Расскажи, кто такой Чимин?       Намджун осторожно ложится на койку рядом с Хоупом боком, так, чтобы тому было удобно, и прикрывает глаза, положив ладонь на живот мужчины.       «Возможно стоит несколько отстраниться от Намджуна..? Ведь это из-за него я чувствую себя так, как чувствую...»       Но явно не сейчас, когда в тепле одеяла и рядом расположившегося тела раздаётся вопрос о том, кто же такой Чимин. Тут же будто свет становится ярче, искреннее и чуть интимнее, оставляя в этом мире только двоих лежащих рядом друг с другом людей. Хоуп мог подозревать, что Ким тогда, под надзором солнечных лучшей, даже его не услышал, но теперь он вновь доказывает... свои чувства? То, что Хосок ему небезразличен, как и все слова, что говорит ресторатор. Разве такое можно оставить без внимания?       — О, Чимин — это потрясающий человек! — Чон сильно вдохновился поднятой темой и даже тревоги, сгущающие воздух, тут же испарились.       И вот — Хосок почти без умолку с таким искренним удовольствием рассказывал про их студенческие годы, деликатно опуская темы, связанные с его личностью. Откровение, растянувшееся на довольно продолжительный отрезок времени, сопровождаемое насколько счастливыми огоньками в глазах, которые вряд ли Намджун мог видеть ранее. То чего так упорно и долго требовала звёздочка — признания.       Хоуп всегда светился счастьем. Но при упоминании Чимина, он будто совсем разгорелся, как лесные пожары, когда кто-то неаккуратно бросает окурок на сухую листву. Глаза его вспыхнули, уголки губ потянулись вверх в беззаботной улыбке, и он заговорил, взволнованно и легко, словно музыка, которая наполняет воздух летним вечером. Намджун смотрел на него, сначала с восторгом, который, как шелест волн, пробежался по его сознанию, но со временем эта волна отхлынула, оставив после себя лишь умиротворенность. Он наблюдал, как черты Хоупа разглаживаются при упоминании имени друга, как во взгляде мелькает что-то почти детское, теплое. Но потом пришла усталость. Медленная, тягучая, словно осенний дождь, размывающий очертания улиц. Веки становились тяжелее, и голос Хоупа, такой яркий, такой насыщенный эмоциями, начал звучать приглушенно, как через водную гладь.       Он не думал, что можно расслабиться под такую звонкую речь, под эту хаотичную жестикуляцию, но это было так. Намджун чувствовал, как слова Хоупа проникают в него, тонкими нитями прошивают его сознание, оставляя там следы. Он хотел узнать что-то новое, что-то, что дало бы ему ответ, что сказало бы, что они идут в правильном направлении. Но Хоуп снова говорил не о себе. Он говорил о другом человеке, о ком-то, кто был важен. И это было важно. Но почему-то в груди что-то кольнуло – словно бы эти рассказы оставляли Намджуна где-то в стороне. Он не был частью этих воспоминаний. И возможно, никогда не станет.       Хосок мог бы часами рассказывать о теплоте их с Чимином взаимоотношений, дополняя всё это новыми и новыми историями о том, как они вместе разучивали танцы, не редко будучи отруганными университетскими уборщицами, что видели их в зале и около него чаще, чем сами там появлялись, как они нервничая записывались на фестивали и как на утро умирали от похмелья, либо чересчур обрадовавшись победным местам, либо чересчур расстроившись из-за проигрыша. Казалось, будто это было совсем недавно и что они с Чимином буквально несколько недель назад прощались на вокзале, когда Хосок уезжал в Сеул в попытках найти лучшие перспективы. Вспоминая всё это ностальгия смешивалась с грустью, что всё это далеко позади, но так же и блаженное счастье, что между ними с Чимином по-прежнему сохраняются столь же тёплые взаимоотношения, не взирая на расстояние и кардинально изменившуюся жизнь обоих. Но вот Хоуп наконец кинул мимолётный взгляд на Намджуна и увидел, как тот стал засыпать. Этого стоило ожидать, ведь Ким пережил очередной тяжёлый день и от чего-то это впечатление не было испорчено мыслями о собственной в обстоятельствах вине — наоборот по телу разлилось необъяснимое умиротворение, словно еле уловимый запах молодой сирени, расцветшей на самой макушке пышного куста во дворе.       Вопрос, который он не задал, повис где-то в глубине разума, не находя выхода наружу. Тишина разорвала поток речи Хоупа, и Намджун сразу это ощутил. Воздух стал тяжелее, будто ожидание чего-то неизбежного заполнило пространство. Он медленно разомкнул веки, не сразу понимая, почему так внезапно оборвалась речь. Глухая, серая тишина, тягучая, как смола, наполнила комнату. Ким чуть приподнялся на койке, сильнее прижал ладонь к животу Хоупа, вдыхая его запах — слабый, но различимый, пропитанный чем-то, что осталось от прошлого дня. Тепло чужого тела было почти успокаивающим.       — Эти имбецилы тебе одежду не принесли? — голос его прозвучал чуть хрипло, с ноткой сонливости. Он протер левый глаз и медленно огляделся по комнате, но не заметил ни одной стопки одежды, даже беспорядочно сваленной в углу. Раздражение на мгновение мелькнуло в глазах, но быстро ушло, уступив место чему-то более мягкому, почти заботливому. Он сел, прикрыл глаза, разминая шею, ощущая, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Чимин, должно быть, и впрямь потрясающий, — произнес он задумчиво, не особо осознавая, что говорит, просто заполняя пространство словами, пока мысли его скользили в другом направлении.       — Нет, — со смешком ответил Хоуп, кладя свою руку поверх чужой ладони на животе и еле ощутимо поглаживая, чтобы грубость перчаток не отдалась в чужое тело.       Чон смотрел на Намджуна и не понимал — неужели он любуется им? Тем, как он еле разлепляет сонные глаза, потирает их и затем почти рассеянно осматривает комнату. А на лице вместе с еле заметным склоном головы в сторону расплывается улыбка — такая счастливая, которую не сдержать даже негативными эмоциями — им попросту нет хода, когда перед ресторатором лежит Джун — не гендиректор крупной строительной компании, серьёзная востребованная личность, а такой нежный, почти пушистый зверёк, умиляющий одним своим видом. Хосок не хотел разбираться в своих чувствах — надежда, что всё будет идти своим чередом и рано или поздно всё само по себе устаканится, опьяняла, поэтому сейчас разум даже не посылал бессмысленные попытки воззвать к косвенным причинам нахождения Хоупа здесь — ресторатор был целиком и полностью отдан в мягкий порыв ласки, направленный в сторону Намджуна и от него самого в сторону Хосока. И такая мягкая, почти разбитая фраза про Чимина, скрашивающая молчание, показалась очень уместной.       Резким, но не суетливым движением Намджун поднялся с койки и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась плавно, оставляя после себя ощущение чего-то недосказанного, как затянутая пауза в музыке. Спустя две минуты он вернулся, держа в руках аккуратно сложенные комплекты одежды, которые бережно оставил в ногах Хоупа.       Но вот Намджун внезапно оказывается за едва прикрытой дверью — странно, но это действие не оставило за собой какого-то грузного напряжение, которым зачастую сопровождалась сама суть события расставания, недосказанность, витающая в воздухе, наоборот оставила за собой знание того, что совсем скоро Ким вернётся и что вышел он исключительно по мимолётной нужде. Так и произошло — уже через, как показалось самому Хоупу, мгновение, Намджун вновь появляется перед глазами, ещё и с одеждой. Собственной.       Да, может она и не идеально придётся по размеру ресторатору, что там привык выравнивать по телу сшитую на заказ ткань, но Намджун своими действиями вновь доказывает открытость Кима по отношению к Хосоку. То, что сам Намджун вряд ли позволил бы себе по отношению к кому попало. И это заставило бы вновь кануть в омут размышлений о правильности замыслов — что прошлых, что неведомых нынешних и уж тем более сокрытых будущих, но мурчащий баритон не позволял исчезнуть, фокусируя внимание на себе.       — Душ через одну комнату справа. Если хочешь – воспользуйся, — его голос звучал приглушенно, почти лениво. Усталость тяжело оседала в каждом движении. Намджун перевел взгляд на Мина, который до сих пор был здесь, как тень, которая никогда не исчезает. — Гостевая спальня на втором этаже.       Он вернулся к Хоупу, наклонился, позволил пальцам скользнуть в мягкие волосы, перебирая их так же осторожно, как ложился рядом, будто изучал каждую прядь. Затем пальцами коснулся его щеки, провел по скуле, спускаясь ниже, к линии челюсти, ощущая подушечками неровности, мягкие очертания подбородка. Он прищурился, наблюдая за этим лицом, таким близким, но все еще загадочным. Он держал его в своих руках, но понимал ли он хоть что-то? Он знал его голос, его прикосновения, но знал ли он его на самом деле, когда даже его имя ему было неизвестно? Мысль об этом легла где-то в глубине его сознания, не находя ответа. Намджун выдохнул, медленно, почти незаметно.       — Восстанавливайся, надежда, — его голос звучал мягче, чем раньше. — Завтра отвезу тебя сам, если ты не против.       Его губы коснулись лба Хоупа, легким, мимолетным касанием, и этого, казалось, было достаточно. Достаточно для сегодняшнего вечера. Достаточно, чтобы наполнить эту комнату чем-то большим, чем просто словами. Достаточно, чтобы ощутить момент, прежде чем он растает, как дым в холодном воздухе.       — Хорошо, спасибо большое, — с мягкой улыбкой на губах произнёс ресторатор, не отрывая глаз от Намджуна.       Поцелуй в лоб. Казалось бы, что в этом может быть такого значимого, интимного, но тем не менее для Хосока это было приятнее любых поцелуев в губы или иные конечности в любой ситуации. Только сейчас, только когда беззащитный Хосок лежит перед таким же беззащитным, уставшим Намджуном, когда они оба могли утопнуть друг в друге, хотя бы на мгновение поцелуя, забыв о всём том, что из раза в раз возвращает их в реальность — обязательства, контракты, статус, семьи. Всё так некстати сжимало их возможности.       После душа и в чистой, пропахшей гелем и терпким ароматом дерева, вероятно, статного шкафа, сон пришёл быстро даже без телохранителя по левую сторону.       Намджун поднимается наверх. Каждый шаг звучит глухо, словно кости, ломаемые тишиной. Он проходит в спальню, затем в ванную, не задерживаясь на отражении в зеркале. Не замечая ничего, кроме усталости, поселившейся в его плечах. Вода, падая с высоты душевой лейки, ударяется о кожу каплями, которые напоминают приглушенные удары. Горячая, обжигающая. Как наказание, которое он сам себе назначил. Он моется быстро, будто счищая с себя весь сегодняшний день, но даже когда кожа становится красной от жара, ощущение прилипшей тревоги не исчезает. Намджун надевает пижаму – свою броню, которая скрывает шрамы, пугающие тех, кто не знает их истории. Он всегда знал, что они уродуют его. Видел это в чужих взглядах, полных жалости и страха. Даже в глазах Донын.       Он выходит из ванной и молча садится на кровать. В тишине, которая растет между ним и женой, слышится шелест страниц. Тонкий, почти незаметный, но тяжелый, как натянутая струна. Он хочет что-то сказать, но слова остаются зажатыми в горле. Напряжение в комнате будто приобретает материальную форму, давящее, выдавливающее из него дыхание.              — Он уедет завтра.              — Неужели? И ты с ним, верно? — Донын не смотрит на него. Её голос ровный, но в нем что-то колеблется, как язычок пламени, который борется с ветром.              — Он пострадал из-за меня, я не мог оставить его.              — Мы оба знаем, что сейчас говорим о разном.              — Послушай, я же...              — Бог свидетель твоим словам, Намджун. Если ты считаешь, что делаешь всё верно – так тому и быть.       Она переворачивает страницу, не дожидаясь его ответа. Намджун смотрит в окно. Город сияет огнями, в которых он когда-то видел символ будущего. Он мечтал завоевать этот город, а теперь чувствует, что теряет самое важное. Взгляд его уходит в глубину улиц, в тени, где скрываются сомнения. Он достигает многого, но теряет еще больше.       Семья.       Простое слово, которое он не может постичь. Оно всегда было чем-то размытым, недосягаемым. Когда-то он обвинял в этом обстоятельства, судьбу, других людей. Теперь он понимает: многое – его вина. Он не умеет держаться за тех, кто ему дорог. Никогда не умел.       — Доброй ночи.              Он покидает спальню, не глядя на жену. Не потому, что боится её взгляда, а потому что уже не знает, что в нем увидит. Он выходит в коридор, замедляется, поджимая губы. В этом доме слишком много людей, и ни один из них не похож на него. Жена, которую он предал. Мужчина, который делает его слишком уязвимым. Телохранитель, чье присутствие внезапно кажется самым предсказуемым.       Он входит в комнату Мина без стука. Не потому, что не уважает личное пространство, а потому, что сил на вежливость не осталось. Мин, кажется, даже не удивляется. Он привык к неожиданностям, и это не худшая из них.       — Я переночую у тебя.              Намджун опускается в кресло, откидывается назад, прикрывает глаза. Воздух в комнате холоднее, чем хотелось бы, но он даже рад этому. Прохлада немного отрезвляет, отрывает от эмоций, которые угрожают захлестнуть. Он не хочет говорить, но молчание сейчас – тоже пытка.              — Почему Хоуп?              Вопрос звучит приглушенно, но в нем – вся его растерянность. В нем – просьба о чем-то, чего он не может объяснить. Намджун не знает, что хочет услышать. Может, подтверждение. Может, опровержение. Может, хоть какую-то истину, среди всей этой лжи, в которой он застрял.