Deep

      Намджун слушал Мина, не выказывая ни малейшего разочарования, ни тени сомнения. В его голосе звучало что-то металлическое, холодное, как клинок, который выдержал закалку и теперь мог резать воздух пополам. В его рассказах присутствовал Хоуп, которому было тяжело, но даже сквозь эти детали проступало главное — мучения и пытки. Они всегда притягивали искалеченный разум Намджуна, заставляли его заглядывать за границу дозволенного, где обитало нечто запретное, уродливое, но от этого не менее завораживающее. Мир ломался в таких местах. Люди ломались. И если их переломить правильно, можно было услышать, как они поют.       Он выдохнул, почти неуловимо щурясь, когда Чон задал вопрос, который не имел отношения к происходящему. Намджун не отвечал сразу, не потому что не знал, что сказать, а потому что в его голове разворачивались иные мысли. Эти слова натолкнули его на нечто глубокое, гнилое, то, что могло бы пустить корни, если бы он позволил. Но сейчас не было времени. Он обещал Мину. Обещал ему возможность вернуть удар, сорвать с тех, кто посмел посягнуть на их жизни, их же кожу. Их самоуверенность. Их жалкие, дрожащие надежды.              — Неужели? — Уголки губ едва поднимаются, но улыбка выходит неожиданно даже для него самого. Он защищает Хоупа? Или защищает себя, чтобы не выглядеть невеждой в этом мире, который вот-вот сгорит, погребая их под пеплом?       Он отворачивается от них, касаясь кончиками пальцев деревянной поверхности, на которой ровным рядом лежали инструменты. Дерево было шероховатым, на нем остались мелкие царапины и едва заметные засохшие пятна. Он скользит пальцами по этой поверхности, будто читает историю тех, кто был здесь до него. Историю жертв и палачей. Вдыхает запахи — древесная пыль, ржавчина, сгоревший табак. Пахнет страхом, хотя тот, кто его источал, пока еще не осознавал, что страх уже поселился в его костях.       Его взгляд замирает на ножницах. Он помнит. Помнит, как была порвана одежда Хоупа. Помнит места, где она была порвана. Достаточно близко, чтобы ощутить мерзость, пробежавшую по его коже. Достаточно близко, чтобы понять, что кто-то должен заплатить за это. Он берет ножницы, переворачивает их в руке, взвешивая. Чувствует их вес, ощущает металлический холод лезвий, которые могли разрезать не только ткань, но и плоть. Одним быстрым движением бросает их Мину, даже не глядя, потому что знает — тот поймает. Потому что должен. Потому что иначе нет смысла в том, что будет дальше. А сам берется за нож. Его рука крепко сжимает рукоять, и он на мгновение чувствует, как этот нож становится продолжением его пальцев, его мыслей, его намерений.              — Кто из вас орудовал бутылкой? — Голос звучит спокойно, даже буднично, но в этом спокойствии есть что-то неестественное, что-то, от чего должно становиться не по себе. Тишина в ответ. Кто-то дышит чаще, кто-то старается не двигаться, но он слышит их. Он слышит их сердца, которые бьются в темпе, напоминающем сумасшедшую барабанную дробь перед казнью. И он знает, что сейчас он сам определяет, какой именно звук прозвучит следующим.              * * *       Чимин ещё около минуты не мог отморгаться, в попытках обработать только что выданную Хосоком информацию. Его? Изнасиловали? С учётом той высоченной скалы из протеина за спиной?       — Боюсь спросить каким образом и делать этого не буду, — наконец чуть осипшим голосом выдаёт Пак, отводя по-прежнему шокированный взгляд от друга. Кажется, будто пусанский танцор даже не дышал, боясь нарушить, казалось, истончённое спокойствие Хосока. — Ты хоть... Как после этого? — мужчина вновь перевёл глаза, на этот раз аккуратно помещая пальцы поверх смертельно холодной оголённой ладони. И именно той, что держит на себе, до недавнего времени, клеймо. Теперь... Ответ на вопрос, что это теперь можно было бы отыскать бумажкой в новогоднем бокале с шампанским, но, если шампанское уже в бокале — бумажка сожжена.       Разум пусанского танцора болезненно стонет, стоит ему обратить внимание на жёлто-красные очертания синяков на руках.       — Всё в порядке, — мягко кивнул Чон, крепче сжимая руку друга. — Ты приехал, я чувствую себя намного лучше, — на лице вновь появляется мягкая слабая улыбка.       — Боги, а что у тебя с губами! — Чимин только сейчас обратил внимание на то, что они все ужасно потрескавшиеся, а на уголках видимые повреждения. Танцор взял лицо друга, пристально вглядываясь.       — А-а, это... Это всё тогда же было. Насильники мне интересные попались, — ресторатор горько усмехается, но его улыбку стирает с лица урчащий живот.       — Ага-а, как обычно не ешь, сволочь, — Пак щурится, после чего отпускает чужую голову и открывает телефон, заходит в приложение для доставки еды. — Теперь я твоя домохозяйка, Чон Хосок.       * * *       Ненависть — жадная, налитая густой кровью эмоция, роящаяся словно гнездо шершней. Стоит получить в руки ножницы, кажется, мозг плавится, слух и зрение притупляется. Ину таким образом будто дали приказ "фас", при этом отдавая все возможности в его собственные руки. Глаза расширяются, а стеклянный взгляд теперь прикован к Чонгуку. Ему плевать, что говорит Намджун — Мин не слышит. Он не то, что не хочет слышать, он физически не может слышать — перед ним сейчас только Чон Чонгук — однофамилец его господина, являющийся полной его противоположностью. Поганый бес, едва заслуживающий не то, что дышать, а образовываться сперматозоидом в яйцах его отца.       Один взгляд на Ину сейчас вызвал бы ужас у любого. Некогда совсем домашний, мягкий, прилежный телохранитель, сейчас несгибаемой скалой возвышался над каждым в этой комнате, даже над Намджуном. Власть, так не вовремя оказавшаяся в руках чьего-то подчинённого стала опьяняюще сладка, словно подпорченный персик. Это его месть. За собственное тело, за неприкосновенность Хосока, за покой Намджуна и за жизнь Джихён — того милейшего и ни с чём неповинного создания, тепло тела которой могло когда-то на веки кануть в лету.       Паралич, сковывающий мышцы первые пару секунд, испаряется, стоит только Чонгуку сорваться с места, тем самым срабатывая красной тряпкой для быка. Остриё ножниц с силой врезается в живот, прорезая твёрдую ткань и мягкую плоть. Мышцы расходятся, нарушается кровоток, и ярко-алая жидкость сочится наружу. Ину несгибаемой рукой вынимает инструмент и вонзает снова. По лицу прилетали слабеющие удары вновь разбитых кулаков.       — Тому, чья кровь здесь будет пролита, прямая дорога в преисподнюю, — хрипло доносится со стороны Мина, пока Чонгук отшатывается назад, хватаясь за повреждённый живот. Кажется, будто Мин это вовсе и не своим голосом — точно сам Дьявол. И не тот, что сейчас ведёт милые диалоги с Сокджином, а само воплощение ужаса.       — Господин Ким, думаю, Вы взрослый человек и не станете делать глупостей, — журналист проводит руками по поверхности стола медленно поднимается со стула, стараясь сохранять самообладание. — Зачем Вам кровь на руках? И неужели Вам сдался этот "Хоуп"? — изо рта вырывается нервный смешок. — Вы не знаете, чем он занимается, не знаете даже его настоящего имени, — взгляд порывается в сторону сорвавшегося с места Чонгука, а затем он слышит звук, который не спутать ни с чем и уши отходят назад, а в глазах, мельтешащих от телохранителя бывшей жертвы на Гука и обратно, вырисовывается тот же безграничный ужас.       Когда в животе Гука оказываются ножницы с характерным влажным звуком, Намджун чувствует, как в том же месте у него начинает приятно саднить, будто всю ту боль он пропускает через себя. В комнате на мгновение становится слишком тихо, только глухое сипение дыхания Чона, приглушенный стон, тягучий, как горячая патока, и шелест ткани, когда он судорожно хватается за холодные металлические ручки, пытаясь удержать их, как если бы мог вытащить чужую жестокость из своего тела. Но боль уже поселилась в нем, разлилась обжигающей лавой, обугливая нервы.       Намджун смотрит на него с полуулыбкой, краем сознания замечая, как в нем разливается ощущение чужого страдания, как он впитывает его в себя, как вены наливаются чем-то едва ли не теплее крови. Он не испытывает отвращения, нет, только глубокое удовлетворение, пусть и горькое, с привкусом железа на языке. Он видит, как Сокджин напрягается, словно весь этот момент заключен в плотную оболочку ожидания, как воздух в комнате становится плотным и вязким, обволакивает, давит.              Намджун не спешит. Он сбрасывает пальто, не заботясь о том, что оно упадет прямо в мутную лужу на полу, смешавшись с грязью и пылью, — по крайней мере, не с кровью. Пока не с кровью.              — Думаешь, будешь первым? — Намджун сильнее сжимает в руке нож, и сталь холодит ладонь, впивается в кожу, будит мышцы. Он обходит стол медленно, словно тень, несущая неизбежное, тень, от которой нельзя спрятаться, как нельзя избежать раската грома после вспышки молнии.       Ким замер, голова чуть опущена, ресницы дрожат, когда он пытается сфокусировать взгляд, пронзенный болью. Но он не умоляет. Не плачет. Намджун почти уважает его за это. Почти.              — Какая мне разница до его имени?              Он не делает ошибок. Ошибки — это привилегия тех, кто может позволить себе раскаяние. Намджун подходит ближе, склоняется, и его дыхание касается влажного от пота лба Джина. В глазах парня пляшут огоньки, перемешанные с тенями, но он не смотрит вверх, не ищет спасения. Правильно. Его нет.       Намджун подносит нож к горлу Сокджина, холодный металл едва касается кожи, но этот намек сильнее, чем любой удар. Тихий щелчок, когда лезвие проходит по сухой поверхности кожи, оставляя белесую полоску, еще не рану, но уже предупреждение.              — Мне достаточно знать, что он не один из вас.              Он вонзает нож в чужую ладонь, быстро, резко, без предупреждения. Кровь проступает мгновенно, как чернила на бумаге, расплывается, заполняя мельчайшие трещины деревянной поверхности стола. Крик журналиста рвется из его горла, и в этот момент весь мир сжимается в одной точке — его боль, его страх, его надежды, которыми он когда-то жил, теперь растекаются по поверхности дерева, бесполезные, ненужные.       Намджун держит его запястье, крепко, впиваясь пальцами в жилы, удерживая его взгляд. В этот миг он видит все. Ким, каким бы он ни был, всего лишь человек. Он боится. Его глаза, блестящие, наполненные болью, пытаются удержаться на грани между отчаянием и борьбой, но Намджун видит дальше, глубже — там, где скрывается ребенок, который всегда боялся боли.              У них всегда было то, чего Намджун лишился давно. В нем не было ребенка, который боялся боли. В нем было что-то, что эту боль стремилось причинять и получать, как реакцию. Как топливо, которое туманит разум, табак, застилающий рациональные мысли и дарящий легкую эйфорию. Он потерял это давным-давно. В нем не было страха боли. Он не просто причинял ее — он жил ею, как живут воздухом, как пьют воду в знойный день. Боль была его стихией, его личной верой, его последним убежищем, куда никто не мог заглянуть.              — Неужели ты думал, что тебе сойдет все с рук? — голос Намджуна ровный, холодный, но в нем есть что-то живое, что-то, что мужчина чувствует сильнее, чем лезвие ножа в своей плоти.       Намджун сжимает его шею, чувствуя, как под его пальцами двигается кожа, как рвется дыхание, как он борется с собственной неминуемостью. Одним резким ударом он наносит первый удар, ломая линию чужих губ, затем второй, чувствуя, как под его кулаками разрушается тело, рассыпаясь, словно фарфор. Ким пытается закричать, но его голос звучит глухо, приглушенно, потому что его рот уже наполняется кровью. Пусть. Пусть захлебнется, если такова его судьба. Единственный, кто мог бы сейчас протянуть руку помощи, сидит напротив, с ножницами в животе, и ждет, кто поможет ему первым.       Но никто не поможет. Никто.       И Намджун улыбается, зная это лучше всех, ведь в такие моменты даже Господ закрывает глаза.       — Вспомни, все то, что делал с ним. — Ким сжимает его подбородок и наносит еще удар, заставляя его обмякнуть на стуле. После этого он поворачивается к Мину, выравнивается и поправляет рубашку, рукава которой испачкались в свиной крови. — У него такие сладкие щеки.       Мин же в свою очередь непреклонно стоит над калачиком свернувшимся Чонгуком, пытающимся восстановить дыхание — хотя бы такое, что позволяло бы действовать, подняться, сражаться — показать, что он не так слаб, как уже второй раз отразился в разуме высокомерного телохранителя. Ину же дышал тяжело — от полного наполнения груди, до полного её опустошения, будто стараясь насквозь пропитать себя этим пьянящим запахом — страхом, страданием, кровью, вместо которой должна была бы литься гниль, но, видно, все люди действительно физически одинаковы. Какая жалось, ведь в ином случае зрелище могло бы быть куда интереснее. Сейчас же Мин с размаху врезается носком лакированного ботинка в лицо, заставляя Чона перевернуться на спину, а затем плотно наступает подошвой на свежие ранения, начиная с долей особого извращённого наслаждения ёрзать ногой, тем самым выдавливая из Чонгука первые вскрики, раздающиеся в унисон с намного более громкими справа. Останавливает акт упоения, лишь угасший под звуки ударов крик, а затем спокойный голос Намджуна. Щёки?       Упав на стул, Сокджин морщится, обкусывает губы, внутренние стороны щёк, стараясь поднять свободную дрожащую руку и ухватиться за освободившуюся рукоять ножа и выдернуть чёртов инструмент из руки, сбежать. Чонгук кричал, а это значило лишь то, что если в этой комнате и была хоть капля надежды на спасение, то ныне её нет. Нет ничего, кроме боли.       — Ты так в этом уверен!? Он спонсировал добрую половину наших действий!       Звон отчаянного голоса, обезображенного слезами, отчаянным пыхтением, в попытке отодвинуть боль в сторону. Налившиеся кровью глаза, азартный взгляд, почти сумасшедший, заломленные брови — идеальная картина ненависти ко всему сущему, что сейчас мстит за всю ту рвоту, что была вылита. Руки не двигаются, все силы направлены на попытку собрать мысли в кучу и вылепить из них хоть немного связную речь.       — Хосок за каждым твоим действием следил и как преданная собачка приносил косточку с новостями! — голосовые связки будто расслаивались с каждым сказанным словом. — Твой блядский Ангелок — вот причина твоих страданий! Чон Хосок! Твоя первая статья! — из поганой груди стали вырываться гнусные смешки. Намджун молчал, а Сокджин и не собирался прикусывать язык. — Охуенно, да? Твоё прошлое сжирает тебя! Грехи просто так не сходят с твоих прекрасных плечиков! — на лице вырисовывается отвратительная улыбка. — Ты ослеп от собственной безнаказанности, блядота! И теперь платишь за это.       Сокджину не было известно о шрамах Намджуна, тем более о том, каким символом они ему служат. Мин так же не знал об этом, но замечал за Намджуном такую повадку, как "выправка" плеча, будто что-то его там упорно мучило. И как же хорошо Сокджин попал, как чётко. Но значат ли его слова сейчас хоть что-то? Не пустой ли это звук, не бред ли сумасшедшего, пытающегося ухватиться за тонущие куски гнилой древесины разрушенной девятым валом лодочки?       Намджун не обращает внимания на последние крики Сокджина. Его слова о спонсорстве звучат как истошные попытки вдохнуть воздух, когда легкие уже наполняются ледяной водой. Он слышит, как голос срывается, как в нем проскальзывает безнадежность, но это не будоражит его. Все это – обычные инстинкты, уродливые и примитивные, которые вспыхивают в людях, когда их загоняют в угол.       Он щурит глаза в улыбке, кусает губу, ощущая языком вкус металлический, солоноватый, как будто в воздухе кружил самый настоящий вальс страха и боли – два спутника, неразрывно связанных друг с другом. В этом клубке эмоций он всегда чувствовал себя хозяином, дирижером чужих страданий. Но теперь… Имя, брошенное в гнетущей тишине, заставляет его замереть. Он не моргает, напряженно вглядываясь в Сокджина, но его взгляд становится пустым, отрешенным. Брови едва заметно сходятся, а затем расслабляются, как будто пытаются стереть то, что уже проросло корнями в сознании. Хосок. Первая статья. Перчатки. В голове детали начинают складываться в единый узор, болезненно четкий, раздражающе логичный. И самое мерзкое – он соответствует словам жертвы.       Но Хосок не мог. Не мог быть таким. Хосок исчез. Сгинул. Его будто смыло волной в безликую пустоту, а его семья растворилась в далеком Кванджу, стерев прошлое, будто это был всего лишь сон, призрак из детства, несостоявшаяся ошибка мироздания.       Чон Хосок больше не существовал.       Острая боль врезается в плечо, заставляя его зубы скрипнуть, а мышцы – стать каменными, неподъемными, отказывающимися повиноваться. Он едва ведет им назад, пытаясь прочувствовать, насколько глубока рана, но этот холодный, пронзающий зябкостью укол в спине не сравнится с тем, что разливается внутри него. Он хочет возразить. Захлебнуться в злых словах. Но ради чего? Он так долго не хотел предавать доверие Хоупа. Но все это время Хоуп пользовался им. Использовал его. Намджун чувствует, как пересыхает в горле, а в ушах отдается пронзительный звон. Он не верит Сокджину, но на чем он основывает свою веру в Хоупа? В Хосока.       Если это правда, если спасение Джи-Джи – его собственного ребенка – было лишь частью тщательного плана, то кем был он сам? Он, Намджун, не был спасенным. Он был пешкой, разменной монетой в чужой игре. Он был мишенью.       Его пальцы медленно сжимаются в кулак, но улыбка все еще играет на губах. Пусть внутри все взрывается, пусть разум барахтается в догадках, пусть прошлое тянет его вниз, но снаружи он спокоен. Усмешка дергает уголки губ, и он запрокидывает голову, глядя в потолок. Кем бы Хосок ни был, он дарил ему то, в чем Намджун нуждался. И это не должно измениться. Это знание только укрепляет его контроль.              — Ты думаешь, это тебя спасет? — его голос звучит ровно, спокойно, но в нем чувствуется что-то угрожающее. — Ты правда думал, что личность Хосока мне неизвестна? Скажи, ты действительно поверил, что Хоуп присоединился к вам с чистым желанием уничтожить меня?       Он наклоняется к Сокджину, опираясь о подлокотники стула, нависая над ним, словно тень. Глаза его изучают мужчину, но он уже знает – никакой ответ не устроит его. Он никогда не покажет слабость. Тем более перед тем, кто вскоре перестанет существовать.       Пальцы скользят в карман брюк, нащупывая гладкую, холодную поверхность. Чистый, сверкающий гвоздь блестит в тусклом свете. Он медленно достает его, позволяя Сокджину рассмотреть свою судьбу, затем берет со стола молоток. Перевешивает его в руке, как проверяя вес.              — Посмотри внимательно, — шепчет он, прежде чем резко заводит гвоздь над его ладонью и наносит первый удар.       Второй.       Металл впивается в плоть, пронзая ее, и Сокджин издает хриплый, рваный звук, полный боли.       Разум Намджуна взрывается образами. Хосок. Перчатки. Тот крик, который разрывал тишину ночи, когда его держали такие же, как Сокджин. И внезапно воспоминания вспыхивают ложью. Ложными видениями, в которых он сам, Намджун, стоит среди этих подонков, смотрит сверху вниз на беспомощную фигуру.       Какое правосудие он вершит, если сам был ими? Если сам был таким же?       Челюсти сжимаются, дыхание сбивается, но рука поднимается снова. Гвоздь уходит по самую шляпку, и Намджун медленно выдыхает. Он бросает молоток, и тот с глухим стуком падает на пол. Затем достает нож из ладони Сокджина. Он оборачивается, переводя взгляд на Мина, который все это время оставался в стороне, и Чонгук, не встающего с пола. Намджун подходит ближе, приседает перед ним, чуть наклоняя его голову, заставляя смотреть на страдания Сокджина.              — Скажи, ты любишь Гука? — Ким разворачивается, обращаясь к мужчине с проколотой рукой, и подходит к Мину, смотря на Чонугка сверху вниз. Затем присаживается на корточки и направляет его лицо в сторону мужчины на стуле. — Одного из вас я отпущу. Но второй лишится…       Ким облизывает нижнюю губу и проводит кончиком ножа по щеке мужчины на полу.              * * *       Переместившись с дивана в гостиной сначала в гардеробную, чтобы вытащить оттуда домашнюю одежду на ближайшее время, а затем на стулья на кухне, Чимин, дабы друг не терялся в своих мыслях, а ведь очень грозился, стал рассказывать, что у него произошло за последние месяцы. В их последнюю встречу Пак рассказал не так уж много, по больше части они вспоминали прошедшие деньки, ведь на тот момент они не виделись два года, а сейчас можно позволить разгуляться на темы насущные, особенно эмоционально повествуя какие нынче дети наглые, которых тренирует сам Чим.       У самого Пака не было так уж много друзей в родном Пусане, тем более таких близких, как Хосок. Удивительно, но за десять лет танцору так и не удалось связать себя столь же крепкими узами ни с кем, кроме институтского друга, да даже обзавестись постоянным партнёром. Были двухлетние отношения, но те постепенно угасли, да и партнёру предложили более выгодное место. Чимин ни в коем случае никогда не горевал — наоборот, вспоминал с теплотой, но после того мужчины в его жизни остались только близкий коллега и малоадекватные родители, из-за которых Чимину рано или поздно, в процессе ожидания доставки, пришлось вытащить из телефона SIM-карту, лишь бы экран лишний раз не загорался из-за очередного возмущённого звонка. Каждый раз одна и та же шарманка — "почему поставили другого преподавателя", "а как долго Вы будете отсутствовать" и так далее.       Чимин прекрасно видел в каком состоянии находится Хоуп, но решил лишний раз не напрягать его, ведь вспоминать подробности произошедшего может быть болезненно, даже физически. Да и Пак ему не мать — захочет, сам расскажет. А он рано или поздно захочет.       Услышав звонок в домофон, пусанский танцор тут же побежал забирать долгожданные мешки со свежими продуктами, а затем так же быстро прибежал обратно, начиная облюбовывать всё пространство, отведённое на готовку.       — И зачем тебе так много всего, если ты всё равно не готовишь?       — Чтобы ты спросил, — с мимолётной улыбкой язвит ресторатор. — Списанный инструмент из ресторанов.       Хосок притих. Если бы он хоть на секунду задумался, он бы обязательно окунулся в пережитый кошмар и ни слёз, ни всхлипов, ни холодящей тряски в теле было бы не избежать. Хоуп не хотел, чтобы друг за него волновался. По крайней мере хотя бы не сейчас, когда он только отходит от, пусть и ложных, но новостей о смерти, отдавая всего себя в эмоциональные рассказы про работу, милых и не очень детишек, запечатлённые на камеру в отпусках пейзажи, новые знакомства. В подобные этому моменты Хосок полностью терялся в своём друге — в его искренних и разнообразных эмоциях, в его потрясающей харизме, как, в целом, и внешности. Чимин прекрасным танцором, прекрасным другом, прекрасным человеком и прекрасным поваром. И всё это он умел сочетать в себе одновременно.       * * *       «Что ты несёшь... Закрой свой рот...»       Может мгновением ранее Мин и фокусировал своё внимание на Чонгуке, но сейчас, слыша голос, слова зависали в воздухе, оседали на коже, вызывали отвратительное удушье. Стеклянные глаза были направлены в сторону Сокджина — человека, у которого был слишком длинный язык. Может, он так же сладок, как и щёки?       Теперь Намджуну всё известно. Мысль о том, что в чужом разуме всё встало на свои места, отягощалось знанием недавних действий Хоупа, что даже нельзя было отнести с неверным или правильным, она заставляла тошнотворные мурашки скатываться по телу вниз и взбираться наверх, снова и снова пуская это по кругу. Будь Ину другим человеком — духота, в которой даже воздух приобретал кроваво-красный оттенок, эритроциты не высыхали, а выделялись в воздух, телохранитель не выжил бы. Но он тот, кто он есть, и он этим наслаждается. Всецело отдаётся в мгновения, когда он может выместить абсолютно все остатки эмоций, вылить их в момент звериной жестокости.       Остатки обиды за инцидент многолетней давности, когда его спина была удостоена огромного шрама, каждая крупица срывающихся в пропасть души желания бросить всё к чёртовой матери, ткнуть Хосока носом в его же ошибки, осыпать тысячами самых отвратительных, но самых искренних комплиментов тех, что пытались изображать из себя непонятно что на десятках и сотнях светских вечеров. Не смотря на скрытые, но истинные мотивы нынешнего поведения Ину, сам он никогда не стал бы обращать внимание на эту муть на дне стакана, ведь тёплые чувства, которыми он был преисполнен к собственному хозяину были намного выше и многочисленнее едва заметных крошек где-то под скатертью на широком обеденном столе их совместной с Хоупом жизни.       А как Намджун? Какова его реакция? Мин видит, как тяжелеет его фигура — может это лишь игры разума, но не сложно догадаться как он чувствует себя после сказанных Кимом слов, Джун явно не будет порхать от счастья.       Всё усугубляется, когда Мин, не уделяя должного внимания многострадальческому Чонгуку видит гвоздь. Странно, он не должен был вызвать прояснения разума, ведь гвозди — дело прошлых лет, но это будто метафоричное напоминание о том, что Намджун может и изменился, но призраки прошлого никуда не пропали. Они и не исчезали, они всегда шлейфом тянулись следом, цеплялись за полы штанин. Тишина впервые воцарилась здесь — почти мёртвая, предвкушающая тишь, давящая на мозг. И шёпот. Внимательно. Мин смотрит очень внимательно. Первый удар — по телу проходит импульс. Когда-то он делал тоже самое? Второй удар — кровь вскипает, словно лава в жерле. Тогда был другой человек.       Может прошлое и не покидало нынешнее, но это так же значило, что к настоящему оно не имеет никакого отношения — старается выбраться, жалобно стонет, лишь бы не кануть в небытие.       Глаза наполнялись сознанием. Ворох прошедших лет выпотрошен — криков и крови обоих хватило. Но это не значило, что ныне процветающая паучьими лилиями в душе ненависть отошла на второй план. Телохранитель не убирал ноги с живота, вторую переставил на одно запястье. Правосудие будет вершиться не божественным судом, а колючими хлыстами высших из низших.       — Что... — истошные крики прервались. — Да дела мне нет до этого ублюдка!       Сокджин болезненно стонал от собственной раны, не отводя глаз от скользящего по щеке "коллеги" ножа. Обзор был прекрасным.       Чонгук же в свою очередь уже, кажется, и не в сознании был вовсе — сначала глаза плавали, зрачки закатывались назад, пытаясь увидеть причину своих страданий — иссохший от застоялого презрения мозг. Лезвие на щеке — взгляд прикован к нему. Нервные окончания уже отказывались воспринимать наличие дыр над тазом, но прекрасно ощущали покушение на ранее травмированное лицо.       Ответ Джина почему-то самому Намджуну показался слишком очевидным. Этот журналист слишком любил себя и своё личико, которое старался засунуть на каждый номер своего издательства, либо же не упускал возможности похвалить собственную работу в своей же статье. Чёртов Ким Сокджин всегда был проблемой для всего общества, и даже большей, чем сам Намджун, который, если разобраться, всего лишь дал людям новые рабочие места.              — И после этого ты правда думаешь, что Хосоку не всегда было плевать на вас? Коалиция позора. — Ким протягивает нож Мину, затем выпрямляется, поднимая Чонгука за волосы, заставляя того встать на колени. Он обхватывает его лицо ладонями, чуть наклоняет голову вбок, точно изучает черты, а затем поворачивает её к телохранителю. — Мы должны забрать у него то, на что он посягнул.       В висках стучит, отбивая ровный, настойчивый ритм. Намджун не сразу понимает, что это его собственное сердце колотится так громко, будто пытается вырваться наружу. Горло сжимает судорогой, и он непроизвольно сглатывает, ощущая, как внутри поднимается едкая горечь. Желудок скручивает в узел, словно отравленный испорченным алкоголем, но отрезвление не приносит облегчения — наоборот, всё внутри будто выворачивает наизнанку. Запах крови и пота в воздухе перемешивается с лёгкой терпкостью дорогого одеколона Чонгука, и этот контраст внезапно кажется Намджуну невыносимым.       Ким не понимал до конца, что делает. Затмившая разум эйфория уже давно отступила, оставив после себя болезненное похмелье из чужих слов, что обрушились на него ледяным водопадом. Он чувствует, как это ощущение окутывает его — будто он стоит на льду, а под ногами уже появляются первые предательские трещины. Слова насчёт Хоупа... Он не знает, что сказать теперь. Он чувствует взгляд Мина — острый, выжидающий, просчитывающий каждый его шаг. Эта пауза затягивается, становится вязкой, и в какой-то момент ему кажется, что время останавливается. Он знал, что Мин понимает. Мин видел больше, чем кто-либо. Он знал, что Хоуп не просто оказался за этим столом — он был там по своей воле. Он играл в ту же игру, что и все они, но только его ставки всегда были выше. Какова вероятность, что Мин и Хосок не поступят так же, когда придёт их время? Когда в его ладонях будет зиять рыжий гвоздь или же… Намджун снова ведёт плечом назад, чувствуя тупую, пульсирующую боль. Он не понимает, кому верить. В его голове спорят два голоса: один звучит ровно, отточено, холодно — голос Ким Сокджина, чьё влияние не так-то просто игнорировать. Другой же напоминает шёпот — тихий, тёплый, почти утешающий. Голос Хосока.       Сколько он успел рассказать? Знал ли Хосок о той тайне, что Намджун так быстро доверил ему? Если знал, то почему тогда они решили избавиться от соратника, не доведя дело до конца? Грудь сдавливает неприятное чувство — не злость, не ярость, а что-то глубже, болезненнее. Предчувствие? Разочарование? Или, быть может, страх? Он поднимает взгляд на Мина и уже знает ответ на любой свой вопрос. Несмотря на непроницаемость мужчины, в данный момент Ким мог прочитать его — не глазами, нет, но той особой интуицией, которая редко его подводила. Может, всему виной гнетущая атмосфера, может, сам Намджун просто дорисовывал то, чего на самом деле не было.       — Я не знаю. — Он фыркает, резко отводя взгляд. Эта фраза вырывается рефлекторно, почти раздражённо, как если бы он пытался отмахнуться от надоевшей мухи. Он чувствует этот немой вопрос в воздухе: «Что ты будешь делать теперь с Хоупом?» Или, может, его сознание само подкидывает варианты. Как бы то ни было, он действительно не знает. Хоуп дарил спокойствие, но всё это время он же и рушил его жизнь, методично распуская её по нитям. Он подарил тепло, но вместе с тем забрал филиал, который был жизненно важен для его компании.       Стать международной строительной корпорацией — дело всей его жизни, а человек, в котором он находил божественные образы, с лёгкостью лишал его этого, улыбаясь так, будто и не делал вовсе. Намджун закрывает глаза на секунду, будто пытаясь отгородиться от всего, что сейчас происходит, но даже в темноте под веками вспыхивают образы. Лицо Хосока, освещённое мягким светом лампы в кабинете. Едва заметная улыбка, тёплая, почти нежная. Глаза, в которых всегда было что-то неуловимое — доверие, правда? Или же это было всего лишь его желание видеть в них то, чего там не было?       Когда он открывает глаза, всё вокруг кажется резче, контрастнее. Холод проникает под кожу, впивается в позвоночник, заставляет напрячься. В комнате пахнет пылью, металлом и чем-то ещё, трудноуловимым, что цепляется за края сознания и не даёт расслабиться. Намджун вздыхает и чуть ослабляет хватку, но руки всё ещё сжимают лицо Чонгука, будто пытаясь удержать нечто важное, прежде чем оно ускользнёт. Он знает, что за этим утром       * * *       — Вообще, я уверен, что ты уже устал от собственной ресторанной еды, — лепетал Пак, порхая по просторной кухне. — А она у тебя там не идеально-корейская. Ты и в танцах постоянно что-то выкидываешь, из-за чего мы, между прочим, пару раз позорились, — руки Чимина удивительно виртуозно управлялись с кастрюлями, ножами, что так чудесно нарезали овощи — хорошо заточены. — Так и тут решил смешать корейскую еду с западной. А когда последний раз ел мамкину еду, а? Небось день рождения с ней отмечал, — Чимин почти бесцеремонно облизывает пальцы, но Хосок ни в коем случае не возникает — наоборот это напоминает ему о временах, когда они ночью, мешая всем скрежетом посуды решались устраивать перекусы. По правилам общежития нельзя было оставлять посторонних после одиннадцати часов вечера, но Чимину удалось завоевать доверие немолодого охранника парой подарков. — Ладно, в общем-то за наш с тобой тридцатник можно было уже убиться от одинаковой еды, но... Ты чего? — пусанский танцор внезапно остановился, видя, как изменился в лице Хосок.       — Я, честно говоря, праздновал не с семьёй...       «А ведь я так и не позвонил папе... Как он там сейчас? Но не могу же я позвонить ему, когда сам ещё хриплю...» — предательство со стороны разума, подкинувшего масла в огонь, который Хоуп так старательно пытался затушить. Огонь нескончаемой и неописуемой, необоснованной печали, который можно было бы сравнить с бушующим океаном, но то, как нервно дёргалось это чувство в душе, стоило Хосоку хоть на мгновение отвлечься от друга, то, как оно жадно сжирало кислород из едва наполняющихся лёгких было характерно как раз для скорого пожара.       — С Мином наедине? Вы же вроде всегда к твоим родителям ездите, — Чимин хлопал наивными глазами, медленно откладывая деревянную ложку и не глядя сбавляя жар индукционной плиты.       — Нет же, Чим, не с семьёй я праздновал, я же говорю, — ведя головой в сторону Чон улыбается, хотя сразу после уголки губ вновь уплывают вниз. Хотя насколько Намджуна и Джихён можно расценивать не как семью, когда даже сны говорили обратное?       Стало отвратно. Не от ситуации, не от Намджуна, Чимина, Мина или кого-то ещё. Стало отвратно от себя самого. Вены словно стали наполняться не кровью, а тёмно-зелёной, даже желтоватой вязкой жидкостью. Так много людей рядом, так много кто готов в любой момент позаботиться о Хосоке, защитить, стать почти живим щитом — как физически, так и психологически, в любой момент будучи готовыми предоставить плечо, а кто такой Хосок..? Чем он смог услужить своим родителям, друзьям? Чимин так часто помогал ему — с жильём с работой, с учёбой, семья всегда поддерживала, а Мин вообще ценой собственной жизни был готов защитить чужие как здоровье, так и жизнь. А что сделал Хосок?       — То есть я тут пытаюсь чем тебя развлечь, — Пак забавно расставляет руки в боки. — А у самого есть что-то поинтереснее? Как долго отмалчиваться планировал, а?       Хоуп тихо хихикает, хотя подбородок уже дёргается, а на глаза выступают слёзы.       Ранее царившая в квартире атмосфера умиротворения, дружеского воссоединения, маленького счастья, теплящегося в двух родственных душах, испаряется вместе с тем, как пропадает улыбка на лице Чимина, когда тот подходит ближе.       Ответ один — он не был ценен. Всю свою жизнь Хоуп лишь пользовался тем, что ему предоставляли другие. И когда в его жизни появился человек, что готов не то, что предоставить всё вышеперечисленное, а весь мир к ногам положить, Чон так безбожно с ним обходится, почти буквально стирая его жизнь в порошок. И честно платит по счетам собственным душевным спокойствием, здоровьем, в некоторой степени даже бизнесом — даже он достался Чону от другого человека.       * * *       — Улыбку, — будто заканчивает мысль Мин вслед за словами своего союзника в этом сладчайшем преступлении. Все нынешние действия кажутся до боли правильными, будто что-то или кто-то свыше управлял ими обоими.       — Э-э-эй! Вы... Вы что собрались делать!? — судорожно хрипит Сокджин, когда телохранитель встаёт на одно колено перед Чонгуком. Ткань классических брюк жадно впитала в себя кровь, что размазанными следами осела на поверхности пола.       Но прежде чем действовать, Ину поднял взгляд на Намджуна. И это, пожалуй, первый раз, когда всё не было очевидно на человеческом лице. Казалось бы — момент откровения, такого беспощадного и явного, а на лице Кима нельзя выделить ни одной чёткой эмоции. И раздаются раздражённые слова единственного приятного здесь голоса. Ину опускает взгляд к полу следом, но уже через доли секунды глаза вновь устремляются к Чону.       Для начала большой палец протискивается между сжатых губ и почти осторожно оттягивает уголок в сторону. Дыхание на ладони учащается, усиливается. Кончик ножа скользит внутрь ротовой полости, лезвие развёрнуто ко внутренней стороне щеки, чуть резче, чем под прямым углом. И когда взгляд похолодел настолько, что можно было почувствовать этот холод кожей, метал словно масло рассекает плоть.       Глаза расширяются настолько, что, казалось, вылезут из орбит, а истошный крик, что звучал до тех пор, пока в горло не начала обильно вливаться кровь, заставляя почти захлебнуться. Ину особо трепетно провёл вдоль скулы, после чуть спускаясь, дойдя до желвака. Лоскут плоти чуть отошёл. Затем Мин ненадолго убирает нож — хватается за нижнюю губу, получше прицеливаясь, как бы так "по-красивше" отрезать. Здесь, устремив лезвие к уголку, он режет быстро, чуть разрывая мышечную ткань со звуком, будто то был обычный лён или хлопок. Удивительно, как столь ненасытное до боли и ужаса человеческое тело порой может быть похоже на невинную природу.       Сокджин смотрит на это в немом крике. Будто чувствуя на собственном теле эту боль, на языке поселился отчётливый вкус крови, а челюсть свело.       Кровь, стекающая по белоснежным зубам прямо в глотку. Пораженный взгляд человека напротив. Ярость в глазах вершителя судеб. Каждая деталь, отражающаяся от стен и попадающая в любые органы чувств Намджуна вызывала о него желание продолжать. Ни в коем случае не останавливаться. Он крепче сжимает чужое лицо в руках, не давая ни малейшего шанса на движение, кусает собственную губу и впивается кончиками пальцев в его кожу. Хочет самому повести – толкнуть Чонгука на нож, но так это закончилось бы слишком быстро. Хотелось и уйти, чтобы успокоить свои чувства и мысли, но тогда это пришлось бы закончить. Он снова на перепутье, однако сейчас он точно знает, что остановиться не сможет, пока эти двое не получат по заслугам. За то, что они хотели сделать с ним. За то, что опорочили ангела, его личного ангела, к которому он питал странные чувств, но светлые.       Он чувствует кончиками пальцев теплую кровь, которая стекает по его лицу, видит, как она бурлит у мужчины в глотке и от того на лице расплывается, тепля улыбка, которая не сходит, пока Мин не заканчивает с одной щекой. Ким со жгучим интересом забирает кусок плоти из чужих рук и поднимает перед собой, разглядывая его, как произведение искусство в Лувре.              — Тебе это не понадобится. Тебе вообще мало что пригодится из того, что ты сейчас имеешь.       Ким хмыкает и подносит ее к своему носу. Принюхивается, будто способен обнаружить что-то кроме железного запаха, и улыбается мягко, отправляя его в карман брюк. С ним он разберется потом. Он поворачивает к Мину другую сторону, выводя ее на свет для лучшего обзора.              — Я бы мог просить ваших извинений, но так мне становится куда легче. — Ким уверен, что говорит скорее сам с собой. Гук вряд ли уже присутствовал здесь, Джин был все еще поражен тем, что делают с его коллегой, а Мин слишком занят тем, чтобы красиво вырезать нежную часть лица Гука. Все это длилось так долго, но на деле уже через пару минут Ким чувствует, как чужая голова тяжелеет в руках, а Мин разрывает последние ткани, соединяющие щеки и лицо мужчины без сознания. Он отпускает его так же легко, как и держал, а затем с легким восторгом в глазах забирает из рук Мина кусочек плоти.              — Это сделал ты, Сокджин. — Ким медленно подходит к мужчине, что сидел приколоченный гвоздем, и демонстрирует ему часть тела главы охранной фирмы. — Когда в следующий раз вздумаешь пойти против меня, я буду отрезать твои части тела. Но до этого еще нужно дожить.       Он укладывает обе щеки на стол недалеко от мужчины и кивает Мину. Они молча выходят на улицу, и через десять секунд небольшая группа людей в масках сменяет их в том помещении. Мину он отдает лишь молчаливый кивок. Они выходят на улицу, оставляя комнату в безмолвии, полном хрипов, сдавленного дыхания, не проговорённых слов. За спиной остаётся что-то большее, чем просто еще одно разбитое тело, большее, чем кровавые пятна на полу и скомканные в кулаках страх и боль. Это ощущение неотвратимости, приближающейся с той же хищной тягучестью, с какой солнце поднимается над горизонтом.              — Щеки привезите мне, — успевает сказать он пробегающему мужчине, и они останавливаются с Мином в переулке. Выдохнув, Ким достает из кармана пиджака пачку сигарет. Укладывает одну меж губ и поджигает, делая первую затяжку.       День встречает их прохладой, но воздух кажется тяжелым, густым после запаха крови, въевшегося в ноздри, оседающего на языке тягучим привкусом металла. Намджун на секунду прикрывает глаза, вдыхая глубже, впуская в себя свежесть улицы, но даже она не вытесняет призрачное эхо недавних криков. Солнце только начинает медленно ползти по небу, но для него этот день давно начался – в тот момент, когда всё перевернулось с ног на голову, когда кто-то решил, что он достаточно слаб, чтобы его можно было сломать.       Щелчок зажигалки кажется оглушительным в этом тихом переулке, и Намджун замирает, позволяя моменту впиться в его сознание, отпечататься в нем, стать ещё одним звеном в длинной цепи неизбежности. Сокджин не лгал. Хоуп правда работал с ними, и Мин это знает, он точно присутствовал на их собраниях. Вторая. Хоуп больше не лжет. Он солгал во многом, и лгал бы дальше, но и сам он, как и Намджун, проиграл своим чувствам, которые даже не показали свое лицо. Третья. Он говорил о том, кем он является. Или являлся. Он помнит его слова про знание имени. Помнит, как он загадочно улыбнулся. Хоуп лгал. Но он всеми силами не хотел обманывать его – к такому выводу приходит мужчина, наконец опустив голову.       Намджун опускает взгляд на свои руки. В складках костюмного пиджака запеклась чужая жизнь, цепляясь за ткань, как предсмертная мольба. Подушечки пальцев помнят тепло плоти, ту упругую, почти детскую мягкость, которая теперь безвозвратно утрачена. Чонгук был красивым. Когда-то. До сегодняшнего утра. Теперь от него осталась лишь эта тишина, эта пустота, заполняющая улицу между домами. Ладонь скользит по левому плечу, чуть сжимает его, словно проверяя реальность происходящего. Всё это случилось. Всё это было. Он медленно поворачивается к Мину, который всё это время молчал, или Ким сам не слышал, что он говорил.       — Чья была идея подорвать машину на стройке? — голос Намджуна звучит ровно, но внутри него всё ещё бушует шторм. * * *       — Хоби...       Чимин видит, как на глаза ресторатора выбираются слёзы, хотя подёргивающиеся мышцы всё ещё стараются делать вид, будто никакой влаги, пеленой встающем перед взором нет вовсе. Но стоит Паку отложить приборы и подойти ближе, как Хосок сразу тянется к нему, в желании утопнуть в самых тёплых объятиях, которые он мог бы получить — что сейчас, что в целом. Нет человека, которому было бы проще и приятнее открыть душу, чем друг, ещё и настолько близкий.       Хоуп говорил много, даже слишком много — словно в бреду рассказывал о том, насколько он отвратителен, какую масштабную глупость он совершил в одной лишь ненависти, как ужасно он поступил с человеком, который любит его сильнее, чем сам Хоуп мог себе представить. Десять минут самобичевания на одну тему, с огромным количеством повторения одной и той же фразы: «Я так виноват перед ним.» Затем слова сместились в сторону семьи — как Хосоку стыдно за то, что он не звонил никому из них, несмотря на то, что отец находится в больнице, как ему больно от того, что он семье предпочёл расчёты для самый низших целей и мимолётное счастье и наконец, как Хосоку противно от самого себя. Насколько он ничтожен по своей сути, насколько он должен быть противен каждому, кто когда-либо его встречал — так же, как и ему сейчас противно от собственного опороченного тела.       Чимин это слушал и ему было искренне больно. Пусанский танцор всегда считал Хосока человеком очень и очень сильным — взять хотя бы то, что он оставался учтив и сообразителен, когда стоял перед комиссией, что пыталась отчислить его за опрометчивую выходку. Чон всегда поддерживал и понимающе относился к Чимину, даже когда тот был слишком импульсивен, агрессивен, даже когда по глупости посылал его, блокировал и говорил, что жалеет о том, что познакомился с ним. Хосок всегда приезжал к нему, когда Чимин, казалось, разорвал все контакты и всегда спокойно спрашивал о произошедшем, в то время как улыбка растапливала душу, заставляя снова и снова признаваться в причинах блокировок.       А как Хосок пёкся о своих родителях? Каждый божий день звонил им вечером вне зависимости от состояния или ситуации — находил укромное местечко, приводил себя в трезвость, либо же смывал слёзы, лишь бы родители не волновались, а через время рассказывал о произошедшем в нежелании им лгать или скрывать что бы то ни было. Хосок всегда оставался солнечным лучом, что освещал дорогу и разум в самые тёмные времена. Поэтому и слышать такие ужасные слова, которые сам Хоуп говорил в свою же сторону было почти невыносимо, но Пак прекрасно понимал, что ему нужно избавиться от всего ужаса, что он крестом нёс на себе, поэтому пока что оставалось крепко прижимать дрожащее тело ближе, поглаживая по белоснежному затылку.       * * *       Стоило ожидать вопросов, но только после того, как они закончат акт почти опошленного кровавого наслаждения. Мин ожидал, что Чонгук потеряет сознание, но не ожидал, что продержится так долго — тело осталось бессознательным только к концу второй щеки. Получилось довольно живописно — лицо, окровавленное настолько, будто человеческие зубы и не белые вовсе, а ярко красные. Всё это особенно прекрасно стекало по нижней челюсти, сдабривая чёрную кожу куртки и не белоснежную более футболку — бордовую, почти коричневую, словно подгнившие листья, выглядывающие в паутине проталин на картине солнечного лесного пейзажа. Будет интересно узнать, как тот будет разговаривать с подобного рода повреждениями.       Руки частично до локтей были пропитаны кровью. Пока Мин шёл следом за Джуном, его морил ужасный интерес — какова кровь Чонгука на вкус? И не сдержав любопытства, Ину слизал высохшую плёнку чужой внутривенной жидкости, примешивая к кусочкам слюну, смакуя. Слишком приторен металл. Мин морщится.       «Не вкусно.»       Наконец — свежий воздух. Первый глоток был пьянящим, второй уже отрезвляющим. Третий — отрезал всё, что только что произошло. Ину встрепенулся от утреннего холода, ведь он совсем позабыл про пальто оставленное в подполье, а возвращаться было как-то неудобно.       Телохранитель мог бы спросить для чего Намджуну щёки, которые они только что отрезали, но решил воздержаться — вполне вероятно, что Мин пожалеет, если будет слишком любопытен, как и в случае с кровью Чонгука.       Необычно было ощущать себя, когда Мин оказался за спиной Намджуна — это было абсолютно иное чувство, нежели, когда мужчина стоял за спиной своего работодателя. Может это и очевидно, но Намджун не ощущался как человек, которого необходимо защищать, он не ощущался как человек, для которого в ответственный момент нужно будет стать живым щитом, будто прими он пулю — она расплавится в нём и сама выйдет из организма. В подобной ситуации Ину был просто как трость, на которую можно будет опереться в ответственный момент, но сделать всё самостоятельно. С Хоупом всё было совершенно иначе — его манерность — показатель фарфоровой хрупкости, которую нужно было защищать во что бы то ни стало.       Сизый дым пощипывал ноздри.       — Ким Тэхёна. Оба раза, — без задержек отвечает Ину, переводя взгляд с едва голубого неба на асфальт. — Все идеи всегда поступали от других людей. Господин Хоуп их мог только выслушать и при необходимости проспонсировать, — на выдохе объясняет телохранитель, приподнимая ладони и стараясь отряхнуть их от крови.       Переулок — прекрасное, к тому же тихое место. Мин остановился по правую руку от Намджуна, вновь глубоко вздыхая, будто стараясь окончательно избавиться от осадка после столь необыкновенных событий. Телохранитель стал замечать, что Киму тяжело — взять хотя бы плечо.       — Я считаю нужным рассказать Вам всё, что господин Хоуп скрывал от Вас. С самого начала, — Мин встаёт прямо перед Намджуном. — На самой первой вашей встрече я искренне думал, что господин Хоуп буквально сбежит, либо же у него случится сердечный приступ. Я никогда ранее не слышал о Вас из его уст, только лишь на семейных застольях и в редких диалогах с господином Хваном Гонджо, и то тема быстро уходила — сам... Хосок не хотел её поддерживать. И изначально его мотивы похоронить Ваш успех были искренними — я никогда не испытывал такой нечеловеческой ненависти к кому-то, — в словах Мин чуть затерялся, сначала запнулся на имени, а затем и вовсе взялся перенимать чувства своего господина на себя. — Но стоило Вам появиться с дочерью — господин Хоуп стал сомневаться. И с каждым своим движением сомневался всё больше. И я уверен, что всего этого ужаса с компанией не произошло бы, если бы не появился Ваш племянник — Ким Тэян, — имя Мин произнёс иначе, чем остальной рассказ — с долей яда. — Господин Хоуп пытался удержать Ваш филиал в Японии — на стадии разработки плана он исключил его после того как узнал, что филиал для Вас важен. В его попытках спасти Вашу компанию после того как Сокджин и Чонгук прошлись по партнёрам не было корысти — он делал это, по большей части, не особо осознанно, но положил на это огромное состояние, — слова о гарантированных проблемах с личным хоуповским бизнесом остались несказанными. — Это всё, что я мог Вам рассказать.       Телохранитель глубоко поклонился перед Намджуном. Он не хотел бы, чтобы его слова звучали как оправдание или попытка "восстановить мнение о Хосоке", тем более Мин не хотел бы, чтобы его слова приняли за ложь, но не он в ответе за мысли Намджуна. Ину попытался лишь внести ясность в разум гендиректора, чтобы тот не надумал себе чего лишнего, ещё глубже закапываясь в пепел.       Слова Мина звучат не медленно и не быстро – он излагает свои мысли ровно в том темпе, который необходим сейчас им обоим. Они падают в тишину улицы, как тяжелые капли дождя, разбиваясь о её холодный, пропитанный запоздалыми отголосками боли воздух. Однако он всё равно не может избавиться от липкого чувства лжи, от ощущения попытки вернуть их отношения на тот этап, который был до того, как они спустились в этот подвал. Но что в этом плохого? Больше ему ничего не угрожает, компания сбавила свою скорость падения, и скоро вновь начнёт восставать из пепла, как было и раньше. Единственное отличие – сейчас около него крутился тот, кто запустил этот механизм, и был нетронут им. Будет ли он отплачивать ему за содеянное? Будет говорить, что знает его секрет? Что будет тогда? Всё это так же бессмысленно, как и понятие гендера в современном мире. Его пальцы слегка подрагивают, но он скрывает это за движением – небрежно стряхивает пепел с сигареты, наблюдая, как он оседает серым прахом на мёртвом бетоне под его ногами. В этом жесте есть что-то угрожающе спокойное, будто бы этот вечер не более чем повторяющаяся сцена в бесконечном театре их существования.       Воспоминания той ночи всё ещё осколками лежали в сердце мужчины. Он помнит, как наступал на его руку, помнит, с каким удовольствием брал в руки молоток и наносил удары по рыжей шляпке гвоздя, чтобы навсегда покончить с тем, кого он ненавидел. Глухие удары всё ещё отдаются эхом в его ушах, смешиваясь с хрипами, сдавленным дыханием, с короткими вздохами, которые уже не умоляли, а просто свидетельствовали – конец. Намджун помнит каждую секунду этого момента, каждый выдох, каждый всплеск боли, отразившийся в глазах жертвы.       Но причину ненависти он уже не вспомнит. Скорее всего, его улыбка в то время светилась слишком ярко, но даже так не могла перекрыть ужас его собственных страданий. Он отбрасывает пепел в сторону, наблюдая, как он тонко тлеет на асфальте, оставляя после себя лишь серую горсть – точно так же, как от него самого осталась лишь оболочка, лишённая истинных эмоций.       Намджун ведёт плечом назад уже в который раз за двадцать минут и ловит себя на мысли, что сейчас шрамы болели не одной общей картиной, а каждый по отдельности вонзали коготки боли в его тело, напоминая о себе, заставляя жалеть о любых содеянных делах ради собственного эго. Они горели, пульсировали, словно напоминая о прошлых ранах, которые он сам себе наносил, стараясь убедить, что всё происходящее – это правильно. Но так ли это?       — В тот день я назвал его Иисусом. Я так ненавидел праведность отца, что хотел осквернить святой образ всеми силами, — он зажимает сигарету пальцами и сбрасывает пепел куда-то в сторону. Внутри бушевало много чувств, которые старались перекричать друг друга, заявить о себе больше прав, но все они соревновались ещё и с мыслями мужчины, которые не собирались молчать. Он сглатывает накопившуюся слюну, чувствуя острую тягу к падению, и впивается ногтями в своё плечо, выдыхая. — Тебя тогда очень не хватало ему.       Ким хмыкает, поджимая губы. Он молчит, позволяя этим ощущениям заполнить пустоту внутри него. Ведь иногда легче просто наблюдать за тлением сигареты, чем разбирать по кускам собственную совесть.       Донын спала с Джихен в момент возвращения Намджуна, потому никто не задавал вопросов о кровавых рукавах его рубашки. В темноте дома не осталось свидетелей, кроме него самого. Запах металла, въевшийся в ткань, был едва уловим, но всё же не давал покоя. Он пересёк гостиную, бесшумно, как призрак, словно надеясь не потревожить сон тех, кто всё ещё жил в иллюзии привычного мира.       Он проходит в ванную, стягивает с себя всю одежду и становится перед зеркалом. Лампочка в углу моргнула, бросая короткую тень на его лицо, будто оно распадалось на части. Намджун наклоняется ближе, пристально разглядывая себя, будто пытаясь найти среди отражения что-то большее, чем просто следы случившегося. Проводит пальцами по костяшкам, сухая кровь потрескивает, сопротивляясь прикосновению. Вода в раковине стекает алыми разводами, медленно смывая остатки чего-то неизбежного. И не ясно, что он пытается сделать – избавиться от крови Чонгука, или стереть воспоминания о Хосоке. Той ночи, того взгляда. Лет назад он уже «убил» его в своём сознании, оставив в прошлом, но призрак старых ошибок был настойчив. Он вспоминает те глаза, наполненные чем-то, что не поддавалось ни логике, ни здравому смыслу. Взгляд, который не обвинял. Взгляд, который сжимал горло сильнее, чем любые слова.       Намджун выдыхает, тяжело, почти со свистом. Можно ли считать, что Хосок его полюбил? Или это лишь очередная иллюзия, которую так легко разрушить? Запутанные чувства накрывают его с головой, размывая границы истины. Почему он снова размышляет о чужих чувствах, а не о своих? Что же он на самом деле чувствует? В этом был весь ужас – он не знал.       Или не хотел знать.       Чертов Чон Хосок не просто так появился в его жизни, не просто так Бог снова свел их пути. Но как долго они будут идти по этой дороге вдвоём? Сколько ещё испытаний им предстоит выдержать, прежде чем один из них оступится? Вопросы тянутся цепочкой, сплетаются во что-то вязкое, липкое, оставляя следы на его сознании.       Намджун проводит мокрыми руками по лицу, ощущая прохладу воды, стекающей вниз. Господь Бог не давал ему никаких ответов, которые были так необходимы заплутавшей душе. Всё, что у него было – это несмываемые следы прошлого и будущее, полное неизвестности. Юнги был занят его заказами, а грузить его ещё и этим было бы эгоистично. Донын... Донын всё ещё злилась. Намджун чувствовал это даже в её молчании. Он не мог сделать её счастливой, не мог подарить ей то, что она заслуживала, и это разъедало изнутри. Но вместо объяснений он просто дарит ей букет лилий, не зная, кого пытается успокоить больше – её или себя. Ведь ещё утром, прежде чем отдать ей цветы, он заказывает букет альстромерий. В каждый ресторан. А ещё – самый роскошный. Его он просит отвезти Мина. Но не спрашивает адреса. Пусть это будет напоминанием, жестом, который ничего не требует в ответ. Пусть это будет чем-то большим, чем он сам понимает.       А через два дня наступает тот самый желанный день. Намджун забирает в гостиной уже готовый чемодан, подготовленный Чжихуном, и подходит к выходу. В воздухе висит напряжение – тяжёлое, давящее. Он чувствует его в каждом вдохе, в каждой детали этого дома. В этой семье.              — Ты надолго? — Донын выходит с дочерью на руках, но не подходит. Она просто стоит в дверном проёме, словно граница между ним и его жизнью. Граница, которую он сам воздвиг. Хотя... является ли он всё ещё её мужем?              — Максимум два дня. Ты знаешь, что сейчас у меня творится в филиалах, я не могу пустить всё на самотёк, — Ким выдыхает и подходит ближе, но не к ней – к дочери. Он поправляет её волосы, заглядывает в детские глаза, наполненные чем-то наивным, чистым, недосягаемым для него. Он целует её в щёку, а потом смеётся, когда она упрямо сжимает губы. — А по приезде получишь подарок, если будешь хорошо себя вести. Слушайся маму.              — Хорошо…              — Не сиди допоздна, — Донын говорит это негромко, но он чувствует, как будто хочет она сказать нечто важное, но не решается. Она поправляет лацкан его пальто, задерживает руку на его щеке. Тёплые пальцы, лёгкое прикосновение – в них было всё, чего он больше не чувствовал. Он отводит взгляд, слишком хорошо понимая, что не сможет выдержать её взгляда.       Она вздыхает.              — Возвращайся скорее.       И после этого она уходит. И он – тоже.