Deep

      Ким не понимает, почему выбирает его. Почему снова поворачивает руль в сторону, где ждет тот, кто растаптывал его сердце, кто отравил его жизнь ненавистью и обманом, кто довёл его до грани, с которой он едва сумел выбраться. Почему он едет не туда, где тепло, не туда, где его ждет привычная стабильность, не к той, кто годами принимала его без условий и сомнений? Намджун теряет контроль над собственными решениями, словно его тело движется отдельно от сознания, ведомое неясной, болезненной потребностью.              Он перестал видеть рациональность в своих поступках. Перестал верить в себя. Чувство собственного могущества, которое он когда-то лелеял, рассыпалось на куски, как разбитое стекло, слишком мелкие, чтобы собрать обратно. Теперь он был просто человеком, ведомым мраком, без возможности отыскать выход.              Машина мягко останавливается у обочины, а он сидит, глядя на темнеющее за окном небо. Ветер лениво треплет ветви деревьев, тени извиваются под уличными фонарями, и переулок впереди кажется чужим, опасным, как пасть зверя, готового поглотить его целиком. Он не двигается, не выходит сразу, а лишь медленно барабанит пальцами по рулю. Глухо, ровно, будто отмеряя удары собственного сердца.              Потом он все же открывает дверь. Холодный воздух обрушивается на него, пробирая сквозь дорогую ткань пальто, разрезая кожу, но он не вздрагивает. Оставляет букет на капоте машины, словно нечто чуждое, ненужное, лишнее. Закуривает, выпуская дым в ночь, наблюдая, как он растворяется в темноте. Сигарета между пальцами дрожит, и он сжимает её крепче.              Он не должен быть здесь. Не должен тратить на него ни минуты своего времени. Должен развернуться, уйти, вернуться туда, где его ждут. Но он не двигается, остаётся стоять, слушая, как где-то вдалеке гудит проезжающая машина, как воет ветер, задевая мусорный бак, как собственное дыхание разрывает тишину.              Что-то внутри него ноет. Тянет к этому переулку, как магнитом, как проклятием, как неизбежностью. Он всё еще не знает, что ищет — искупление или новую боль.              * * *              Краски почти безмятежного утра перед глазами сгущаются, когда Мин слышит слова Намджуна. Не то чтобы он не верил до этого во все рассказы Сокджина, Чонгука, самого Хоупа, но слышать подтверждение о своих деяниях из уст самого деятеля — стало чем-то необъяснимо тяжёлым, будто до этого была хотя бы мнимая надежда, что всё это лишь сон или больные выдумки, но сейчас всему этому есть реальное подтверждение. Ину едва заметно вздыхает.              В автомобиле Хоупа всегда хранились влажные салфетки, которыми Мин любезно воспользовался, дабы лишний раз не пачкать чужой автомобиль.              Уже будучи дома, мужчина скомкал испорченную рубашку, положив её в заранее подготовленный рюкзак для поездки в Пхаджу. Ему всё же удастся посетить город, вот только стоит ли покидать пределы Сеула после того как Намджун узнал истинную личность его господина? Не стоит ли лучше держаться около ресторатора, что сейчас был особенно уязвим перед тем, в кого влюблён и явно не откажется от встречи, не видя в том никаких подвохов?              Телохранителя морила мысль о том, что стоит рассказать о произошедшем. Хотя бы упомянуть, что Намджуну ныне известно имя, что теперь Хосоку стоит быть хотя бы на толику осторожнее, что ему стоит держаться поодаль от Кима хотя бы пару недель, чтобы всё успокоилось и тогда они смогут спокойно поговорить? Но с другой стороны, тогда придётся рассказать, что произошло с обидчиками, а Хоупу это может встать комом в горле — ресторатор натура не мстительная, даже наоборот — с тех пор, как он пошёл на поводу эмоций, он вообще старался сторониться любой мести, за исключением, разумеется, дела прошедших лет, но понять это можно — тогда он был другим человеком.              «Как бы там ни было, нужно хорошенько взвесить все "за" и "против". Намджун вряд ли с дуру ломанётся мстить господину Хоупу. К тому же ему неизвестно где он.»              * * *              После слезливого откровения, Хосок был одарен перекуром, накормлен, а потом Пак взялся его облюбовывать — они улеглись на кровать с ноутбуком на ногах и, включив на фон глупый ситком, пусанский танцор стал напоминать другу тысяча и одну причину, почему он его любит:              — Причина первая. Ты — самый верный человек, что был у меня в жизни. Я водил дружбу со многими, да ты и сам знаешь, что я человек общительный, так же у меня было не мало отношений и ты — первый и последний человек, о котором я буду вспоминать только хорошее. В каждом было какое-то говнецо — этот плакса, этот Казанова, этот деньги занимает и никогда не возвращает. А стоит мне хоть пол минуты подумать о том, какие плохие черты могли бы быть в тебе — у меня начнёт гудеть голова, потому что в тебе их нет, Хоби. Причина вторая — ты очень заботливый. Стоило мне один раз заикнуться на втором курсе о том, что институтские стулья слишком жёсткие, так ты до конца четвёртого вечно таскал надувные подушки. А как ты подарил мне кроссовки, помнишь? Я даже ни слова тебе не говорил про них, просто один раз вздохнул, посмотрев в экран телефона, так ты на следующий мой день рождения даришь мне их. А ведь я тогда думал, что ты спал! Ещё так удобно устроился у меня на плече в автобусе.              Дальше Чимин вспоминал десятки положительных черт характера и личности Хосока, в довесок рассказывая ту или иную ситуацию, в которой Пак мог бы заметить определённую особенность. И даже если это было что-то крохотное, как особенно тихие пошмыгивания носом при насморке, ведь Чимин до недавнего времени, (до тех пор, как начал работать с детьми), был мизофоником (нетерпимость к определённого рода звукам) и Хосок прекрасно об этом знал. На всё это Чон мог лишь зарыться носом в рёбра Пака, при этом охомутав руками довольно тонкую талию, и тихо посмеиваться, когда в разговоре мелькал пусанский акцент, что выходец из Кванджу всегда считал забавным.              Все следующие два дня прошли в тепле и комфорте — не смотря на высокие потолки, что убивали собой почти любой уют, что был свойственен всем местам жительства, где был Хоуп до тех пор, пока не купил эту квартиру, Чимин смог заполнить собой каждый уголок — звонкий искренний смех, сладкий запах парфюмов, которые Чимин купил, когда они выходили прогуляться, чтобы Хосок не чах дома, после чего особенно аппетитный аромат еды, танцевальные мелодии, когда Пак хвастался новыми разученными связками, а затем ругань, ведь Хоупу сейчас лучше дать своему телу отдохнуть. Благодаря особенно качественным мазям, добротному сну и вкусной еде синяки на руках, конечно, почти сошли на нет, но космическая гематома на груди по-прежнему задевала взгляд каждый раз, стоило Чону надеть футболку с широким горлом, либо появиться в халате.              В процессе веселья, телефон Хоупа стал особенно часто вибрировать, а после и вовсе раздался звонок в дверь. На пороге стоял почти выздоровевший Мин с огромным букетом, состоящим преимущественно из альстромерий.              — О Боже, Мин, ты собрался Хосоку предложение руки и сердца делать? — с тем же пресловутым пусанским акцентом выпалил Чимин, стоя рядом с другом.              — Это просил передать господин... — не успел Ину договорить, как его перебили.              — По какому поводу? — с лёгким напряжением в голосе спросил ресторатор. Но то напряжение было скорее от крайней степени недоумения.              — Просто просил передать. И проверьте рабочие чаты, — телохранитель кивнул в сторону прохода за их спинами, подозревая, что телефон остался там.              Хоуп взял в руки увесистый букет и удалился назад.              — Сон, блять, Мин Ину, ты как посмел с ним допустить такое? — точно зашипел Чимин, как только друг отошёл, явно намекая на недавние события, последствия которых всё ещё были на теле ресторатора.              — Я тоже рад видеть Вас, господин Пак, — и снова его перебивают.              — Я что тебе говорил!? Меня зовут Чимин. Чи-мин, — протянул пусанский танцор, легонько шлёпая высоченного в его глазах мужчину по груди.              Тем временем Хосок, всё ещё хмурый, подошёл к оставленному в спальне телефону. Разблокировал, открыл мессенджер и тут же брови поползли наверх — каждый администратор каждого ресторана отправил фотографии букетов и записки в ней: «Для г-на Хоупа.» Осознание происходящего разлилось по телу божественным нектаром, словно вода, коей одарили пустынного путника, и, кинув телефон обратно на кровать, Чон буквально побежал обратно в прихожую, прыгая Чимину на спину, скрещивая ноги на чужом животе и повизгивая от... счастья?              И если Пак просто подхватил друга под колени, с недоуменной улыбкой спрашивая, что произошло, Мин смотрел на это с долей грусти, после и вовсе молча закрывая дверь и оставаясь за пределами квартиры, что теперь станет явно на несколько тонов счастливее.              В голове телохранителя всплыл вчерашний диалог. Даже не события, а крик Сокджина и после откровение в переулке. Сейчас было бы самое время рассказать обо всём своему господину, но видеть то, как он счастлив, как он с, казалось, самой счастливой и самой солнечной на свете улыбкой прыгает на спину своему близкому другу, уже готовясь рассказывать о, вероятно, величайшем счастье, Мину совсем не хотелось с колючим треском и оглушающим звоном лишать Хоупа подобных эмоций, что сейчас были ему крайне нужны — как доза инсулина диабетику. Расскажет потом.              Потом не случится. Вечером следующего дня Хосок уедет в короткий отпуск с Кимом за город, где, если тому будет необходимо, Намджун сможет лишить Хосока дыхания. Букеты, разосланные по ресторанам, взывали к надежде на лучшее, хотя отпускать ресторатора не хотелось от слова совсем. Страшно.              Весь день Хосок собирал вещи, выбирая, что ему лучше взять с собой, ведь это ответственный шаг — совместный день и две ночи. Надо показать себя с наилучшей стороны. Приятный мандраж сопровождал Хоупа, пока он советовался с другом и складывал любимые футболки и брюки в спортивную сумку. Туда же поместились гель для душа, шампунь, на всякий случай три пары трусов плюс та, что сунул Чимин, зубная щётка, паста, пять пар перчаток, три из которых без пальцев.              — А он не знает про твой шрам? — поинтересовался Пак, наблюдая за тем, как Хосок копался в ящике, доверху забитом перчатками.              — Нет, — не отвлекаясь отвечал мужчина.              — Почему?              Действительно, почему?              — Потому что он тот, кто оставил мне этот шрам, и я не хочу, чтобы он об этом знал.              Тишина съела около минуты, пока Чимин словно тугодум переваривал информацию.              — Что блядь!?              — А что? — лицо нахмурилось, будто Чон слишком погружён в процесс поиска той заклятой пары перчаток, которые не доставал уже около четырёх лет.              — Чон Хосок, я понимаю, что ты ёбнутый, но не настолько же! — Чимин яро возмущался, подходя к другу и отрывая его от ящика.              — Чим, всё очень сложно. Я как приеду — расскажу всё намного подробнее. Сейчас я... — Хоуп положил руки другу на локти, стараясь немного успокоить. — Сам не до конца понимаю, что я чувствую по отношению к нему, поэтому...              — Хоби, ты мне теперь как прикажешь тебя отправлять с этим мудилой?              — Чим, он изменился. Очень сильно изменился. Хотя бы потому, что у него появилась дочка, которую он любит. Я же про это рассказывал вчера, в самом деле.              — Ладно, ты взрослый мальчик, а я мама, которая будет ждать своего "ебёнка" дома.              Вечером Чимин упаковал Хосока в три слоя одежды — белая майка, чёрная водолазка и куртка. На ноги гольфы почти по колено и широкие чёрные джинсы, а в конце клетчатый шарф из собственного гардероба пусанского танцора, шапка и берцы, которые сам Пак и подарил. Это могло бы смотреться смешно, если бы у Чимина не был глаз намётан на стилизацию образов, поэтому, не смотря на глупость комбинации элементов одежды, из-под ловких лапок Пака Хосок вышел внешне прекрасным.              — С Богом, Надежда, — вручая сумку с вещами, Чим крепко обнял друга, наконец отправляя на встречу с его "Дьяволом".              Необычайно холодный воздух заставил поморщиться и задержать дыхание на долю секунды, прежде чем позволить себе вкусить морозный аромат. Синоптики обещали завтра тёплую погоду, но этот поразительный контраст заставлял лишний раз побурчать себе под нос про то, как кусается холод, властвующий во влажном воздухе, тем более неприятно это ощущалось на коже, что последние четыре дня не вылезала из тёплых домов — сначала Намджуна, а затем и собственного.              Намджун рассматривает свою руку под фонарем, глядя, как тусклый свет очерчивает каждую линию ладони, заполняя трещины и неровности мягким, искусственным сиянием. Пальцы чуть дрожат, но он не уверен, от холода ли это или от мыслей, которые роем копошатся в голове. Свет слишком слабый, чтобы согреть, но достаточно яркий, чтобы напомнить о том, что крови на руках больше нет. Он чист. Во всяком случае, внешне. А внутри? Сколько осталось до нового удара? Лет, месяцев, дней? Или всего лишь часов?              Хоуп лгал. Намджун ненавидит ложь. Еще больше он ненавидит терять контроль. А именно это сейчас и происходит. Он чувствует, как выскальзывает из рук привычная стабильность, как рушится выстроенная за годы твердыня. Он не должен был назначать эту встречу. Не должен был предлагать ему быть рядом. Это было не в его стиле — рисковать, открываться, поддаваться эмоциям, особенно таким.              Он бросает сигарету в сторону и потирает переносицу. Зачем он вообще назначил это свидание? Зачем предложил ему быть рядом? Не для того ли, чтобы, когда придет время, сомкнуть пальцы на его шее за все содеянное? Или все-таки для того, чтобы снова почувствовать его рядом и, хоть на миг, забыть о жене, о семье, о собственной жизни, от которой он стал убегать?              Хоуп оказался катализатором. Если бы не он, появился бы кто-то другой. Позже, может быть, в другой форме, но неизбежно. Он просто пришел первым, вырвал его из иллюзии покоя, заставил посмотреть в лицо прошлому. И теперь он здесь, в этом ночном переулке, с пронзительным осознанием, что назад дороги уже нет.              Путь до машины Кима предстоял неблизкий — тот же самый перекрёсток, до которой пол часа пешком, но погода не позволила затратить больше пятнадцати минут очень быстрым шагом. И стоило Хоупу поднять голову, увидеть знакомую фигуру, как словно забыв про всё — про Чимина и Мина, про работу, про то, каков его статус, что он вообще за человек, Хосок пускается в бег и чуть подпрыгнув, падает Киму в объятия. В самые тёплые, самые желанные, ожидаемые, будто годами, объятия, которые только мог себе представить ресторатор. Мужчина стискивает руки на чужой шее, жмётся крепче. Душа тихонько ликовала.              Вдалеке мелькает одинокая фигура. Сначала просто пятно среди теней, затем силуэт, а потом — внезапное движение, почти бег. Намджун чувствует, как что-то внутри него сжимается. Что-то, что он не хочет признавать.              Теперь он не может уехать.              Он ждет, позволяя этому чувству прорасти, укорениться, впиться в грудь. И когда Хоуп врывается в его пространство, когда он, кажется, сам не зная зачем, прижимается к нему, Намджун не отстраняется. Он обнимает его в ответ, сильнее, чем нужно, вцепляясь, будто в спасательный круг, будто если разожмет руки, тот исчезнет. Запах его кожи, теплый, чуть пряный, заполняет легкие, а тепло чужого тела проникает сквозь одежду, растапливая лед, который сковал его изнутри.              Морозный воздух в носу сменился уже природнившимся тяжеловатым запахом парфюма, что таковым уже совсем и не казался — наоборот, он придавал лёгкости, действовал как обезболивающее и ощущался как чашка горячего чая с травами после тяжёлого дня.              Обнимать Хоупа было приятно. Но сегодня, сейчас, он впервые обнимает Чон Хосока. Не мужчину, не взрослого человека, а того самого мальчишку, которого травил в школе, которого высмеивал, загонял в угол. Того, чья улыбка когда-то раздражала, но теперь лечила. Он зарывает нос в изгиб его шеи, вдыхает, а потом, едва слышно, смеется.              — В следующий раз снесешь меня с ног.              — Обязательно снесу, — в ответ хихикает Хосок, почти нехотя отстраняясь от в миг ставшего самым тёплым очагом тела.              Его тревоги не уходят, но становятся тише, замирают на краю сознания, словно давая ему передышку. Он ставит Хоупа на асфальт, оглядывает его в тусклом свете, а потом берет с капота оставленный букет. Черно-красная упаковка шуршит в ночи, и он, протягивая цветы, забирает из его рук сумку.              — Они очень похожи на тебя.              Намджун не знает, что будет дальше. Не уверен, что хочет это знать. Но сейчас, в этот момент, он делает шаг навстречу, а не назад.              Мужчина укладывает ладонь на его талию и ведет его к двери автомобиля. Открывает, помогает усесться, едва ощутимо придерживая за локоть, прежде чем уложить вещи в багажник и занять место за рулем. Лаконичные движения, выверенная плавность в каждом жесте — будто все происходящее имело сценарий, которого он старательно придерживается.              Букет напомнил ресторатору о том, что реакции на разосланные по всем ресторанам цветы так и не были удостоены. Слова о похожести заставили Чона засмущаться, положив руку на грудь и едва заметно кланяясь вместе с отступом на шаг назад, дабы дать Джуну ход. Приятный жест — условная помощь с тем, чтобы сесть в автомобиль.              В некоторой степени из таких крохотных элементов и сочинялась романтика в самом прекрасном её виде, о которой пишут огромные многочисленные романы, о которой шепчутся на средних рядах в кинотеатрах, о которой рассказывают лишь самым близким под покровом ночи, в свете одной лишь настольной лампы перед сном по телефону. И Хосок был счастлив от того, что теперь, спустя столько лет жизни, он может сам насладиться своей собственной романтикой, которой пока не коснулась ничья чужая рука.              — Как твой день, Ангел мой? — Произнося эти простые слова, Намджун чувствует укол совести. Короткий, как вспышка фотоаппарата, но нестерпимо жгучий. Мимолетное отвращение к этим словам растворяется в тёплой улыбке, в расслабленной позе мужчины, который очень хотел не портить отпуск. Хотя бы потому, что самому был нужен отдых.              «Ангел...» Только сейчас Хосок заметил, как сильно ему нравится это прозвище. Казалось, если весь мир назовёт его так по очереди из всех семи миллиардов Хосок узнает именно Намджуна — то, с какой неподдельной нежностью это раздаётся из-под уст Кима, пускало под рёбра табун тех самых бабочек, о которых пишут своим подругам влюблённые девочки. И, чёрт возьми, если бы Чон сейчас не был бы так поглощён Намджуном, он бы обязательно написал Чимину, ничуть не боясь показаться той самой влюблённой девочкой-подростком, которая впервые подержалась за ручки с тем, в кого влюблена уже который год, ещё с тех пор как они впервые встретились в классе, при переходе в среднюю школу.              Около трети дороги Хосок болтал без умолку — рассказывал то, чем они занимались с Чимином, как он был поражён, получив букет из рук Мина, а затем узнать, что гендиректор разослал альстромерии по всем ресторанам. Сам Хоуп далеко не сразу запомнил название этих цветов, а Джун мало того, что запомнил в мимолётном диалоге, так ещё и сделал такое...              — Я честно думал, что я обоссусь, при чём не сам не знаю от чего, меня Чимин от улыбки ещё пол часа успокаивал, у меня скулы немели, — признался ресторатор, наконец откидывась на спинку автомобильного кресла.              Хоуп рассказывает про Чимина, про букеты, и это вызывает у Намджуна слабую, почти неуловимую улыбку, которую он тут же прячет за маской сосредоточенности. Голос мужчины, шелестящий, мягкий, тянется в пространстве, сливаясь с шумом проезжающих мимо машин. И именно этот звук, его ровное течение приносит Намджуну странное успокоение. Правая рука покидает коробку передач, опускается на бедро мужчины. Он сначала просто проводит по нему кончиками пальцев, затем потирает большим, после чуть сжимает.              Ему так давно не хватало прикосновений. Так давно он был один, окруженный стенами, людьми, обязанностями.              Так долго бежал.              Хотел достичь успеха, выстроить свою империю, создать семью. Быть примерным христианином, исполняющим заветы Господа. Но разве мог он стать им, если его грехи нельзя смыть ничем, кроме новой крови, которая закроет ту, что была до?              Остальные две трети дороги Чон спал. Прежде чем сомкнуть веки, ресторатор вновь смущённо улыбнулся, кладя руку в тонкой атласной перчатке поверх ладони, что легла на бедро. Ещё одна ниточка, плетущая полотно безграничной романтики, ещё один аккорд, выстраивающий за собой романс, ещё один мазок кисти на льняном холсте. На этот раз не плесень. При чём спал Хоуп так же спокойно, как в объятиях друга прошлой ночью — второй день так крепко и забвенно, не отвлекаясь на сновидения. То, о чём стоит мечтать — проводить каждый свой сон в компании того человека, которому ты всецело можешь довериться. И если Хосок мог себе такое позволить, мог ли Намджун?              Ким замечает, что Хосок уснул. Лицо его расслаблено, грудь равномерно поднимается и опускается, словно волны на спокойной глади воды. Намджун сбавляет скорость, чтобы не разбудить его ненароком. Так же он делал, когда Джихен засыпала. И когда Донын. Два из трех самых дорогих ему людей вытесняют друг друга, стремясь занять более высокое место в его иерархии. Они терпят поражение. А он лишь наблюдает, как высокомерное чудовище.              Дом встречает их безмолвной торжественностью. Гараж наполняется эхом заглушенного мотора. Намджун выдыхает, опускает руки на колени. Чувство трепета разливается внутри, пульсируя в висках.              — Мы приехали, — его голос звучит глухо в тишине. Он запускает пальцы в мягкие волосы Хоупа, проводит по ним, сжимает, будто проверяя на ощупь что-то давно забытое, нереальное. Он изменился.              Но улыбка всё та же.              Пальцы, скользящие по черепу и взъерошивающие волосы, заставляют выйти из дрёмы и расплыться в улыбке спустя пол минуты, когда в голову аккуратно заселяется мысль о реальности происходящего — они приехали в дом Намджуна, где никто и ничто не помешает им всецело наслаждаться друг другом, полностью отдаться друг в друга, не отлипать друг от друга хоть сутками напролёт. Никто этого не увидит, никто не осудит, никто и слова лишнего не скажет — место, где у стен нет глаз и ушей, где они могут посвятить себя друг другу.              Но встаёт вопрос — каковы границы? Насколько они близки? Что можно делать? Можно ли подойти и поцеловать просто потому что захотелось или нужно спрашивать разрешения? А может лучше вообще воздержаться от мимолётных порывов, оставляя друг между другом лишь расчёт, обдумывая каждый свой шаг и его логическую цепочку? Но тогда с учётом вышепоставленных вопросов: каков вообще смысл этого уединения? Не теряется ли он в таком случае в тех же самых расчётах?              Намджун выходит первым, давая ресторатору время проснуться. Открывает багажник, достаёт вещи. Воздух вокруг свежий, пахнет дождем и смолой, ночной лес шелестит в стороне, дыхание деревьев невидимо, но ощутимо. Намджун помогает Хоупу выбраться из машины, чувствует тепло его тела, мимолетный вес в его руках.              Хоуп выбирается из машины, подхватывая свою сумку из рук Намджуна и, закинув на спину через плечо, следует за ним внутрь дома.              Входная дверь открывается бесшумно. Пространство дома встречает их минималистичной сдержанностью. Высокие потолки, ровные линии, много стекла. Панорамные окна, словно прозрачные стены, делают природу частью интерьера. Здесь нет резкого контраста, всё словно соткано из единой ткани: светлые деревянные панели перетекают в глубокий графит, бетонные поверхности холодны на ощупь, но теплый свет, льющийся из скрытых светильников, делает их живыми. Воздух пахнет сухим деревом, легкими нотами специй, возможно, остатками утреннего кофе, которое позволил себе местный мажордом.              Лёгкие сперва заполняются до боли приятным запахом, в котором хочется остаться подольше, насытиться целиком и полностью, раствориться в нём, но это ещё успеется. Сейчас — дом, в котором Хоуп проведёт, наверное, самые свои счастливые дни за последние года, если не считать вчерашнего, проведённого с пусанским товарищем. Конечно, можно возмутиться, сказать, что дни с семьёй так же приятны, но то скорее вошло в некоторую привычку и кроме счастливой улыбки не вызывало более чувств, а тут Хосок будто получил что-то недосягаемое, то, к чему он стремился так долго, что успел уже отказаться от цели, проникнуться ею вновь и за считанные мгновения до отказа получить желаемое, тем самым испытывая насколько непередаваемые, счастливые чувства, которыми хотелось одарить весь мир и в миг закончились бы войны.              Намджун проходит дальше, прислушиваясь к тишине. Здесь всё создано по его вкусу. Просторные помещения, в которых дышится легко, не перегруженные лишним, но не пустые. Чувство уюта — не в предметах, а в самом воздухе, в том, как правильно сочетаются элементы. Открытая кухня с мраморной столешницей, встроенные шкафы, кажущиеся частью стен. Простая, но элегантная мебель.              — Ты голоден? — спрашивает он, заглядывая в лицо Хоупа. Голос звучит ровно, но внутри что-то дрожит. Вопрос звучит по-обыденному, но весит больше, чем кажется. Как будто это не о еде. Как будто он спрашивает нечто большее. Оставаться ли здесь? Оставаться ли с ним?              — Или спать пойдёшь?              Он поворачивается, смотрит на Хоупа. Тот стоит в проёме, смутно различимый на фоне темной ночи за окном.              Чужой, но до боли знакомый.              — Давай поступим так, — Хоуп ставит на пол сумку и наклоняется, в поисках тапок, которые взял с собой из дома. — Я сейчас выйду покурю, а ты пока думай, чем мы ужинать будем, — мужчина выныривает за пределы дома, останавливаясь на крыльце. В кармане покоилась пара новеньких упаковок, которые любезно предоставил Чимин — передачка от Мина пока Хоуп отходил проверить телефон, ведь все запасы сигарет, чаще всего, хранились в машине, а спускаться в паркинг вряд ли будет желание, что телохранитель, очевидно, предугадал.              Намджун ожидал чего угодно. Он был готов к тому, что мужчина подойдет ближе, легко коснется его запястья, небрежно перекинется шуткой, как тогда, при встрече. Может быть, наклонится, заглядывая в глаза с тем же дразнящим вызовом, словно проверяя, сломается ли его старый враг, сломается ли теперь. Но тот лишь развернулся и ушел. Тихо, без слов. Без привычной игры в ловкость ума, без двусмысленных реплик и взгляда, который оставлял ожог страсти. Намджун не мог решить, что ощущает больше — облегчение или разочарование.              Он посмотрел на его удаляющуюся спину, но не позвал. Пусть идет. Пусть оставит недосказанность такой, какая она есть, пусть оставит ее в этом воздухе, пахнущем свежестью хвои и каменной прохладой керамогранита. А может быть, в этом молчании было больше понимания, чем во всех возможных словах. Незримая нить связала их, легкая, почти неощутимая, но прочная.              «Может стоило подойти поцеловать его? Хотя зачем, ведь... Чёрт, почему так сложно, я совсем не привык к этому...» — ресторатор хмурился и почти шипел, пока запах в носу со смоляного сменялся табачным. Перекур — самое лучшее решение, которое мог предпринять Чон, дабы дать себе понять, как и что делать дальше в надежде, что Джун не выйдет.              Помимо всего прочего, дом выглядел шикарно — очень соответствует вкусу самого Хосока. И несмотря на то, что взору были отданы лишь экстерьер, прихожая и кусочек выглядывающего гардероба, Хоупу уже понравилось. Этот отпуск уже себя оправдал — хотя бы прекрасным пейзажем и восхитительным домом.              Намджун молча подошел к столешнице, на которой покоилось блюдо, готовое к запеканию. Он поставил его в духовку, запустив таймер на тридцать минут, и стянул с себя пальто, позволяя холоду пробраться под ткань рубашки. Вешая одежду в прихожей, он провел пальцами по воротнику, словно стряхивая невидимое напряжение. А затем, без лишних колебаний, направился на террасу.              Ночной воздух был влажным и прохладным, пропитанным запахом сосновой смолы и сырой земли. Лес жил своей жизнью — где-то вдалеке тоскливо ухнула сова, и сразу же воцарилась короткая пауза, прежде чем ночные сверчки возобновили свой стрекот. Глубже в чаще раздался мягкий хруст веток — возможно, олень осторожно пробирался между деревьями, а может, просто ветер играл с сухими листьями.              Услышав, как дверь открывается, сперва Хоуп хотел обернуться и даже дёрнулся, чтобы это сделать, но всё же не сделал этого. Намджун и так подойдёт. Но не покажется ли это ему слишком холодным жестом?              «Почему меня это слова так тревожит...»              Терраса была просторной, с массивными деревянными перилами. Каменные плиты под ногами все еще хранили дневное тепло, но ночь быстро брала свое, охлаждая воздух до едва ощутимой, но явной пронизывающей свежести. Над ними простиралось глубокое чернильное небо, и Намджун поймал себя на том, что уже забыл, как оно выглядит без городского света, без бликов реклам и блеклых отблесков фар. Здесь оно было живым, усыпанным звездами, от которых невозможно было отвести взгляд.              Ресторатор чувствует присутствие рядом, краем глаза видит его фигуру, но не отводит взгляда от чарующего леса. В этом снова проклёвывется особая романтика — смущённая, не до конца принятая, будто слегка волнующаяся, как шелест листьев в ночной тиши под спокойными потоками юго-западного ветра.              Он закурил, делая первую затяжку с неторопливым наслаждением. Тлеющий кончик сигареты вспыхнул алым, на миг освещая его пальцы, прежде чем угаснуть. Дым, густой и терпкий, растворился в холодном воздухе, смешиваясь с запахами леса. Он выпустил его в ночь, глядя в темноту, а затем, почти небрежно, произнес:              — Надеюсь, ты не думал, что мы приехали сюда, чтобы решать, что будем есть? Для этого у нас есть твои рестораны, Ангел.              Он усмехнулся, опершись локтями о перила, и посмотрел на мужчину, стоявшего рядом. В этой усмешке не было злобы, только усталость. Долгая, глубокая, укоренившаяся в самых потаенных частях его существа.              — Почему ты не боишься меня?              Вопрос прозвучал ровно, без вызова, без угрозы. Вопрос, заданный впервые за долгое время, без привычной бравады, без расчетливого холода в голосе. Он смотрел в темноту леса, но слова предназначались единственному человеку рядом.              — А зачем мне тебя бояться? — Хосок прижимается к Джуну, кладя свою голову ему на плечо. — Ты не хищник, а я не загнанное травоядное. И даже не наоборот, — спокойно отвечает мужчина. — Да и в целом... Я не вижу в тебе того, кого нужно бояться. Хотя бы лично мне. Ты влюблён в меня, мой Дьявол, зачем мне тебя бояться, — под конец Чон усмехается, после поднимает голову, но не уводит её далеко от чужого лица — оставляет, вблизи рассматривая безмятежное лицо Кима. Теперь уже не лес чарует — человек рядом.              «Ты такой красивый, Дьявол... Я так рад, что стал замечать это. Глаза такие спокойные... В детстве я боялся смотреть на тебя, но я так хорошо запомнил ту ужасную улыбку... Сейчас ты так не улыбаешься. Сейчас ты похож скорее на...» — пока взгляд плавал по таким мягким, но сексуальным чертам, Чон терялся в мыслях, уже даже не зная — думает он или говорит вслух.              Намджун терзался не только в сомнениях по поводу подлинности собственных ощущений, но и в праве на чужие. Ветер приносил запах влажной древесины и ночного воздуха, свежего и пронзительного, в котором застревали остатки табачного дыма. Пламя сигареты в его пальцах то вспыхивало ярче, то угасало, будто отражая его мысли, перемешанные, слишком запутанные, чтобы найти правильное решение.              Хоуп, напротив, казался невозмутимым. Он волновался, это было заметно по едва уловимому напряжению в плечах, но даже так его будто не тревожило собственное положение. Он один на один с тем, кто когда-то опустил его с небес на землю. Кто пробил гвоздем его ладонь с таким наслаждением, которое все еще не мог испытать сам. И даже несмотря на это, он все равно ластился ближе, будто самый послушный щенок, которого подобрали с обочины дождливой ночью, завернув в старый плед.              — Решаешь мои чувства? — Он хмыкает, сжимая сигарету в пальцах. Кончик слабо тлеет в темноте, а пепел осыпается на землю и тут же уносится порывом ветра, растворяясь во тьме.              Хосок лежал на его плече, дарил тепло, которое было одновременно утешительным и тревожным. Его дыхание, тихое и ровное, пробиралось сквозь тонкую ткань рубашки, оставляя после себя неясное ощущение жара. Но вместе с тем старые шрамы изнывали от того, кто был их нередкой причиной. Намджун знал, что это иллюзия, просто игра разума, но все равно ощущал, как его тело помнит каждый ожог, каждую старую боль.              После долгой дороги ему больше всего хотелось упасть в объятия и прижаться крепче, утонуть в тишине сна, даже если тот снова будет беспокойным, с обрывками воспоминаний, которые давно стоило бы стереть. Но вместо этого он стоит здесь, на прохладных досках террасы, слушает шорохи ночного леса, впитывает чужое присутствие и не решается на лишнее движение.              — ...Лисёнка, — Хосок сам испугался, как сказал это вслух, вздрогнул, а затем спрятал лицо за чужим плечом, постанывая от неловкости. Рука тянется спереди и обхватывает Кима за плечо — будто они чуть ближе друг к другу. От чего будто? Так и есть. Физический контакт между ними — самое правильное, что могло происходить.              Он хотел бы его уверенность себе. Хотел бы так же спокойно рассуждать о чужих чувствах, будто читая их с листочка, написанного в спешке за две минуты до самой важной контрольной в жизни. Ему всегда не хватало этой легкости — привычки говорить без страха, без желания спрятаться за громкими словами, без необходимости взвешивать каждую эмоцию. Ким слишком долго учился подавлять свои чувства, прятать их за правильными интонациями, холодным взглядом, острой усмешкой, которая могла скрыть все, кроме собственного смятения.              Ночные огни ламп на террасе слегка подсвечивали очертания деревьев, делая лес за ограждением почти призрачным. Тени качались от ветра, напоминая ему о детских страхах, о монстрах, что прятались за окнами и под кроватью. Только теперь он знал: монстры всегда были реальными. И одним из них был он сам.              — Я лисенок, значит? — Ким щурится, затем хмыкает и слабо усмехается, укладывая ладонь на его талию и притягивая ближе.              Он чувствует, как Хоуп чуть вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется.              Даже холод леса не мог сдуть, выдворить то тепло, которое царило между двумя влюблёнными мужчинами. Два взрослых состоятельных бизнесмена, а один из них смущается, словно подросток, в то время как второй не чувствует ни капли дискомфорта от этого, возможно даже в некоторой степени наслаждается этим, прижимая к себе ближе, а Хосок был готов мурлыкать.              — Просто я сейчас думал, у меня почему-то в голове возникла мысль, что твоя улыбка на лисью похожа... — бормочет Хосок, лёгким, почти незаметным движением выкидывая уже потухший окурок куда-то в кусты. — Никогда не хотел перекраситься в рыжий?              — Чем бы ты хотел заняться здесь? — спрашивает Ким, игнорируя риторический вопрос про волосы, и в его голосе нет иронии, только усталость и что-то еще — неразгаданное, едва уловимое.              Ночь была слишком тихой. Слишком полной их дыхания и несказанных слов.              Чувствовать на себе столь значимое движение — пульс чужого сердца, даже не касаясь мест, где можно было бы его проверить — просто знать, что собственное сердце сейчас точно бьётся в такт тому, что рядом — это ощущалось как истинное счастье. Находиться рядом с человеком, с которым достаточно знать, что вам любой океан по колено, без надобности этого доказывать, чувствовать его запах, руки, слышать, как тихонько шуршит его одежда под собственными руками — это ли не то, ради чего стоило стремиться к тому, что Хосок имеет сейчас?              Чон раньше никогда не был поклонником романов как в книгах, так и в жизни, мало когда проявлял к этому интерес, а если и слушал россказни Чимина об очередной интрижке, то делал это без особого интереса, скорее просто выполняя свой долг, как друга. Но сейчас, когда в тишине леса звучат лишь два голоса, которые не будут заглушены шумом машин, гамом людей вокруг, Хоуп лишь думает о том, что как прежде не будет уже никогда — без подобного рода моментов единения он не сможет даже дышать, точно умрёт в духоте городской давки, которая будет присутствовать даже в родной одинокой квартире.              — Вот вроде глупый вопрос, а важный, — в пол голоса мурлычет ресторатор, вновь поворачивая лицо в сторону леса. — Я бы хотел… Как можно больше времени провести с тобой... Болтать с тобой, готовить, гулять по этой чудесной территории, есть за одним столом, — Хосок на пол минуты замолкает. И это время не тянется слишком долго — наоборот, рядом с Намджуном этот отрезок времени казался таким крохотным. — Обнимать тебя, когда мне вздумается, целовать, когда захочется, заниматься сексом, — чуть более томно произносит Чон. — Хотя "секс" слишком опошлённое слово... Но, если я скажу "заниматься любовью" это будет звучать ещё ужаснее, — ресторатор позволяет себе тихонько посмеяться. — В общем делать всё, что было бы страшно или неуютно делать в городе. Ощущение, будто рядом постоянно кто-то есть, это так напрягает. А сейчас стою рядом с тобой и хочется остаться так навсегда.              Наедине Хосок стал чуть болтливее. Не то чтобы он и до этого отличался особой кротостью, но сейчас, казалось, говорил всё, что на уме — и в этом не было ничего страшного, подозрительного или неуместного. Хоуп звучал очень расслабленно, и эта безмятежность была настолько настоящей, настолько светлой, что настырно развеивала собой всех жутких призраков вокруг, оставляя лишь свет из окна позади их спин и едва ощутимый на коже лунно-звёздный шлейф.              Намджун слушает чужие желания молча, но внутри него происходит что-то странное — непривычное, непросчитанное. Он привык контролировать себя, привык подстраивать эмоции под ситуацию, но сейчас его сдержанность трещит по швам. Каждое слово Хоупа проникает глубже, растекается по венам чем-то теплым, едва ощутимым, но тем не менее пугающе сильным. Он чувствует, как в груди что-то распускается, алое, живое, пульсирующее в такт сердцу. Оно заставляет его хотеть большего. Хотеть быть ближе. Хотеть, чтобы их дыхание снова сплеталось в темноте комнаты, а руки больше не прятались в карманах в попытке скрыть дрожь.              Но желание — это привилегия, которую он долго не мог себе позволить. Намджун слишком привык закапывать его под слои самоконтроля, хладнокровного расчета и правильных решений. Теперь же он слышит то, что боялся сказать сам. Его собственные мечты, похороненные под грузом прожитых лет, вдруг звучат в чужом голосе, будто Хоуп каким-то образом проник в самые укромные уголки его разума и вытащил наружу то, что должно было остаться забытым.              Ким делает короткий вдох, словно набирается сил. Ветер несет запах сосновых ветвей, влажной земли, слабый аромат ночных цветов, но он чувствует еще кое-что — тепло чужого тела, невидимую нить между ними, такую хрупкую и в то же время прочную, как оголенный нерв. Ему хочется прижаться ближе, но он все еще помнит, кем был тогда, когда их пути разошлись. Помнит холод, помнит отчужденность, помнит, как растягивалась пустота между ними, пока наконец не стала непреодолимой. И вот теперь он снова стоит здесь, рядом с ним, и эта пропасть вдруг кажется не такой страшной.              — Хорошо, мой Ангел, — выдыхает Намджун, голос звучит глуше, чем он ожидал. Он сжимает его талию чуть крепче, не давая себе времени на раздумья, а затем поднимает руку выше, скользит пальцами к шее, массируя затылок мягко, почти лениво. Ему хочется верить, что это просто жест, ничего больше, но в глубине души он знает — в этом прикосновении слишком много того, что не может признать вслух. — Мы здесь одни. И никакие призраки нам не помешают.              Ничего не могло помешать их забвенному одиночеству и Намджун своими словами будто ставит точку на этом предложении без каких-либо условностей, неоглашённых нюансов, подводных камней — всё так, как и должно быть, так как оно есть, это не чёртов айсберг человеческой личности, который, казалось, только познал, а он оказывается куда глубже. Они здесь друг для друга и отданы друг другу — этим всё сказано.              — Мне так нравится, когда ты зовёшь меня "Ангелом"... — шепчет Хоуп, прикрывая глаза от столь приятных почёсываний на затылке, почти массажа. Затем с таким же неподдельным удовольствием принимает поцелуй — невесомый физически, но имеющий огромное значение теоретически. Чон хотел потянуться за вторым, а там и за третьим, четвёртым, но вместо этого Джун хлопает ресторатора по плечу и удаляется.              Он склоняется ближе, касается губами уголка чужих губ, легким движением, почти невесомым, словно пробует на вкус чужое тепло. Это не поцелуй, скорее напоминание, что они все еще существуют друг для друга, что связь между ними не оборвалась окончательно. А потом он слегка хлопает его по плечу — движение грубоватое, но в нем больше заботы, чем он бы признал.              — Идем к столу, не то простудишься.              — Я то ещё в куртке!              Хосок не злится. Злости нет в сознании уже даже как понятия, не было и недовольства, не было огорчения. Такое физическое отстранение не означало ничего более глубокого, чем просто желание оказаться в тёплом доме и наконец поесть — всё было на поверхности и не было ни единого скрытого смысла, что мог бы вызвать тревогу или излишние мысли — Хосок понимал это для себя и во многом благодаря этому мог так свободно наслаждаться отведённым лишь для них двоих временем.              Ким уходит первым, ухмыляясь от брошенной вдогонку фразы, возвращается в дом, оставляя ночной холод позади. В прихожей стягивает с себя туфли, стряхивает пальцами непривычно отросшие волосы, которые слегка растрепал ветер, затем сбрасывает пиджак и небрежно оставляет его на спинке стула. Он уберет его позже, когда в доме стихнет жизнь и останется только одиночество, но пока есть более важные вещи.              Ресторатор сделал последний глубокий вдох, сохраняя в себе блаженное впечатление о красоте влажного ночного леса, несущего в себе лишь величественный покой, поселяя этот самый покой в душе — глубоко, стараясь как смолой залить все крохотные трещины волнения о неправильности или неуместности действий.              Зайдя в прогретый коридор, мужчина старается поскорее избавиться от всех лишних атрибутов — оставляет в обувнице берцы, ныряя ногами в излюбленные и уже далеко не пушистые из-за заношенности синие тапочки с рисунком звёзд и созвездий, оставляет на вешалке тёплую куртку, тем самым оставаясь в водолазке, где по верх горла блистала серебряная цепочка. По мнению самого ресторатора, любой чёрный атрибут на теле, почти в облипку к нему прилегающий, мог считаться самым сексуальным дополнением к любому когда-либо существующему образу. Вот только одно во всём этом смущало — чёрные атласные перчатки. Не хотелось в них оставаться как минимум потому, что из-под пальцев будут выскальзывать палочки. Поэтому, без задней мысли, Хоуп присел к оставленной в коридоре сумке и достал оттуда такие же атласные, но серые перчатки без пальцев. Палочки не выскользнут — сцепление с голой кожей, а вот контакт с другим человеком максимальный — ткань совершенно свободно передавала тепло, не задерживая его в себе.              Пока Намджун разбирался с едой, Хоуп расставлял тарелки — необременяющая рутина. И в особенности приятной она становилась от одной только мысли, что этот поздний ужин пройдёт в компании Джуна — человека, которого отныне хотелось видеть каждый день рядом с собой — такого же расслабленного, спокойного, занятого домашним делом, а не ценными бумагами в давящем со всех сторон кабинете.              На кухне тихо. В воздухе висит запах свежеприготовленного мяса, приправ, тонкая кислинка вина, которое он выбрал специально для этого ужина. Он выкладывает на стол лазанью, аккуратно нарезает порции, перекладывает на тарелки. Когда-то давно он не особо задумывался о вкусе еды, о сочетаниях и нюансах, но теперь, наблюдая за тем, как Хоуп ставит тарелки, он вдруг ловит себя на мысли, что помнит слишком многое. До какого-то момента в жизни его память оставляла желать лучше, зато последние пять лет именно память была его сильной стороной. Ведь именно благодаря своей памяти он легко запоминал предпочтения клиентов, помнил границы их влияния и к каждому находил свой, индивидуальный подход. По большей части именно из-за нее он достиг таких высот в своей стране, но и так же упустил все в какой-то момент. Просто, потому что не запомнил одного человека, который сейчас с невинным видом ставил тарелку на стол.              Ему хочется спросить: терзает ли его хоть что-то? Чувствует ли он вину? Или просто пережил этот этап и вычеркнул его из памяти так же легко, как ненужную страницу из дневника? Если так, Намджун хотел бы научиться этому у него. Хотел бы забыть то, что помнить не хочет. Но память — слишком коварная вещь. Она живет в мелочах. В запахе древесного дыма, в скрипе половиц, в мягком касании руки, которое задерживается на секунду дольше, чем нужно.              — Надеюсь, ты не против вина на столе? — голос его звучит ровно, безмятежно, словно за этими словами не скрывается ничего лишнего. Намджун ставит бутылку перед собой, а затем без предупреждения запускает пальцы в его волосы, чуть взъерошивает, словно ненароком. Это почти привычка — жест, который он бы позволил себе в другой жизни, в другом времени. — Если хочешь, могу достать виски. Я, кажется, знаю, какой ты любишь.              — Ни в коем случае. И с чего ты взял, что я люблю виски? — Чон с улыбкой слегка поморщился, не отводя глаз от сервировки стола. — Виски — деловой алкоголь. Я больше люблю соджу или кальвадос. Я его заказывал, когда мы в бильярд ходили, — спокойно объяснял ресторатор, машинально подаваясь головой назад, когда чувствует на ней ладонь.              Он присаживается на свое место, наблюдая за ним через едва заметную пелену пара, поднимающегося от тарелок. Свет от лампы мягко подчеркивает черты его лица, тени ложатся на скулы, на уголки губ. В этом свете он кажется даже моложе, чем есть, и это немного пугает.              Будто время все-таки способно двигаться вспять.              — Как тебе дом? — спрашивает он, словно между делом. — Строился по личному проекту в моей компании.              Он не добавляет, что строил его не только для себя. Что в планах этого дома всегда было место для кого-то еще. Но сейчас это не имеет значения. Ведь Хоуп уже здесь. И, возможно, он задержится дольше, чем в прошлый раз.              Всё так, как и должно быть — тёплое освещение лампы, не режущее глаза, а наоборот приятно ложащееся на все окружающие поверхности, смешиваясь с самым аппетитным запахом еды. В компании родного человека даже есть хотелось больше, чем обычно. Хосок садится следом на Намджуном напротив его, беря в руки палочки.              — Дом великолепный, — ни минуты не задумываясь улыбается Хоуп, беря в руки палочки. — Не то чтобы я старался как-то заранее себе представить, как он может выглядеть, но я честно впечатлён, — отделяя небольшой кусочек палочками. — Кстати про бильярд! Ты, когда прижался ко мне, когда поправлял стойку, я боялся, что у меня прям там встанет, — мужчина звонко посмеивается, после поднимает взгляд, наблюдая за реакцией Джуна, вместе с тем как положить исходящую паром еду в рот, после чего недовольно шипит — горячо.              Намджуну никогда не угнаться за ходом мыслей Хоупа. Это он понял сейчас, и от того внутри поселилось гнетущее чувство разочарования, тяжелое, как свинцовый груз на груди. Его всегда отличала способность к расчетливости, к логике, но в присутствии Хоупа эти качества рассыпались, превращаясь в пепел. Словно песочные часы, перевернутые слишком резко, засыпанные чувства не успевали стекать равномерно, заставляя его теряться. Но даже так, на лице расплывается теплая улыбка, стоит ему вспомнить, как приятно ощущалось чужое тело под его собственным. Осязаемое воспоминание, прожженное в памяти, будто шрам, который не сотрешь ни временем, ни обстоятельствами.              Он помнит, как чужая кожа под ладонями была теплой, как мускулы напрягались под его прикосновениями, и как собственное дыхание срывалось, путаясь с чужим. Реакция Хоупа была искренней, как бьющий в окна дождь, неизбежной и не требующей доказательств. Их тела говорили громче, чем любые слова, но разум, упрямый страж привычного порядка, теперь пытался все расставить по местам. Кем они являются друг для друга? Этот вопрос, как нож, застрявший в деревянной столешнице, трещал в сознании, не давая ни одного четкого ответа.              — То был важный момент. Он многое прояснил между нами, — Намджун накалывает кусочек многослойного блюда вилкой, медленно отрезает его ножом и отправляет в рот. Он горячий, но терпимо горячий, словно раскаленный вопрос, который жжет изнутри, но не обжигает окончательно. По сравнению с тем, что касалось его плеча, запеченное мясо казалось не большим по температуре, чем чуть теплая вода в жаркий день — неприятно, но терпимо, если есть жажда. А жажда была.              Он молча подхватывает бокал под ножку, чуть взбалтывает жидкость, наблюдая, как вино лениво стекает по стеклу, будто нехотя раскрывая свои ароматы. Он вдыхает приятный терпкий запах, смешанный с нотами дубовой бочки, лесных ягод и тонким намеком на дым. Это аромат выдержки, аромат чего-то, что прошло слишком долгий путь, прежде чем оказалось здесь. Один небольшой глоток, и по языку растекается бархатное тепло, пробуждая те же самые ощущения, которые он испытывал, касаясь Хоупа. Вино, как и воспоминания, оставляет послевкусие — слегка горькое, но в нем есть сладость, которую хочется распробовать.              — Да-а, это точно... И как хорошо, что ты тогда это сделал. Как говорится, успей вовремя залезть в трусы, а то можно навсегда остаться друзьями, — Хосок вновь смеётся, цепляя бокал следом за Джуном и отливая небольшой глоток. Лицо чуть морщится — Хоуп не сильно любил полусухие вина, (а сухие и подавно), но в любом случае мужчина не откажется от предоставленного ему напитка — как минимум потому, что это будет уже крайне неприлично.              Намджун делал слишком много и понял это Чон только сейчас, в мимолётном желании попросить другой напиток, что стало бы более чем адекватной просьбой. Ким выделил время в явно жутко плотном графике, покинул семью, хотя и так явно проводил с ней слишком мало времени, забрал Хосока и довёз на собственном автомобиле, подарил такой прекрасный букет, что сейчас стоял на столе поодаль от них. Ким даже поставил их в воду, ни слова не сказав про то, что Хоуп про них забыл!              Бокал возвращается на место с едва слышным стуком, а Намджун вновь подхватывает приборы, но взгляд уже не направлен на тарелку. Он скользит к окну, туда, где за стеклом простирается тьма, наполненная тихим дыханием природы. Там ветер шевелит крону деревьев, от чего кажется, будто лес говорит с ним на своем языке, будто в каждом шелесте есть подсказка. Он клянется, что слышит этот голос — глубокий, вечный, как дыхание чего-то древнего и могущественного. Он слышит, как шепчутся листья, как скрипят ветки, как под покровом темноты двигается жизнь, существующая вне его контроля.              А способен ли на такое бог?              Мысли перескакивают с одного на другое, не находя точек соприкосновения. Он привык контролировать все, но сейчас он не может даже предсказать собственные реакции, не говоря уже о Хоупе. Намджун чувствует, как внутри поднимается что-то тревожное, что-то, что напоминает чувство перед бурей. Оно не пугает, но заставляет сердце биться иначе.              — Мы можем настроить музыку, — говорит он после долгой паузы, голос его чуть ниже обычного, будто он сам не до конца осознает, почему произносит эти слова. — У меня есть винил.              Он хочет заполнить пространство чем-то, чем угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Лишь бы не давать этой тишине завладеть им полностью.              — Можешь поставить, если хочешь, — ровно отвечает ресторатор, кладя новый ломоть лазаньи на язык, прежде слегка подув на него. — Заодно узнаю какая музыка тебе нравится. Только не ставь слишком громко, а то нам будто пообщаться с тобой не о чем, — с еле ощутимой условной наигранной обидой уточняет Чон. Затем мужчина внезапно поднимается из-за стола, облизывает губы и подходит к Джуну со спины, кладя руки тому на талию. — Пойдём, покажешь свою коллекцию, лазанья всё равно горячая.              Хосок не хотел ни на минуту отходить от Намджуна. Ни на минуту и ни на шаг оставаться без него, хотелось быть ближе, чем когда-либо, заполнить собой пространство — как дома, так и его собственное, заполнить собой его душу. В некоторой степени Чон делал это из желания всецело показать себя с лучшей стороны, когда на то была возможность, прежде чем сознаться в каждом совершённом в его сторону грехе. А будет ли сознаваться? Пока неизвестно, но опираясь на опыт прошедших лет, держать в себе тяжелейший груз лжи, каждый день видя перед глазами того человека, перед которым скрываешься, тем самым вновь и вновь вороша раны — невыносимо. Так что ответ очевиден — рано или поздно придётся сознаться. Вопрос только когда этот момент наступит.              Когда наступит — тогда посмотрим. А сейчас нужно было наслаждаться прекрасным — пейзажем за окном, телом человека в руках, его голосом, эмоциями и пропитывать себя этим человеком.       За спокойствием Хоупа угадывалось скорее его безразличие. Равнодушие к наполнению их места оскорбляло Кима, заставляя его неловко поджать губы в смятении. Который раз он задает себе этот вопрос – должны ли они сейчас быть здесь? Должен ли Ким предавать свою семью, предавать себя? Он снова убегает от проблем, вместо того чтобы их решать, ведь решать несостыковки, видимые на бумаге – в разы легче. Чем решать то, чего даже не понимаешь.              Какое все-таки чувство он питает к мужчине напротив? Как будет поступать с его обманом, который чуть не загубил его жизнь и жизнь его дочери — все еще главного человека в его окружении.