Deep

Мин после слов о том, что его господин отпускает его нормально выспаться в хорошей кровати, низко кланяется и покидает комнату, после чего быстрым шагом направляется в указанное место. В чужих глазах Ину может и тень, орудующая лезвиями в крайних случаях, но ведь он тоже человек и тоже может испытывать усталость. Хоуп понимал это, за что телохранитель был ему весьма и весьма благодарен, пусть и не показывал этого. Гостевая спальня пахла пылью. Втянув полные лёгкие заброшенной пустоты, Мин наконец чувствует возможность расслабиться — не до конца, как он сделал бы это у себя дома, но хотя бы дать плечам долгожданный массаж, дабы избавиться от затекшести.       «Он влюблён. И очень сильно влюблён. И сам же страдает от этого...»       Похоронная тишина стала заполняться мимолётными, но тревожными мыслями, оседающими на любую поверхность той же пылью. Привыкнув погружаться в Хосока, забывая о собственной личности ныне ощущать выбивающую из колеи растерянность своего господина становилось настолько непривычно, что даже страшно. Хоуп стал для него домом практически во всех доступных смыслах, но Со даже и представить себе не могу, как тяжело будет от осознания, что его дом теперь не крепкий стержень, на который можно опереться, когда не знаешь как правильно поступить, находя самый неожиданный, но такой верный ответ, а бескрайнее поле глухих мыслей, несбывшихся надежд и не понятых чувств. Я мяу              Не прошло и получаса с того момента как Мин снял с себя пиджак, как в комнату довольно бесцеремонно заходит Намджун. Не то чтобы Мин удивился — скорее, просто слегка приподнял брови от некоторой неожиданности, но не более — уставший забитый разум и точно такое же тело не позволили бы иначе.              — Весьма странный вопрос с моей точки зрения, — усмехается телохранитель, открывая глаза и направляя взгляд в сторону откинувшегося на кресле Намджуна. — Но резонный с Вашей. — Пауза, будто позволяющая подготовиться ко грядущему диалогу. — Не знаю, рассказывал ли Вам господин Хоуп, — протянул Ину, подтягиваясь чуть вверх. — Он взял меня, когда мне было девятнадцать лет. Я тогда очень старательно искал работу, поскольку переехал из Каннама в Сеул, после того как отец умер на службе. Мне было нечем платить за квартиру и начинать учёбу я тоже не мог, поскольку не смог бы работать. Господину Хоупу тогда было двадцать семь и у него был красный цвет волос, — Мин легонько усмехнулся, вспоминая, как он изо дня в день заинтересованно рассматривал яркую макушку Хосока. — Он к тому моменту начинал раскручиваться в ресторанном бизнесе. Тогда он сказал мне, что ему этот бизнес перешёл по наследству, хотя это не так, — снова смешок и потирание глаз, в попытке молчанием акцентировать внимание на важности этого момента. — Он вообще человек очень сильный, я убеждаюсь в этом почти каждый день.              Отсутствующий в комнате свет был словно намёком на то, что тихий разговор останется в тайне ото всех, благодаря чему Мин позволил себе немного развязать язык. Никогда прежде он не обсуждал своего хозяина с человеком, кто непосредственно знает его, да ещё и так близко, разум требовал откровения.              — Когда мы порой остаёмся с ним наедине, он с такой... ядовитой горечью рассказывает о том, как ему противно от людей, которых он видит каждый день, с кем заключает контракты. Но изо дня в день он продолжает это делать. Мне то, по большому счёту, на всех на них глубоко плевать, — тон на мгновение чуть приподнимается. — Но я задумывался — а что если бы я испытывал к людям такую же искреннюю неприязнь, смог бы я так же, как и господин не плеваться им в лицо?              Ину замолкает на какое-то время, давая переварить мысль слушателю и сам собираясь в воспоминаниях, формулируя следующие слова.              — Вы можете ошибочно подумать, что к Вам он относится так же, но, поверьте мне, за все те восемь лет, что мы неразрывно провели вместе, я ещё ни разу не видел, чтобы он вёл себя так же искренне с кем-то кроме семьи.              Намджун сам не понимал, какой вопрос он задал. Примерно так же, как не понимал, на какой вопрос отвечает Мин. Но он не перебивает. Слова телохранителя не звучали так же животворяще, как голос Хоупа, но всё же в них была важность. В них была возможность заглянуть в прошлое человека, который ворвался в его жизнь с такой бесцеремонностью, что теперь казалось, будто так и должно было быть. Как давно он вообще позволил себе стать таким? Позволил себе смотреть на Хоупа не просто как на загадку, а как на историю, которую хочется расшифровать? Он заставил Намджуна жаждать узнать его лучше, будто именно он был единственным, кому позволено раскрывать тайны.              Мин говорит без эмоций, ровно, словно диктует справку. Из его слов ясно одно: Хоуп не родился в правящей элите Сеула. Всё, что он имеет, он выстраивал сам, возможно, всю свою жизнь. Намджун слушает, а за окном Сеул пульсирует огнями. Он представляет, как молодой Хоуп пробирался сквозь этот бетонный лабиринт, продирался через сомнения, страхи, предательства. В этом есть что-то, что вызывало восхищение. И всё же что-то не давало ему покоя. Если человек всю жизнь идёт вверх, карабкается, не имея права на падение, что происходит, когда он наконец достигает вершины? Может ли он расслабиться? Или его разум навсегда останется там, внизу, где холодно и темно?              Мин заканчивает свою речь, а последняя его реплика звучит как пластырь на свежей ране. Намджун моргает, переваривая услышанное, но в голове уже звучит новая мысль: можно ли верить всему этому? Может ли Мин говорить правду или его слова – это лишь тщательно сплетённый кокон, созданный, чтобы защитить Хоупа? Но зачем? Разве сам Хоуп не умеет за себя постоять?              Молчание висит в воздухе. Намджун устало скользит взглядом по комнате, затем прикрывает глаза, чувствуя, как мысли запутываются в узлы. Ему нужно было разобраться в своих чувствах, но, кажется, его чувства — ничто по сравнению с тем, что окружает его сейчас. Два человека, таких разных, таких одинаково сложных, прочно засели в его жизни, и эта мысль грызла его изнутри.              — Ты всегда с ним… — голос звучит приглушённо, но в нём сквозит что-то почти детское, едва уловимый оттенок беспокойства. — У него есть кто-нибудь? Или кто-то был? Кто-то, с кем он был вместе?              Этот вопрос он задаёт слишком тихо, будто боится произнести его вслух. От собственного голоса по коже проходит слабая дрожь. Ему уже не семнадцать, но звучит он именно так. И, что хуже, боится получить такой же юношеский ответ.              Ину расслабленно слушает Намджуна. И слыша волнение в голосе, почти ребяческое, оно заставляет Со широко улыбнуться, что было плохо заметно в темноте помещения.              — Нет, господин Ким, кроме Вас у него ныне никого нет, — голос телохранителя льётся бережной струёй. — А в прошлом... Он разве что в институтские года с его слов. И те три когда, что он работал, до того как обзавёлся первым рестораном, — в голосе появляются нотки лисьей хитрости, которые Мин никак не пытается скрыть — наоборот старается разбавить обстановку. — Если бы Хоуп сейчас услышал, что я всё это вам рассказываю, даже не знаю, какой бы у него была реакция... — телохранитель чуть тянется, после чего потирает руками плечи. — Я бы мог сказать, что он меня собственными руками придушит, но с его к Вам отношением... — Мин чуть уводит голову в сторону и тут же возвращает на место, после расслабляя руки. — Не думаю, что он был бы сильно против поделиться с Вами своим прошлым после поступления в Пусан.              И вот отсюда Ину прикусил себе язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Он мог возомнить себя героем, что чуть крепче сцепит их обоих, что подарит Намджуну хотя бы какое-то конкретное представление о возлюбленном, но в то же время Мин не посмел нарушать единственное своё предписание — защищать здоровье Хосока. И всё, что он дальше мог бы рассказать, уже начинало бы медленно резать нити каната доверия.              За окном едва мерцали редкие звёзды, скрытые беспощадными загрязняющими небо и сдавливающими искренность огнями богатого города.              — Могу я спросить у Вас кое-что? — близость близостью, а субординацию оставлять в стороне Ину себе не позволял. — Почему Вы позволили господину Хоупу к себе приблизиться, хотя ничего о нём не знали? Не поймите меня неправильно, но лично у меня это вызывает неподдельный интерес. Как минимум потому, что сам я бы такого никогда себе не позволил.              Намджун не понимает заброшенные Мином удочки, однако прекрасно осознаёт, что вытаскивать их он не будет. Пусть остаются под гладью воды, искажённые рябью, ускользающие, как дым между пальцев. Есть вещи, в которые лучше не всматриваться слишком пристально. Он чувствует на языке металлический привкус любопытства, как если бы случайно прикусил внутреннюю сторону щеки, но не решался проверить, выступила ли кровь. И это желание — сказать Юнги, чтобы тот раскрыл завесу тайны над личностью Хоупа, — свербит так, что зудит в пальцах, но что-то его вновь сдерживает. Может быть, уважение? Желание? Какое-то странное чувство справедливости, которое связывает его самого по рукам и ногам.              Весьма и весьма, даже скорее слишком откровенный, неприличный, абсолютно неуместный и до гневной красноты в глазах личный. Но при всём при этом телохранитель не столько хотел получить ответ сам, сколько хотел, чтобы Намджун сам себе на него ответил. Да, безусловно, безупречный образ Хоупа, который притягивает восхищённые и даже в самом неприличном смысле голодные взгляды. И Хосок сам прекрасно это знал, безбожно пользовался этим. Но так или иначе каждый, кто хотел хоть как-то приблизиться к Чону, понимая, что им не светит даже крупица информации о личности такого загадочного и неповторимого J-Hope’а сразу пропадали. А Ким оставался. Оставался уже так долго, вероятно даже не думая отдаляться, не смотря на неверность всего этого как минимум из-за существующующих в его жизни жены и ребёнка.              Вопрос Мина звучит, как скрежет мела по школьной доске, где до этого была идеальная тишина. Такой логичный, но всё же неприятный, он прорезает воздух, оставляя после себя осадок — почти зримый, тяжёлый. Ответ не формируется сразу. Он не хочет на него отвечать. Хотя, возможно, не может. Слишком многое в этом вопросе требует понимания, а понимание — слишком многого от него самого. Почему они столкнулись? Почему не прошли мимо? Иногда вещи случаются так, словно кто-то забыл закрыть дверь в прошлое, и оно, загнанное сквозняком, врывается в настоящее, разбрасывая бумаги по полу.              Откровенно говоря, Намджун не пользовался спросом в обществе. Возможно, окружающие хорошо считывали его внутренний мир, возможно, обращали внимание в первую очередь на опасный прищур глаз. А, может быть, всё сразу. Так или иначе, за всю его жизнь было не больше трёх партнёров. Хорошо это или плохо — он сам не знал. Но недостаток опыта, столь необходимого сейчас, слишком очевидно проступал в его отношениях с Хоупом. Так очевидно, что казалось, будто он идёт по лезвию, не зная, когда сделает неверный шаг.              Он молчит около минуты, стараясь подобрать слова. Пальцы сжимают подлокотник кресла, едва заметное движение, которое выдаёт напряжение. Водит глазами по лицу Мина и выдыхает. В этом свете он чем-то похож на его отца. Торшер бросает жёсткие тени, очерчивает скулы, делает взгляд ещё тяжелее. Примерно так же выглядел отец в моменты наказаний. Внутри снова сжимается что-то тугое, неразрешённое, застарелое. Он моргает, пытаясь стряхнуть наваждение, но оно уже пустило корни: японский филиал он не вернёт, как бы ни старался, компания потеряла половину своих заказов, и всё летело вниз с бешеной скоростью. А он сидит в кресле, будто единственная проблема, которая его сейчас волнует, — дождаться дочь от родителей жены.              Плечо снова ноет, заставляя Намджуна поморщиться. Он машинально ведёт им назад, будто это хоть как-то поможет. Тишина висит в воздухе, слишком насыщенная, слишком наполненная вещами, которые не говорят вслух. И всё же он нарушает её, потому что больше не может разрешить себе молчание.              — Позволил? Я не позволял. — Он хмыкает, проводит языком по пересохшим губам и на секунду задумывается. Этого ответа ему явно мало. — Я не знаю, во что ты веришь, но моя вера говорит мне, что никто не приходит в жизнь другого человека случайно. И иногда тех, кто должен был пройти мимо, оставляет с нами нечто выше нас самих. Просто остаётся принять это, или бороться. Все же есть вещи, которые ты не контролируешь, как бы ни старался. Люди входят в твою жизнь без спроса, но, если они остаются, значит, ты сам этого захотел, даже если не осознавал. Я не знал, кто он, но что-то в нём не отпугивало, не казалось чужим. Бывают моменты, когда кажется, будто что-то ведёт тебя, расставляет людей в определённом порядке, и тебе остаётся только сделать шаг. Может это бог, а может моя собственная воля.              Мин, слегка запрокинув голову, внимательно следит за реакцией Намджуна. Странно, Ину уже не первый раз замечал, как тот уводит плечо назад. Стоит ли делать из этого какие-то выводы? Возможно. Только Мину известно о дальних закоулках личности Намджуна слишком мало, чтобы делать какие-то выводы. Да, может его историю он и знал, но лишь в самом худшем свете — из рассказов Сокджина и Чонгука на их с Хосоком собраниях, но от чего-то Ину не хотелось верить, что в этом весь Намджун. Видя, как он дорожит Джихён, как бережно он относится к Хосоку, что проявлялось хотя бы в том, как он в больнице молился о здоровье ресторатора, подарив собственный крест.              Ким пытался распутаться, но будто затянул узел еще туже. Выдохнув, он прикрывает глаза, пряча их в ладонях.              — Зачем ему понадобился телохранитель?              — Он... — Мин чуть замялся, потому что от чего-то у него возникло чувство дежавю, но телохранитель тут же его откинул. — Не редко работает с довольно опасными людьми в связи с... побочной специализацией клубов. Вы же не думаете, что ему просто так проверками по башке настучали, — Ину вновь потирает лицо. — Если бы у господина Хоупа действительно были недруги, о которых сказал господин Мин, то он бы так, условно, спокойно на месте не сидел, — пояснял телохранитель.              Вместе с тем, как в воздухе росло напряжение, телохранитель понимал, что всё ближе подбирался к запретной теме в разговоре с человеком, что, как оказывается, сам считает, что не подпускал к себе Хосока, значит способен и отстранить его так же стремительно, как и подпустил к себе. Так или иначе сложившееся за всё проведённое неподалёку от Кима время впечатление не позволяло так быстро отказаться от мысли, что Джун, всё же, не последний подлец.              — Было бы странно, если бы проверки появились просто так, — Ким хмыкает слабо, беззлобно, словно слова уже потеряли всякий смысл, а мысли, устав от бесконечного кружения в голове, обессиленно осели где-то на дне его сознания. Он не винит Мина в его подозрениях, не корит за укоренившееся мнение о том, что Намджун — дурак. Если уж на то пошло, он и сам сейчас думает так же. Буря чувств не утихает в этой обманчивой тишине, рвется наружу, как ураган, громящий стекла и сдирающий с петель двери. Мысли, еще недавно выстроенные в стройную, логически последовательную цепочку, рассыпаются при одном воспоминании о Хоупе, о его присутствии, будто подкошенное дерево, рухнувшее под натиском стихии. Все, что Намджун знал и чем руководствовался прежде, все, что так тщательно упорядочил в своем уме, разрушилось — так же беспощадно, как истощенная косуля, загнанная в угол гепардом.              Мнимое спокойствие, сложившееся из усталости, не допускало излишней эмоциональности, что играло на руку — идеальное поле для холодных размышлений, приводящих к верным выводам, от которых, скорее всего, в будущем не придётся отказываться.              Между ними повисает тишина, но для Кима она наполнена шумом. Гулким эхом в ушах отдается недавний разговор, в висках ноют мысли, как неумолчный набат. Он смотрит в окно, в холодное, недвижимое стекло, за которым простирается ночь. Будто бы пейзаж способен дать ему ответ, которого он тщетно ищет, избавить от гнетущей неразберихи, высветить истину, как прожектор освещает темную улицу. Но, может, истины нет? Может, он никогда не был ближе к ней, чем сейчас, в своем замешательстве и тревоге? Был ли у него вообще выбор или он, ведомый какой-то высшей силой, лишь играет по навязанным правилам? А была ли у него душа? Если да, то куда она исчезла? Возможно, туда же, куда уходят отслужившие свое корабли — на дно. Он ощущает себя именно таким: разбитым судном, брошенным в открытом океане, слишком усталым, чтобы сопротивляться течению, и слишком гордым, чтобы просить о помощи.              Он не знает, зачем смотрит туда, но что-то в нём отчаянно надеется, что в этом пейзаже есть ответ. Ответ на боль, расползающуюся внутри ледяными щупальцами. Ответ на его собственные молитвы.              Если Бог есть, почему он молчит? Этот вопрос преследует его уже долгое время, но именно сейчас, когда воздух наполнен чем-то неуловимым, почти мистическим, он звучит в его голове особенно ясно. Он верил. Верил, потому что иначе всё было бы напрасно. Но если Он есть, почему позволяет ему идти по очевидно отравленной дороге, выстланной из разбитых ожиданий? Почему не вмешивается? Почему молчит? Почему позволяет этим рукам мараться в крови, а разуму — тлеть в бесконечном огне? Намджун ощущает этот огонь даже сейчас, в расслабляющем полумраке комнаты. Он живёт под его кожей, питаясь его сердцем, прожигая всё, что от него осталось.              — Я хочу поблагодарить Вас от имени Хоупа и в первую очередь от собственного за то, что впустили нас к себе домой, — внезапно донеслось со стороны Со. — Я буду рад оказаться Вам нужным. У меня скоро отпуск и Вы можете безвозмездно попросить меня помочь. Я чувствую некоторый долг перед Вами, — Мин выуживает собственный треснувший после недавней потасовки телефон.              Благодарность. В этом нет ни капли неожиданности. Намджун предвидел это, ожидал, но слова почему-то оставляют неприятный осадок. Возможно, потому что Мин не должен был благодарить. Возможно, потому что его благодарность еще раз подчеркивает границы между ними — Мин всецело принадлежит Хоупу, растворяется в нем, как тень, и Ким не может претендовать на право быть рядом. Ему остается наблюдать со стороны, как наблюдают за чем-то недосягаемым, отведенным другим. Разве он может вмешаться? Ведь тогда Хоуп останется без защиты.              И все же... Неужели он правда так хрупок? Цветок, который нуждается в крепких руках, чтобы не сломаться под весом собственного прошлого? Или дело в другом? Неужели он так сильно страдал, что теперь должен жить с этим вечным страхом?              Жертва.       Какую жертву он принёс, чтобы стать надеждой?       И стал ли он ей? Или только в глазах Намджуна выступал в этой роли?              — Ты помог. Ты спас моего Ангела, Мин, — голос Кима ровен, но внутри что-то едва заметно дрожит, как натянутая струна, готовая лопнуть. Он смотрит на мужчину, изучает его, будто оценивая не только его ответ, но и реакцию, даже малейшее движение. — Просить тебя о помощи я не буду, но могу предложить наказать тех, кто угрожал вашим жизням. Завтра, после того как я отвезу моего Ангела, я навещу Чонгука и Сокджина. Ты со мной?              На лице Мина появилась мимолётная улыбка, стоило ему услышать, как Джун называл Хоупа. Для Ину это казалось чем-то настолько сокровенным, важным в призме сознания обоих влюблённых, что теперь, зная, что Джун не просто называет так Хоупа, а это устоявшийся божественный образ в его разуме, которого он не избегал при разговоре, телохранитель оценивает Намджуна ещё выше. Хотя бы с Со. Воспоминания тут же всплыли, как Хосок с добром в голосе называл его "Дьяволом", хотя раньше при любом упоминании Намджуна вслух кроме как злобы и отвращения на лице у Хоупа ничего не появлялось.              В голосе Кима нет рьяного энтузиазма, но азарт угадывается, прячется между словами, словно дикая кошка, затаившаяся в высокой траве. Он всегда был здесь, в этом голосе, в этом человеке — тихий, почти нежный, но жаждущий крови. Месть всегда манила его, как вино манит уставшего путника.              — Я с большим удовольствием составлю Вам компанию на этом празднике жизни, — почти мурлычет Со, съезжая обратно в горизонтальное положение. Диалог себя исчерпал, при этом оставаясь на относительно хорошей ноте. Относительно их двоих.              Тёплое наслаждение, словно майский мёд, разливалось по телу от одной только мысли, что два этих человека получат по заслугам не только за изнасилование, но и за каждое поганое слово, сказанное за спиной в адрес Намджуна и возможно Хоупа, за каждую проведённую красную нить от одной булавки к другой, связывая и объединяя в одно целое пазлы мутной картины будущего, сложившихся в паутину, из которой ныне Намджун так старательно пытался выбраться. Паутина может сложена, но есть ли на ней сам паук?              Соглашение Мина было предсказуемым, но от этого не менее значимым. Намджун чувствовал, как его пальцы сжимает тонкая, но уверенная ниточка облегчения. Было приятно осознавать, что Мину можно доверять, что он стоит на стороне Хоупа, что, возможно, именно благодаря его хватке Хоуп все еще был жив. Даже сейчас, побитый, едва выбравшийся из цепких рук своих врагов, он без тени сомнения вновь направлялся в пекло. Эта преданность, это молчаливое согласие следовать за ним в неизвестность — они впивались в Намджуна с болью, от которой невозможно было отвернуться. Он выдохнул, привалился к спинке кресла и закрыл глаза, не произнося ни слова. Разговор на этом был завершен.              Ночь оказалась тяжелой. Сон, если можно было назвать это сном, терзался короткими провалами в темноту, но всякий раз его вытаскивали наверх беспокойные мысли. Намджун старался держать себя в руках, чувствуя, как в груди расползается нечто вязкое, давящее, гложущее изнутри. То ли это был накопившийся за месяцы стресс, то ли осознание, что он больше не спит рядом с Хоупом. Эта мысль особенно болезненно скребла его нутро. Казалось, она злорадно скалилась, подначивая его встать, спуститься вниз, зайти в палату, сесть рядом и заговорить. О чем? О прошлом? О будущем, которого у них нет? О том, что не должен был испытывать к нему ничего, кроме делового интереса? Что не должен был, но все равно испытывал?              А что он скажет Джихен? Что он скажет, когда Донын перестанет любить его? Когда она поймет, что их семья не разрушена Хоупом — она разрушена им самим? Как он сможет взглянуть в глаза дочери, когда осознает, что не устоял перед тем, кто стал для него синонимом божественности?              Он был католиком. Он верил. Или верил прежде. Теперь же, глядя в темноту, он не знал, осталась ли в нем вера. Может быть, Бог отвернулся от него, презирая за слабость? Может быть, уже ничего не спасти?              За ночь он несколько раз открывал глаза, лежа неподвижно и следя за меркнущими огнями города за окном. Где-то вдали тянулся туман, вползающий в улицы, окутывающий их вязкой пеленой, точно мысли, которые никак не хотели рассеиваться. Он чувствовал тоску — тягучую, липкую, холодную. Ощущал разочарование, застывшее в нем серой нитью. Он должен был уделить внимание семье, должен был найти утешение в религии, должен был убедить себя, что любит Донын. Но он не мог. Он просто не мог.              Когда в последний раз он говорил ей, что любит? Как скоро скажет Хоупу то же самое?              Ночь прошла спокойно. Не тревожили даже раны, что могли бы изнывать от любого лишнего движения.              Хосок сам не проснулся, его очень деликатно разбудила милая девушка по имени Кимико, что, как и вчера, принесла ресторатору завтрак.              — Вы японка? — беря в руки металлические палочки довольно тихо спрашивает ресторатор, смотря на девушку, что поправляла простынь где-то в районе бёдер.              — Да, господин, — кивнула девушка, стараясь чуть поклониться, при этом не отрываясь от дела.              — 私は日本語をほとんど知りません。 韓国にどれくらいいますか？(Я совсем немного знаю японский. Давно Вы в Корее?) — с улыбкой спрашивает ресторатор, закидывая в рот комок риса.              На лице дамы мелькает смущённая улыбка, словно ей непривычно получать подобные вопросы, но она со стеснённым уважением удовольствием вливается в небольшой непринуждённый диалог на смешанных японском и корейском языках. Нет ничего дороже, чем милость подобных разговоров, не несущих в себе, по сути, никакого смысла, но так греющих душу на пару с утренним солнцем.              Совсем скоро Хосока навестил Намджун. Чон к тому времени уже был полностью готов, пусть и через боль, но снял за собой постельное бельё, не смея напрягать пришедшего ранее Мина по этому вопросу. Сохранившимся ещё с пробуждения почти пушистым настроением Хосок поторопился поделиться с Джуном — тепло его поприветствовал, делая пол шага навстречу и сливаясь сначала в объятии, а затем и в поцелуе, после разбавляя вопросом о качестве сна рядом с внушающей фигурой в лице собственного телохранителя. Разумеется, Ину отчитался ему по прошедшей ночи.              Сидеть в автомобиле было неудобно как минимум за счёт состояния заднего прохода, хотя вид такого расслабленного рядом Намджуна, которому можно было спокойно болтать о том о сём, рассказывая, что нравилось. К примеру, Хосок очень любил лилии, хотя они неприятно осыпаются, поэтому мужчина отдавал предпочтение белым альстромериям — похожи на лилии, но чуть меньше и чуть нежнее. Из цветов монолог перетёк в историю о том, как Хосок утащил у сестры со свадьбы несколько букетов этими цветами, от чего муж Дживу теперь порой в шутку называет Хоупа "цветочным вором".              Наутро он выглядел отстраненным, но внутри будто бы некий теплый свет просачивался сквозь тьму ночных размышлений. Это было присутствие Хоупа. Оно жгло его легкими лучами, пробиралось в кожу, заставляя стиснуть зубы. В машине он молча смотрел в окно, наблюдая за проносящимися мимо машинами. В какой-то момент его взгляд упал на цветочный магазин ровно в тот момент, когда о цветах говорил сам Хоуп. Лилии. Нет, альстромерии. Впервые он задумался, существуют ли они на самом деле. Может быть, стоит подарить их Хоупу? Мужчины, получающие цветы, выглядели приятно. Почти так же, как и те, кто их дарил.              Когда он смотрел на свою ладонь, то заметил, как неприятно покалывает кожа. Незначительное, почти призрачное ощущение, но настойчивое, будто тонкие иглы пробегали под поверхностью. Он разжал пальцы, рассматривая линию жизни, пересекающую центр ладони, и легкую дрожь, пробежавшую по запястью. Причину он найти не мог. Ни пореза, ни синяка. Просто ноющее покалывание, словно напоминание о чем-то неуловимом. Наверное, стоило бы показаться врачу, но времени не было.              Джунхо перед выходом отдал Чону тюбик с мазью, которой ранее обрабатывал повреждённый участок и вместе с этим дал небольшой рецепт с лекарствами для более успешного восстановления. Хосок много раз поблагодарил как врача, так и девушку, что аж раскраснелась — то ли от благодарностей, то ли от лучезарной улыбки — такой, которую может показать только Чон Хосок.              Так же, перед тем как сесть в автомобиль, Мин, дожидаясь, пока они уедут, вскользь намекнул, что Джун так же предложил довезти и его, а ресторатор на это лишь вновь улыбнулся, кивая — он согласился с тем, что до дома дойдёт сам.              Высадив Хоупа, он не стал смотреть ему вслед. Не хотел. В этом взгляде было бы слишком много – слишком много мыслей, слишком много слов, которые он не мог сказать, и чувств, от которых давно отучил себя бежать. Если бы он обернулся, то, возможно, заметил бы тень чего-то важного в глазах Хоупа, то, что осталось недосказанным. Вместо этого он лишь сильнее сжал руль и нажал на газ, позволяя утру проглотить его одиночество. Дорога впереди была длинной, наполненной, а за спиной оставался человек, которого он защищал так яростно, что сам того не осознавал.              Где-то на подкорке мелькнула мысль, что встречать здесь, на перекрёстке, Намджуна с Джи-Джи было кратно приятнее, чем расставаться, но мужчина не стал уделять этому слишком много внимания. Сейчас его заботило другое — звонок лучшему другу, до которого дошёл слух, что Хосока убили, из-за чего танцор отправлял обеспокоенные сообщения и в личные сообщения, и на личную почту Хосока, и на почту ресторана, и Мину. Как именно до Пака дошёл подобный бред ресторатор даже предполагать не хотел — сарафанное радио на то и сарафанное, что даже через одного человека информация может исказиться вплоть до того, что Хосока не изнасиловали, а это он перетрахал половину Сеула. На лице ресторатора вместе с ключами от квартиры, блеснул смешок от собственных витающих в непонятных направлениях мыслей.              — Ради всего святого, пусть это будет голос Хоби, — слышится запыхавшееся шипение Чимина. — Алло!              — Надеюсь, ты уже на Сеульском кладбище, — сдерживая хохот отвечает Хосок, тут же заливаясь так, будто смеялся первый раз в жизни и от самой смешной шутки в его жизни.              У Чимина чуть лицо не треснуло, когда он услышал пусть и забавную, но слишком неуместную шутку от близкого друга, которому, видимо, хоть бы хны.              — Ага, стою в могильную яму тебе харкаю! — уж очень раздражённо язвит Пак, будучи готовым от злости кидать телефон в стену. — Называй мне свой адрес, сволота, я сейчас приеду. — На фоне стал слышаться шорох вещей.              * * *              Мин в это же время выехал почти следом, только маршрут у него был другой — проклятое место, где ранее совершались низшие попытки вершить чужие судьбы. Подташнивало даже самого Ину. По дороге голова была пуста — он не был обучен инициативе, от того был готов просто исполнять приказы Намджуна, вместе с этим незаметно, а может и заметно наслаждаясь чужой болью. Болью тех, кто сам испытывал от самого слова особое наслаждение, вряд ли когда-либо рассматривая возможность стать непосредственной целью этого тезиса.              Остановившись на параллельной улице, Ину тяжело выдохнул. Возможно сегодня остановится человеческое сердце по его вине. Но разве нужно себя за это винить, если, во-первых, это даже не произошло, а во-вторых стоит ли ценить сердца тех, для которых это лишь инструмент для поддержания механизма жестокости? Воздух тяжелел вместе с головой. Мин ни в коем случае даже после хладнокровного убийства не стал бы винить себя, но то, на что он сейчас идёт — это не хладнокровное убийство, а горячая, сочная, сладкая месть, не имеющая возможности отсрочки или избежания. От того кровь и приливала к кончикам пальцев — предвкушение взяться за орудие пыток. Возможно это будет кастет, возможно пистолет, а возможно нечто намного более извращённое — зависит от фантазии Кима, что должен был прибыть через пол часа. А пока можно переклеить пластыри в зеркале заднего вида.              Клуб выглядел заброшенным только потому что сейчас было утро буднего дня, но его тишина была обманчивой. Здание словно затаилось, впитывая в себя события ночи, скрывая следы недавнего присутствия. Он знал, что полицейский спецотряд его друга только что ушел отсюда, оставив после себя пустоту и тех, кто теперь сидел в подвале, ожидая, когда темнота снова заговорит. Запах внутри был тяжелым — смесь старой плесени, разлитого алкоголя и едва уловимого металлического привкуса крови, застывшей где-то на стенах или полу. Влажный воздух лип к коже, пробирался в легкие, оставляя после себя привкус застоявшегося страха.              Намджун остановился перед входом и на мгновение посмотрел в сторону Мина, будто намекая, что сейчас наступает то самое время.              Он шагнул внутрь, и слабый свет, пробивающийся сквозь грязные оконные стекла, мазнул по полу, освещая серые разводы пыли и потемневшие пятна, слишком похожие на засохшую кровь. Он представил себе, сколько времени Хоуп провел здесь, в этом сыром, давящем пространстве, прежде чем выбрался наружу. Его губы сжались в тонкую линию.              Джин поднял взгляд первым. На секунду его лицо оставалось пустым, как лист бумаги, но затем осознание прорезалось сквозь маску безразличия, пробежав по глазам вспышкой внезапного напряжения. Чонгук сидел рядом, опустив голову, но было видно, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулак. В воздухе, помимо тяжести запахов, повисло еще кое-что — нечто более удушающее, чем сырость и зловоние страха. Ожидание.              — Вы тронули моего человека. — Голос Намджуна прозвучал ровно, как тонкая, острая нить, перерезающая напряженную тишину. В этой ровности таилась холодная угроза, скрытая под покровом ледяного спокойствия. Он слышал шаги Мина за спиной, едва уловимое движение, словно тень проскользнула ближе, но не обернулся. Ему не нужно было подтверждение. Он знал, что Мину можно доверять. В отличие от тех, кто сидел перед ним.       Тишина стала еще гуще, сдавливая стены, просачиваясь под кожу. Намджун шагнул вперед, неспешно, словно раздумывая, и достал руки из карманов, не глядя на свои покалывающие ладони. Его взгляд опустился на стол, где лежали «подарки» от полиции — следы чужих решений, инструментариум боли и страха. Он позволил взгляду скользнуть по этим предметам, но в его глазах не было ни отвращения, ни интереса. Только расчет.              — Расскажи мне все в подробностях, — тихо сказал он, не глядя на тех, кто сидел перед ним, а поворачиваясь к Мину. — Что они сделали с вами?              Тишина стала ответом, слишком насыщенным, чтобы его можно было игнорировать. Намджун чувствовал ее не просто ушами — всем телом. Она давила на него, холодной рукой обхватывая горло, но он не дал ей забраться глубже. Он привык к тишине. Привык к тому, что правда редко звучит первой. Но ему было плевать. Он все равно ее добудет.              * * *              Хосок спокойно назвал адрес своему другу и... Хотел бы он взяться за уборку — вытащить из холодильника испорченные продукты, коих наверняка было не мало — в последнее время Чон даже выходные проводил вдали от дома, соответственно ничего не готовил, затем пропылесосить частые ковры, укрывающие, вероятно, 70 процентов полов, протереть полки от давно наслаивающейся там пыли, пока есть возможность устроить себе мини-отпуск, когда его проблемы решают за него. Но тут внезапно, когда бокал души, переполненный неизвестным самому Чону чувством — слишком приятным, чтобы самостоятельно от него избавляться, но смешанным из чересчур огромного количества эмоций, чтобы разбираться в необходимости удержать или отказаться от этого чувства, оказался почти пуст, а густая плотная муть, скрывавшаяся на самом дне, поднялась на верх, размножаясь, словно клетки.              Всё тело стало липким, как и воздух вокруг. Наряду с едва оставшимся следом тёплых поцелуев на лбу, губах, тело внезапно ослабло, а грубые, даже чёрствые пальцы, готовые кусками срывать мясо с тазобедренных костей, отзывались болезненными волнами по телу вместе с учащающимся пульсом. Грудь спёрло сильной болью, а лёгкие будто сдавили, не давая нормально вдохнуть, даже если те раздувались до своих предельных размеров. Пальцы похолодели, а ноги не хотели более держать истощённое фарфоровое тело. Казалось, что если Хоуп сейчас расслабится и столкнётся с полом, то никогда больше не встанет — каждая косточка рассыплется, при этом не рассыпаясь, а медленно разрывая тело, растекаясь в слизи отвращения. Возможно даже к себе самому.              «Надо помыться...»              Хоуп не знал, сколько ему придётся ждать Чимина, так как не знал откуда он едет, но оно и не так уж важно — дверь открыта. Возможно, стоило бы параноить, опасаться любого шороха, страшиться любого эха собственного вздоха, звонко отражающегося в ушных раковинах, будто в кафедральной церкви, но Хосок — взрослый человек, да и не настолько беспомощный, тем более в стенах собственной квартиры, где каждый предмет будто сам играл ему на руку в случае критической ситуации.              Чимин в свою очередь, проводивший время в одномоментно снятом тренировочном зале, о котором узнал сугубо по картам, только сошедши с поезда на перрон, дабы как можно эффективнее скоротать слишком медленно стекающее по серо-голубому небосводу время, получив адрес тут же вызвал себе такси, после чего с трудом пихнул все вещи в спортивную сумку и, не навестив душевую, что, на удивление, присутствовала в не вселяющим сильно много доверия месте, выпорхнул на улицу, покрепче кутаясь в пальто и шерстяной шарф. Такси подъехало очень быстро и, попросив дать по газам, уже через пол часа Пак исследовал местные дворы в поисках необходимой парадной, а там и квартиры.              С трудом добравшись до гардеробной, обтирая плечом каждую стену, Чон вытянул любимый светло-серый халат. Затем — ванная. Ресторатор наконец посмотрел на себя в зеркало — странно, он смотрел на себя в доме Намджуна, но абсолютно не запомнил, как он там выглядел. Теперь же Хоуп всецело отдаётся в созерцание своего внешнего вида — взлохмаченные волосы, припухшая скула, царапина на которой была закрыта пластырем — к чёрту его, да и всё равно отклеится под душем. Прикоснуться к ранке — пощипывает. Представить — начинает болеть, изнывать, а вспомнить с каким животным упоением Чонгук наносил раскрас, что теперь наверняка останется ниточка шрама на карамельной коже, начинает выворачивать. На руки снова давят, синяки наливаются кровью, а ягодицы начинают вновь полыхать от размашистых движений, оставшихся на коже жуткими ожогами.              Даже горячий душ, пар которого опаляет лёгкие, заставляя почти кашлять, плавящий верхние слои кожи, не сможет смыть ощущение, въевшееся в нервные окончания, которые останутся на теле и в памяти даже если пинцетом извлечь всю вереницу нервной системы. Это останется с Хосоком надолго, если не навсегда.              — Хосок? Чон Хосок, я же не ошибся квартирой!              Пока ресторатор расположился на диване в гостиной в страждущей позе в коридоре раздался до боли знакомый голос, который Хосок был бы счастлив слышать, если бы не белый шум, заполонивший разум и отдающий внимание полностью в спёртое дыхание и остывающее тело.              В коридоре раздаётся звук небрежно откинутых ботинок, а затем шелест одежды и в дверном проёме появляется Чимин. Всё ещё в уличной одежде, Пак, увидев фигуру на диване, тут же кидается к ней, крепко обнимая грудную клетку.              — Чимин, Чимин, Чимин! Осторожнее, умоляю, у меня всё рёбра в трещинах! — Хоуп стал легонько стучать другу по плечу, дабы тот его отпустил. — Жив я, жив, живее всех живых.              Стоило Паку отстраниться, ресторатор увидел слёзы на глазах друга и на собственном лице растянулась тёплая улыбка, а гость только хмурится, пряча лицо в ладони.              — С каких пор ты веришь слухам, Чимин-и? — Хоуп спустил ноги вниз и подтянул друга, чтобы тот сел рядышком.              — А как тут не поверишь, когда говорят про смерть твоего лучшего друга, — Пак всё ещё немного бесится, пытаясь снять с себя чужие руки, но совсем скоро успокаивается — вспыльчивый, но не обидчивый. — Я уже боялся, что увижу тебя только на твоих же похоронах, — танцор вновь потянулся к другу, только теперь намного аккуратнее обвивая талию и кладя лоб на плечо, чуть подрагивая от всхлипов.              Чон не мог не умиляться такой реакции столь близкого и ценного человека напротив, что в который раз подтверждал тот факт, что не смотря на расстояние и отсутствие перманентно вечно присутствующего общения хотя бы в мессенджерах, он по-прежнему воспринимает Хосока как свою семью.              — Не стоило так беспокоиться, Чимин-и, — Хоуп нежно целует друга в тёмно-синюю макушку, после чего поглаживает, слегка поправляя совсем немного растрепавшиеся волосы. — У тебя когда обратный билет?              И тут уж свет надломился вместе с настроением Пака, что в момент изменилось на несколько негативное, хотя рук с чужого тела мужчина не опускал, наоборот чуть ущипнул, от чего ресторатор тут же еле слышно взвизгнул, подпрыгивая на диване.              — Что значит "когда обратный билет"?! Мне это расценивать как выгон? Ну уж нет, студент Чон, сначала Вы мне объясните причину своего безалаберного поведения! — Хосок с усмешкой улыбнулся, ведь мужчина напротив буквально цитировал одного из их университетских преподавателей, что всегда, вне зависимости от обстоятельств, ругал за малейший промах. — Как вообще так вышло, что ты, со слов шушукающихся, умер!?              Теперь стало далеко не до улыбок, смеха и радости от приезда близкого друга. В голове вновь стали всплывать безобразные, изувеченные слишком хорошим воображением образы из той проклятой комнаты, которые Хоуп хотел бы никогда больше не помнить, но в разум они врезались слишком прочно. Тяжёлый вздох сгущающий даже погоду на улице — сегодня обещали дождь и вот он — тут как тут.              — Меня... — Хосок допустил в своей речи паузу, спешно облизывая моментально высохшие губы, — изнасиловали.              * * *              Намджун добрался, как и предполагал Ину, в ближайшие сроки, телохранитель сразу вслед за Кимом зашёл в знакомое место. Удивительно, как не додумались они покинуть своё прогнившее насквозь гнёздышко, но, возможно, это счастливая случайность — не зря говорят, что преступник всегда возвращается на место преступления. Ину поймал себя на мимолётной мысли о том, что не смотря на устоявшийся в обществе тезис, его господин никогда не возвращался в тот амбар, где была импульсивно пролита чужая кровь, что после отмолена десятками свечей в, казалось, всех церквях и соборах Сеула и тысячами извинений. В Хоупе святое есть. В тех, кто сейчас сидит перед ними — нет.              Вновь видеть такие же невозмутимые лица этой парочки могло бы заставить тут же вспыхнуть, но распалять интерес, жажду стало другое — почти со слышимым треском разбившееся безразличие журналиста. Краски сгущались вместе с воздухом в помещении — создавалось впечатление будто даже и без того тусклый свет лампы мерк, наливался кровью.              — Конечно, господин Ким, — не скрывая приподнятого настроения в голосе и на губах.              Паника. Безграничная, оглушающая паника, сбивающая с ног, будто маленькую, едва заметную лодку сметает волнами девятого вала, снова и снова обдавая толщей воды, пытаясь утопить сознание в глубине страха. Единственный страх, оставшийся в воспалённом от безнаказанности мозге, который сейчас со скрипом в ушах отзывался в сердце — стоял перед ним. Возможно, именно это Хосок испытывал, когда оказался в подобной комнате, только тогда они были палачами, а сейчас палачи оказались на противоположной стороне улицы с односторонним движением. Там, откуда не возвращаются. И возможно сейчас они отплатят вдвое больше.              — Если рассматривать с момента, как они только поймали нас — избили обоих, привезли сюда, связали. Не слишком крепко, — Мин, не сдержавшись, прыснул в смешке, ведь даже в том плачевном состоянии, в котором он находился, ему удалось без труда выбраться из условного плена верёвок. — Затем надо мной, вероятно, ещё немного поиздевались — попинали, пока я был в отключке. А господина Хоупа избили с особой жестокостью, при чём, когда он был в сознании. Затем изнасиловали. Я ведь ничего не упустил? — Ину в характерной Хосоку манере кивнул в сторону Джина, переводя на него пока что скованный выдержкой спокойный взгляд.              — "Господин Хоуп"? Зачем выделываешься? Или нашей пташке с пришитыми крыльями до сих пор неизвестно настоящее имя этой фальшивой "Надежды"? — с ядом выплюнул Чонгук, едва смотря исподлобья на любезно навестивших гостей, когда сбитые об стены костяшки белели даже под едва покрывавшей корочкой запёкшейся крови.