Deep

      Намджун молча отодвигает стул, встает и проходит к виниловому проигрывателю, стоящему на краю стены перед тем, как начнется окно во всю стену. Его шаги тяжелые, грузные, опечаленные такой тишиной между ними. Но чужие руки на собственной талии заставляют его выпрямиться, остановиться на секунду и усмехнуться, в обороте сверкая огоньками в глазах.              — Она не горячая. Просто ты холодный, — он не придает словам особого смысла, однако все равно накрывает чужую руку своей и вскоре останавливается у специальной стойки, сделанной на заказ итальянским мастером – другом его отца.              Хоуп старается не обращать внимания на слова, тем более отшлифованных контактом ручек, хотя неприятный осадок остаётся где-то глубоко на дне. Как будто в этом был неприятный подтекст, значащий, что Намджун до сих пор не уверен в его чувствах. Но разве Хосок виноват в том, что для него это было обычной светской беседой? Так ведь голос сорвёшь, постоянно крича о своих чувствах.              Он проводит пальцами по корешкам конвертов с пластинками, кусает губу и останавливается на одной из них, с красными линиями. Пальцы вздрагивают, и затем продолжают свой путь дальше, пока не останавливаются на одной из последних конвертов. «Ennio Morricone – Metti, una sera a cena» — не была любимой композицией, но сейчас идеально вписывалась в их атмосферу.              Мужчина достает пластинку из конверта, прокручивает ее в руках и затем ставит в проигрыватель. Игла опускается легким движением руки и Ким сразу укручивает громкость, оставляя звучать вступительную мелодию где-то на закоулках их сознания, чтобы они все еще могли слышать друг друга, чувствовать.       — Коллекция не такая большая. Тут от силы тридцать конвертов, зато самые сокровенные, — Ким ловко вынимает еще один, укладывает его поверх пустого конверта и показывает Хоупу. — Это «Ludovico Einaudi – Una mattina», — ломано произносит мужчина, но ни капли не стесняется этого. Это было та шероховатость, которую он позволил увидеть мужчине сзади, который будто не видел вовсе из-за широких плеч мужчины.              Чон топает за Намджуном словно пингвин — переваливается из стороны в сторону, стараясь не наступить случаем на пятку. Они останавливаются и Хосок выглядывает из-за плеча, вставая на носочки, Джун — высокий широкоплечий мужчина, из-за чего приходилось вставать, падать на пятки, а затем снова вставать и снова падать, стараясь уследить за каждым действием, увидеть, как и что делает Ким, чтобы потом и самостоятельно управляться с граммофоном, а также запомнить где лежит какая пластинка, чтобы потом не дай Бог их не спутать. Может где-то глубоко у Намджуна тонкая душевная организация, выражающаяся в расставленных по алфавиту пластинках? Хотя, если бы так было на самом деле, он бы уже давным-давно сбежал от Хосока куда подальше, ведь порой ресторатор сам был не в курсе, что будет делать дальше.              Выдохнув, Ким подхватывает его под бедро и помогает ему залезть на свою спину, после чего хмыкает и спрашивает удобно ли ему.              Мужчина резко дёрнул головой, когда почувствовал прикосновение к бедру, а потом, когда Джун чуть присел, Хосок тут же, будто вновь машинально, запрыгивает ему на спину, обвивая ногами таз, а руками шею, но ни в коем случае не придушивая — подмышки цепляются за плечи, а руки на собственных локтях скорее просто как уверенность в отсутствии риска падения. Ким продолжает показывать свою коллекцию, а Хосок млеет в этой чудесной позе, вновь чувствуя, что вот-вот, и он замурлычет.              — А это «Nicola Conte – Bossa Per Due». Лаунж с итальянским джазовым оттенком. Первое издание, — Ким проводит кончиками пальцев по конверту, и выдыхает мягко. Хоуп на спине ощущался как самый настоящий медвежонок, которого стоит накормить и оставить спать, однако он все равно продолжал демонстрировать ему пластинки. Показал почти все, но упорно игнорировал ту единственную, на корешке конверта, который выглядывал красный узор. Его он сейчас видеть не хочет.              — Хочешь забрать себе какую на память, об этом выходном?              «Хотел бы я, чтобы мне никогда не пришлось забирать что-то на памяти, а разделить владение...» — проскальзывает в сознании, но говорит Хоуп совершенно обратное:              — Давай! Только я не хочу забирать какую попало. Лучше мы постараемся послушать как можно больше и тогда я выберу что хочу забрать. Не против? — Хосок поворачивает голову и оставляет короткий поцелуй за ухом. Импульсивное желание? Проверка границ. Возможно Намджуну это будет неприятно и наверняка он скажет об этом, если оно так, верно ведь? А что если нет?              Намджун ничего не говорит против его версии выбора подарка, лишь молча кивает и сам почти прижимается своей шеей к его губам, будто это то, что нужно было для закрепления обговоренного. Его дыхание замедляется, он чувствует тепло чужого тела за своей спиной, ощущает, как через тонкую ткань просачивается энергия, не дающая им окончательно замереть. Он медлит, продлевает момент, не двигаясь, но это затишье слишком зыбкое, слишком опасное. Если он задержится так дольше, если позволит себе еще немного обмануться, то может что-то важное пропустить.              Прежде чем утонуть в угнетающих мыслях Чон почувствовал, как Джун повёл шеей в его сторону вместе с поцелуем, но это замечание осталось на поверхности, оно не погрузилось вслед за ресторатором на дно, а осталась ждать его на водной глади, содрогающейся от капель, стучащих в панорамное окно из темноты леса.              А что если Намджун лишь такой же азартный игрок, как и сам Хосок? Если бы Ким узнал обо всех планах, что были за спиной, он бы вряд ли сейчас так спокойно держал бы ресторатора у себя на спине, знакомя его с потаённой частичкой своей души — коллекцией виниловых пластинок в собственном загородном доме. А что если ему известно всё, что замышлял Хоуп и сам он так же строил козни, собираясь рано или поздно ударить посильнее? И тогда все чувства ложны? Все те подарки, знаки внимания, то чёртово свидание в бильярдном клубе, улыбки, молитвы, сказанные над койкой, подаренный крест — были лишь анестезией для осторожности? Вмиг настроение сошло нет. Руки в печали слегка ослабли, грозясь соскользнуть и уронить Хосока на пол. Может, тогда он доломает спину, в которой когда-то была оставлена уже давным-давно зажившая трещина?              Хосок мог бы вернуть себя в сознание одной лишь мыслью: «Что за бредни у меня в голове?» Но она не приходила. А Хосок уже был готов упасть.              Каков смысл скрывать свои чувства перед человеком, перед которым уже открыл больше, чем перед кем-либо другим из того контингента, от которого Хосок лишь блевать был готов? Каков смысл скрывать свои тревоги перед человеком, с которым хотелось проводить каждый свой вечер в безмятежном танце мысли и слова, вновь и вновь касаясь его оголёнными пальцами? Может, и сейчас стоит сказать о том, что волнует? А что говорить? «Намджун, я так боюсь, что ты меня предашь, ведь сам так сделал»? Уши отключились от разума, плотно застланного смогом страха, волнений, недосказанности. Им стоило перестать скрывать друг от друга свои чувства, обсудить всё так, как оно есть, но как это можно допустить, когда один годами обростал слоями пропитанных клеем газет, словно папье-маше, а у второго скелетов и секретов в шкафу было больше, чем вещей? Но настолько ли всё буквально? Возможно с виду всё таковым может показаться, хотя на деле две израненные души давно познают друг друга, вновь и вновь болезненно соприкасаясь вываленными наружу внутренностями — травмами, страхами, потаёнными желаниями, сами неосознанно находя друг друга во всём этом?              Джун показывает Хоупу еще парочку пластинок, их обложки немного потерты от времени, но в этом их особая ценность. Французские голоса звучат в его голове даже без проигрывателя, он помнит каждую песню, каждый легкий переход нот. В этот момент он просто хочет, чтобы Хоуп чувствовал себя спокойно, но замечает, как тот все больше тяжелеет у него на спине, как плечи его становятся мягче, дыхание ровнее. Намджун сначала поворачивает голову, проверяя, не спит ли он, а затем аккуратно ставит его на ноги, будто поддерживает невидимый баланс между близостью и осторожностью.              — Пора возвращаться к столу, — говорит он негромко, не столько для Хоупа, сколько для самого себя, как будто эти слова помогут вернуть привычную дистанцию, напомнят о границах, которых он всегда старался придерживаться.              Хоуп бы и дальше плутал среди колючих ветвей холодного влажного леса, если бы не голос, что так мягко вырвал оттуда, словно его как котёнка выцепили из заплесневелого подвала.              — Угу, — промычал ресторатор, нехотя слезая с чужой спины.              Он меняет пластинку, запускает ее сначала, и в воздухе снова рождается звук, заполняя пространство между ними невидимыми нитями. Музыка слишком нежная для этой сцены, слишком романтичная. Она не соответствует их эмоциям, их странному состоянию. Это похоже на кино, где фоновые мелодии заставляют зрителя чувствовать что-то не то, что происходит на экране. Намджун это замечает, но не выключает, не прерывает. Пусть играет.              Чон отходит обратно ко столу со вселенски печальным видом почти бесшумно садясь на отведённый для него стул. Именно сейчас в голове всплыла долгожданная мысль – почему его это вообще волнует? А почему не должно?              Проходит ко столу теперь Намджун, он садится на свое место, отрезает кусочек своей порции и отправляет его в рот. Но вкус почти не ощущается. Еда безразлична, в этот момент он даже не думает о ней. Ему нужно что-то пережевывать, чтобы заполнить паузу, что-то делать руками, чтобы не смотреть слишком долго в одну точку. Глаза сами собой находят окно.              За стеклом — ночь, уже глубокая. Дождь ослаб, он больше не барабанит по крыше, а лишь осторожно шепчет, тонкими каплями соскальзывая по стеклу. Если смотреть слишком долго, можно поверить, что мир замедлился, что они остались здесь вдвоем, в вакууме. Но это всего лишь иллюзия.              Наверное, зря он позвал его так рано на свидание у себя дома. Они еще слишком далеки друг от друга, а Хоуп недавно пережил слишком сильное потрясение. Стоило оставить его хоть на время, дать прийти в себя, а не тащить в загородный дом, где он точно не сможет расслабиться, ведь так он был не защищен. Мин, предано охраняющий неприкосновенность кожи на его руках, сейчас был очень далеко, а сам Намджун находился на своей территории, и был сильнее. Это не могло не давить.              Как показать обратное, он не знал. Он не привык к таким вещам, не привык к чужой уязвимости, особенно если она касалась не эмоций, а самой сути существования человека. Он мог контролировать ситуацию, мог просчитать шаги, но сейчас они оба словно двигались по зыбкому полу, где одно неосторожное движение могло привести к катастрофе. Поэтому он позволяет молчанию между ними нагнетать атмосферу, как логичное завершение всех их общих ожиданий от этих выходных. Пусть тишина скажет больше, чем слова, если у них нет сил говорить.              Но этого мало. Намджун понимает это слишком остро, слишком болезненно. Он больше не может позволять времени просто тянуться.              Нужно брать все в свои руки. Снова.              Он медленно прикладывается спиной к спинке стула и кладет вилку рядом с тарелкой, разглядывая опечаленного мужчину перед собой.              — Ты же сейчас думаешь, что я ошибся, пригласив тебя сюда. Или что ты ошибся, соглашаясь?              Лазанья постепенно пропадала с тарелки, пока в воздухе поплыл иной мотив — после окончания блистающего джаза на нотном стане появилась партитура романтическая. Фигура, севшая перед ресторатором, выглядела слишком не проницаемой, хотя возможно только Хосоку было сложно понять, прочесть Джуна, как открытую книгу, когда все общество «до» было настолько предсказуемым, что Хоуп отвык использовать больше пяти процентов своей наблюдательности, коей в свои студенческие годы он мог похвастаться. Но возможно разум был настолько опьянён сложившимися обстоятельствами, что настырно отрицал необходимость попытки справиться самостоятельно. Они здесь предоставлены друг другу, так почему не воспользоваться возможностью просто задавать друг другу вопросы, не пытаясь снять скальп глазами, в попытке разузнать каждую мельчайшую деталь так, чтобы остаться незамеченным? И сидящий напротив человек послужил подтверждением поставленного в голове вопроса — задал свой, касающийся именно волнующей Чона темы.              — Нет, нет, Джун, я об этом не думаю, — выдыхает мужчина, отодвигая в сторону пустую тарелку и ложась грудью на стол, вытягивая руки в сторону Кима, тем самым подзывая положить свои ладони в его. — Я очень рад, что ты дал нам возможность... Побыть не тобой и мной, а нами, — на лице мелькает улыбка. — И я очень рад, что согласился, хотя до тех пор, пока не увидел тебя стоящим на перекрёстке, я всё думал, как я мог так легко согласиться? Но увидел тебя и сразу вопросов не осталось... Даже странно, — Чон усмехается и сжимает оказавшиеся в руках ладошки, но после поджимает губы и продолжает уже тише. — Но я очень волнуюсь, что могу сделать что-то не так и тебе это не понравится... И из-за этого что-то сорвётся... Мы так мало общались, так мало... Проводили времени вместе, а сейчас, когда есть такая возможность, я чувствую себя не в своей тарелке, — Хоуп жмурится. — Я никогда не... По большому счёту никогда не был в романтических отношениях, тем более таких... Эмоциональных — я у тебя дома, о Боже, я дома у человека, от которого у меня косятся колени, — Хосок старался говорить быстрее, почти стараться делать это невнятно, словно боясь признаваться в чувствах. — Так что для меня это всё очень волнительно...              Теперь Хосок чувствовал себя чуть спокойнее. Он выговорил часть накопившейся тревоги, взболтал и вылил осевшую на дне гущу, при чём сделал это самым эффективным образом — человеку, от которого эта муть и сошла со стенок, не давая ни минуты покоя. Словно романтичная мелодия пластинки вынуждала подстраиваться под её настроение.              Намджуну странно слышать чужие откровения. Это ощущение напоминает ему попытку поймать в ладони густой дым — что-то неуловимое, раскалённое, проникающее под кожу, но не поддающееся захвату. Он привык, что его собственные чувства растворялись в чужих историях, словно он был лишь фоном, случайной деталью в чьих-то воспоминаниях. В его жизни было много отношений, много улыбок, много горячих ладоней, скользящих по его телу в полутемных комнатах. Но настоящей честности? Настолько обнажённой, чтобы она звенела в воздухе, заполняя всё пространство? Такого не было.              Именно поэтому этот поток слов от Хоупа заставляет его напрячься, как туго натянутую струну. Это пугает. Это захлёстывает. Как будто Хоуп — единственный человек в комнате, который говорит вслух то, что Намджун привык загонять в дальние уголки сознания. А вдруг он действительно сейчас встанет, скажет, что уезжает, и их общий отпуск, ещё пахнущий холодным лесным воздухом и пропитанный почти неслышным смехом, окажется лишь ошибкой? Слишком смелой мечтой, не предназначенной для воплощения.              Он чувствует дрожь в чужих руках. Это не просто слабая вибрация – это беспокойство, которое пробирается к костям. Пальцы Хоупа напряжённые, застывшие, будто боятся сжаться и в то же время – боятся разжаться, как если бы он держался за край пропасти. Намджун почти физически ощущает покалывание в этих руках, словно они занемели от внутреннего конфликта. Он накрывает их своими ладонями, медленно, намеренно, давая возможность привыкнуть к его теплу. Под его пальцами – шероховатая, грубая кожа. Чертовы перчатки. Намджун никогда не любил их, но сейчас они и вовсе кажутся чужеродными. Они скрывают тепло, преграждают путь близости. Впервые за долгое время ему хочется сорвать их, сжать эти мягкие ладони, почувствовать чужую дрожь, забрать её себе.              Но он не делает этого.       Если бы он поддался этому импульсу, всё стало бы только хуже.              Хоуп заканчивает говорить, и воздух между ними звенит от несказанного. Намджун ловит себя на том, что ему нечего ответить. Не потому, что он не чувствует ничего, а потому, что чувствует слишком много. Он позволяет этим словам проникнуть глубже, оставляет их внутри себя, не спеша разбирать по частям. Они могли бы оставить на сердце глубокие порезы, как шипы прекрасного, но жестокого цветка, но почему-то вместо этого лишь окутали его, как густой туман, оставляя мысли вязкими и неясными.              Он отпускает руки Хоупа, чувствуя, как тепло постепенно уходит вместе с этим движением. Поджимает губы, переводит взгляд на окно. В стекле отражается его собственное лицо — сосредоточенное, скупое на эмоции. За окном дождь уже переставал идти, краски сглаживаются, и всё приобретает размытые, холодные оттенки.              — Если хочешь – я отвезу тебя обратно, — его голос звучит ровно, даже мягко, но внутри он чувствует, как эти слова обжигают. Это не то, что он хотел сказать. Но, может, это то, что нужно сказать? — Нет смысла мучить себя волнениями, если ты не готов.              Эти слова режут его самого, как раскалённое лезвие.              — Я безумно устал, Хоуп, поэтому пока схожу в душ. А ты подумай. Я ни к чему принуждать тебя не собираюсь.              Он медленно поднимается со стула, отодвигает его с хрипловатым скрипом по деревянному полу, но не смотрит на Хоупа. Не сейчас. Он разворачивается и покидает комнату, чувствуя, как чужой взгляд жжёт его спину.              В момент откровения всегда особенно жгучей болью становится не та реакция, которую хотелось бы слышать. Как и сейчас — Намджун просто отстранённо произносит абсолютно не те слова, которые могли бы быть уместны хоть в какой-нибудь, даже отдалённой перспективе. Он попросту… Говорит о насущном. Когда речь шла о чувствах. И это настолько больно резануло по груди, что Хосоку стало казаться, что остановилось сердце. Влюблённое сердце, горящее, вот-вот желавшее получить ответное откровение, хотя бы намёк на чувства, которые таятся под маской почти безразличного спокойствия. Но моментный порыв заканчивается тем, что его попросту отрубают — грубо, бесцеремонно. Так же грубо, как прозвучало это «Хоуп». Почему это было так неприятно? Почему не «Ангел»?              «Почему хотя бы не по имени..?» А… Ему же неизвестно…              Почему он уходит? Точнее почему он уходит так просто? И сейчас сердце могло бы остыть, как под потоком леденящей воды, что перестала на улице, оставляя лишь разводы на стёклах, смазывая и без того невнятный для стеклянных глаз пейзаж. Хосок остаётся неподвижен даже когда Намджун скрылся из виду, будто ресторатор всё ещё способен видеть тяжёлый силуэт Кима. Тяжёлый… Разум говорил о том, что самым правильным решением сейчас станет действительно уйти, можно даже молча — вызвать такси и уехать, лишний раз не вороша это «мы». А было ли по-прежнему здесь это «мы»? Или это было лишь иллюзией, легендой, сложенной для аргументации их «случайной» связи в кабинете, а затем и в отеле. Может это «мы» было лишь красивой ленточкой для того, чтобы связать двух абсолютно разных людей, что случайно пошли на поводу из ниоткуда возникших желаний. Но разве может появиться что-то из ничего? Для того, чтобы что-то создать, необходима материя, из которой будет создаваться это «что-то».              Поднимаясь по лестнице, Намджун почти слышит собственные мысли, дробные и сбивчивые. В комнате он стягивает одежду, бросая её небрежно на пол. Пальцы нервно проходят по вороту рубашки, затем по ремню, и вдруг в нём вспыхивает гнев. Не на Хоупа. Не на ситуацию. На самого себя. Он делает несколько резких движений, одежда летит на пол, и уже в следующий момент он заходит в душ, включив горячую воду.              Поток обрушивается на его плечи, оставляя за собой раскалённые дорожки. Вода стекает по коже, согревает, но внутри всё равно холодно. Он сделал выбор, от которого, возможно, будет жалеть. Но, чёрт возьми, он не мог придумать лучшего выхода.              Вода шумит, заполняя тишину. Её звук заглушает мысли, но ненадолго. Намджун прикрывает глаза и делает глубокий вдох.              Что, если внизу, за столом, Хоуп уже принимает своё решение?              От стен отбивается глухой звук падающей воды, гулко заполняя пространство, словно затапливая его собой. Намджун стоит под потоком, позволяя горячим струям бить по плечам, спине, затылку. Капли срываются с кончиков волос, тяжело падают на пол, оставляя за собой зыбкие дорожки тепла. Пар поднимается клубами, насыщает воздух густым, почти удушающим жаром, но он не чувствует этого как раньше. Все кажется отдаленным, приглушенным, будто он не здесь, не в этом теле, а где-то в другом месте, в другом времени. В прошлом? Или в том будущем, которого могло не быть?              Он не хочет верить, что все должно закончиться так. Молча. В напряженной тишине, пропитанной обидами и недосказанностью. Будто всего, что было раньше, не существовало, будто их улыбки, их жаркие руки, их смех наедине были лишь призрачной иллюзией, сотворенной в отчаянии. Просто искусная декорация для тяжелых времен, обман, которому они позволили расцвести. Но даже если это была ложь, зачем разрушать её? Разве ложь не может быть чем-то ценным, если она дает тепло, если она укрывает, если она делает тебя счастливым хоть на миг?              Хосок сжал пальцы, стараясь уловить давно исчезнувшее мимолётное тепло на ладонях. Тепло Намджуна. Тепло его ладоней. Тепло его тела, так любезно предоставленное в ответ на откровение. Так оно всё-таки не осталось без внимания? Чон поднимается из-за стола, двигает к себе чужую опустошённую тарелку и складывает одну в другую, после относя в раковину. Помимо себя нужно обращать внимание и на других людей. За последние годы Хосок был так зациклен на себе любимом, что совсем разучился понимать, что хочется другим людям, как они реагируют на те или иные вещи, что другие люди тоже требуют и заслуживают внимания к себе. Хоуп проходит к граммофону — игла съехала с пластинки как раз в тот момент, как мужчина оказался рядом. Ресторатор поднимает винил и старается как можно аккуратнее положить его в упаковку, а затем и убрать на место — Чон, слава Богу, запомнил, где она лежала.              Намджун был одарен вряд ли слишком хорошим детством — стоит вспомнить каким он был тогда. И вряд ли что-то изменилось со временем, ведь именно со временем люди черствеют. В этом они похожи на деревья — когда оно молодо, ствол, ветви — всё оно гибко, подвластно малейшим ветряным порывам, но со временем кора становится жёстче, ствол толще, корни уходят глубже и вот дерево уже необъятно. Пока мысли витают далеко за пределами тела, ноги куда-то идут. Вряд ли гендиректор смог бы так просто изменить себя. Он даже с дочкой порой оставался холоден, не говоря уже о физически чужом человеке. Возможно, ему стоит дать время, пространство для манёвра. Да, пожалуй. И вот Хосок стоит перед дверью, за которой раздаётся шум воды.              Ресторатор, оставив тапки за дверью, чтобы не нарушать драгоценность тишины или просто по неизвестной причине без начала и конца, старается как можно тише проскользнуть в дверь, разумеется закрывая её за собой и на носочках идёт на звук, вместе с этим с опаской осматриваясь — в целом нормальное поведение в новой обстановке, тем более неформальной, когда любопытность можно было себе позволить.              Подойдя вплотную к бежевой стене, из-за которой доносится звук воды, Чон выглядывает и аккуратно стучится в стекло. Глаза широко распахнуты, но они направлены не на тело — не на аппетитную задницу, не на широкую соблазнительную спину и даже не на шрам — на затылок, в ожидании увидеть лицо.              Тепло воды не проникает внутрь. Холод в нем глубже, древнее, застарелее. Он касается пальцами груди, но нащупывает не плоть — что-то иное, едва ощутимое, но пронизывающее насквозь. Это не просто шрам. Это след. След от всех его решений, от каждого мгновения, когда он выбирал силу вместо слабости, молчание вместо крика, действие вместо колебаний. Но был ли он прав?              Хоуп – обманщик. Лжец. Намджун хочет ненавидеть его за это. За то, что тот прошел к нему по дороге, сплетенной из красных нитей лжи, за то, что тащил за собой воспоминания о прошлом, сделав их его настоящим. Он виновен. В покушении, во взрывах, в том, что молчал, зная. Он хотел его падения. Хотел увидеть, как он будет корчиться в руинах собственной жизни, как будет раздавлен своей гордостью, своими же принципами. И пусть Намджун может понять, он не уверен, что может простить.              В его сердце тлеет та же злость. Та же жажда возмездия. Он помнит, как хотел отомстить своему отцу. Своему деду. Своей матери, что выбросила его, словно ненужный предмет. Хотел бы он сказать им в лицо, кем стал? Хотел бы он плюнуть в их тени, стоя над их гниющими костями? Он не знает. Он не знает, чего хочет больше: мести или покоя. Возможно, они не так уж и различаются.              Он сжимает пальцами шрам, глубже, болезненнее, вдавливая ногти в кожу, пока жгучая боль не проносится по телу разрядом. Намджун не боится боли. Она дает ему ясность. Напоминает, что он жив. Что у него еще есть выбор. В следующее мгновение он выдыхает, отпускает себя, выравнивает спину. Прячет все, что можно назвать слабостью, за панцирем самоконтроля. Сейчас не время показывать уязвимость.              Ким медленно поворачивается, позволяя взгляду скользнуть по Хоупу. Несколько секунд — и вечность в этих секундах. Черты его лица, линия скул, напряжение в губах, едва заметное дрожание пальцев. Всё говорит о том, что он ждет. Чего? Ответа? Разрешения? Прощения?              Намджун касается своей груди. Там, где когда-то билось сердце, не опутанное холодом сомнений. Но спрашивать о готовности решения он не хочет. Он не хочет быть тем, кто напомнит. Тем, кто сделает этот шаг первым. Потому что боится — не решения, а ответа. Боится, что за этим последует неизбежное разочарование, которое ему снова придется переживать в одиночестве.       Снова.              Чон увидел лицо Кима и... вновь никаких эмоций. Ни единой эмоции, по которой можно было бы догадаться о чём думает Намджун — будто он вообще ни о чём не думает, его ничего не тревожит. Ничего не тревожит? А Хосок с удовольствием поделится тревогой, вновь говоря о чувствах.              Сильно нахмурившись, вновь скрывшись за стенкой, Хоуп, стягивая в тела ненужные тряпки, поймал себя на мысли, что с тем, как сейчас ведёт себя Намджун, понять, что правильно, а что нет будет очень сложно, поэтому единственная возможность ввести хоть какую-то точность в их «мы», нужно говорить. Говорить как можно больше — языком, эмоциями, руками. Руки... Когда всё тело было лишено покрова ткани, глаза остановились на ладонях. Перчатки.              — Я очень об этом пожалею, — томный шёпот. И снова пальцы холодеют, и снова пальцы трясутся, словно Хосок самый настоящий алкоголик со стажем длинною в жизнь. Шрам очень неприятно мозолит глаза, стараясь напомнить о коренной причине, по которой ресторатор стоял прямо здесь и сейчас, готовясь залезть к Намджуну в душ. Но так ли важны те корни, что уже не питали дерево, когда гнилые куски когда-то бывшей древесины ныне не представляют собой никакой ценности, ведь появились новые, намного более крепкие, цепкие источники жизни?              А стоит ли оно того? Стоит ли раскрывать перед Намджуном душу таким безобразным образом? Безобразным, разумеется, для самого Чона, ведь открыть перед Джуном главный секрет J-Hope'а, что был известен людям, число которых можно было по пальцам пересчитать? Оправдывает ли цель средства? Как бы там ни было, Намджун всё ещё не знает имени Хосока, поэтому не так страшно показать ему шрам. Да и... Он давно слился с кожей.              Ресторатор очень деликатно отодвигает стеклянную дверь, ныряет внутрь душевой кабины и торопливо закрывает обратно, сразу подступая ближе к Киму. Мягкие, хоть и по-прежнему холодные, ладони скользят по спине, начиная от ягодиц и стремясь к шее — медленно, старательно, дабы прочувствовать каждый мельчайший рельеф завидной спины. Ким явно долго трудился над своей формой и Хоуп с удовольствием это оценивает прямо сейчас, чувствуя, как волны по нарастающей прокатываются по телу. Мужчина целиком прижимается к чужому телу, обвивая руками торс. Таким образом привставший член оказывается чётко между аппетитных половинок.              Намджун не знает, что значило действие Хоупа. То, что он безмолвно заглянул к нему, пока он был в душе, словно какой-то подросток в пубертате, ни о чем не говорило самому мужчине. Решив, что с этим стоит разобраться потом, он поправляет волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, и подставляет на этот раз лицо под горячие струи. Вода обрушивается на него, стекая вниз тяжёлыми каплями, проникая в каждый изгиб тела. Она приносит секундное облегчение, разглаживает усталость с его лба, но тут же накатывает новая волна тревоги. Сквозь гул воды он слышит, как скрипит дверь.              — Я решил, что раз уж я уже здесь, то не могу не воспользоваться возможностью прямо заявить тебе о том, что я к тебе испытываю, — сквозь шум всё той же воды мурлычет Хосок, едва заметно толкаясь пахом в чужие ягодицы. Губы короткой, но тщательно проторенной дорожкой поцелуев проходят по травмированной области.              Можно было бы сказать, что секс — это самая отвратительная форма для выражения чувств, ведь это так пошло. Но в откровенности истина — и раз уж они не могут откровенничать словами, пусть это откровение будет хотя бы в действиях. И Хосок сейчас откровенно возбуждался от того, в какой позе они стояли, в каких обстоятельствах оказались, от того, что Чон наконец снял перчатки. Это даже необычно, что только что сводящая с ума тревога так быстро и незаметно перетекла в возбуждение — столь же обжигающее, сколь и барабанящая по рукам вода.              Джун хочет обернуться, но не успевает — его пригвождает к месту холод чужих ладоней. Точно ладоней. Их мягкость, необременённая тканью, касается его кожи так уверенно, что воздух перехватывает в груди. Кожа под пальцами чужака ощущается горячей, как раскалённый металл, и Намджун замирает.              Он был уверен, что Хоуп сдастся. Что, не добившись своего, просто уедет, как это делают люди, понимающие безнадёжность ситуации. Но нет – вместо этого его ладони скользят вверх по спине, задерживаясь на плечах, оставляя после себя едва заметную дрожь. Намджун чувствует, как пальцы скользят по рельефу шрама, замедляясь, будто пытаясь разгадать его тайну, будто читая его историю кончиками пальцев. Это не жест утешения, не попытка причинить боль. Это что-то иное, что-то, что вызывает в нём первобытное желание отстраниться, спрятаться за стены, которые он так долго возводил вокруг себя. Но вместо этого он остаётся. Позволяет.              Шрам жжёт, будто пропитывается чужим вниманием, и отзывается тупой болью, но не только она заставляет Намджуна выпрямиться. Его позвоночник напрягается от внутреннего конфликта, который сворачивается змеиным клубком где-то в районе солнечного сплетения. Почему он позволяет этому происходить? Почему не отстраняется, не выгоняет, не отталкивает? Хоуп касается его шрама своим шрамом, своей уязвимостью, и в этом есть что-то неправильное, пугающее. Или, может, правильное? Он не знает.              В следующий момент Намджун осознаёт нечто ещё. Он чувствует чужой орган, ощущает его жар, слышит замедленное дыхание, которое подстраивается под его собственное, и… отмечает, что они одного роста. До этого он воспринимал себя выше, старше, значительнее. Но сейчас они равны. Вода смывает границы, размывает роли.              Он чуть поворачивает голову, ловя голос, растворённый в шуме капель. Слова звучат приглушённо, но их смысл прорывается сквозь гул воды. Затем Хоуп двигается, и Намджун резко вдыхает. Его тело напрягается в ответ на это едва заметное движение, как натянутая струна, готовая порваться от любого неверного прикосновения. Он не может не отреагировать – тихий, почти насмешливый "хмык" срывается с его губ, словно он пытается сгладить ситуацию, придать ей нотку обыденности. Только обыденного в этом не было ничего.              Его редко касались там, где он сам не мог смотреть без внутреннего отвращения. Редко прикасались с таким принятием, без попыток уговорить или доказать что-то. Просто… принимали. Он всю жизнь скрывался за высокими заборами, за красотой собственного тела, за обманчивой уверенностью. Но сейчас стены рушились, и ему приходилось смотреть в лицо собственной уязвимости. Шрам горел. Горел так сильно, что казалось, кожа закипает, покрываясь болезненными волдырями. Но даже этот жар не заставлял его отступить. Он, наоборот, расслабляется. Позволяет телу обмякнуть в чужих руках, закрывает глаза, впитывая это новое, пугающее ощущение.              Тело Хоупа оказывается прочной опорой. Их разница теперь не в росте, не в статусе, не в ошибках прошлого. Она только в следах на коже, которые рассказывают разные истории. Но в этот момент они звучат в унисон.              — Что тебе мешало заявить об этом внизу? — наконец спрашивает Намджун. Его голос хриплый, наполненный не то усталостью, не то подавленным смехом. Он поворачивается, встречаясь с чужим взглядом. Вода стекает по его лицу, по шее, падает каплями на плечи, но он больше не замечает её. Он смотрит в глаза Хоупа, выискивая в них ответ, ловя каждую тень эмоций. Он всё ещё не смотрит на его руки. Всё ещё не уверен, позволительно ли ему это. Но, возможно, сейчас не он должен искать разрешения.              Ким укладывает ладонь на чужую щеку, поглаживает скулу большим пальцем и заглядывает в его глаза, мечась от одного к другому, будто выискивая и чужой огонек. Он все еще не смотрел на его руки. Он все еще не уверен, что ему это позволительно.              Душ был очень минималистично оформлен, к тому же спокойный основной свет не создавали лишнего визуального шума, позволяя целиком и полностью отдаться в чувства — при чём даже не столько в свои, сколько в чувства человека перед самим Хосоком. Снова блядский смешок, который уже хотелось сменить стонами, которые Хоуп, к слову, ни разу не слышал. Чон едва ли морщится и вновь толкается в чужие ягодицы — на этот раз намного ощутимее, тем самым демонстрируя своё некоторое недовольство и в то же время желание большего.              Хосок ранее того не понимал, точнее не доходил до этого мыслями, постоянно отвлекаясь на проблемы насущные, но сейчас, когда весь мир отошёл на второй план, поле для размышлений буквально безгранично. Дом, в котором остановилось время только лишь для них двоих не отвлекал на себя, наоборот успокаивал воспалённую внимательность, словно гладя её по волосам и укладывая спать, подоткнув одеяло под силуэт тела, давая двум влюблённым мужчинам наконец разобраться в себе, в своих чувствах и друг в друге. И ведь Хосок ранее ни разу не задумывался о том, что Джуну может быть тяжело, при чём весьма и весьма тяжело от собственных чувств. Испытывал ли он когда-нибудь то же, что испытывал сейчас? Вообще влюблялся ли когда-нибудь в мужчину?              Левая рука Кима ложится на чужую грудь. По ней скользит вниз, очерчивая худое, но твердое тело, и останавливается лишь на чужом члене. Сначала он несильно сжимает его в ладони, скорее просто пробуя на вес, вспоминая его тяжесть и силу, а затем, не увидев сопротивления, целует его в уголок губ, просто подразнивая.              — О таких чувствах громко не говорят, а у тебя слишком широкий стол, — невзрачная шутка со стороны Хоупа, как отвлекающий манёвр, лишь бы не отвлекаться от гульнувших по собственному телу рук, точнее возникшей на щеке ладони, что слишком хорошо соблюдала собой каждый точёный изгиб черепа. Будто это очередная вещица, сшитая на заказ в одном из лучших ателье Сеула. — И спина... — улыбка сама по себе расцветает, стоит лишь, склонив голову в бок, затеряться в глазах напротив, отыскивая там всё новые и новые вкрапления, снова и снова поражаясь глубине этих потрясающих глаз. Оголённые ладони покоятся на талии Джуна. — И вообще ты очень красивый, Намджун... — уже чуть тише проговаривает Хоуп, когда веки задрожали от прикосновения на члене. — Такое крепкое тело, властный взгляд... — в продолжении монолог не нуждался, но лёгкая дымка от выпитого бокала алкоголя и отлившей от мозга крови делали своё дело — развязывали язык.              Намджун не смотрит на руки, что очень чутко подметил для себя Хосок. Не было резона обращать внимания на те шрамы, историю возникновения которых не хотелось бы знать, ведь это значило бы ворошить старые раны, которые и без того болят. И оба их шрама друг на друге ощущались до невозможного правильно.              Сначала аккуратное сжатие, а затем и поддразнивающий поцелуй — до чего же хотелось больше, глубже, чувственнее. Хотелось, чтобы это перестало выглядеть как детская игра в переглядки, хотелось плотно и ясно заявить о том, насколько глубоко в сердце засело пусть и необуздываемое, но до обморока окрыляющее чувство, из-за которого душа так долго была не на месте, а сейчас... Сейчас она там, где хотела и должна была быть. В этом доме, в этом душе и постепенно распускаться перед Намджуном белоснежным розовым бутоном.              Руки ресторатора не стоят на месте, как, в целом, и он сам — конечно, они и без того стояли друг к другу близко, но Хоуп вновь заставляет их груди соприкоснуться, не пропуская между даже мельчайших капель воды. В это же время рука, одаренная когда-то отметиной, поднимается выше и ложится на затылок Кима, надавливая на него и заставляя прижаться губами к губам. Здесь и сейчас в этом вальсе ведёт Хосок. И в этот раз мужчина сразу приоткрывает рот и старательно погружается в поцелуй — трепетный, очень чувственный. Где-то на уровне чертовски далёкого сейчас подсознания этим поцелуем Хоуп передавал все эмоции, которые ему доводилось испытывать наедине с Намджуном — страстью, просыпавшейся когда-то в отеле, игривостью, когда они смотрели друг на друга в верёвочном парке, нежностью, которой был пропитан кабинет, в котором Хосок провёл всего пару дней, но явно оставил там неизгладимый след. И ведь в сравнении этих моментов было так мало, но каждый из них был насколько ярок, что одного поцелуя здесь точно не хватит.              Намджун жалеет, что не чувствовал этих рук раньше. Что не знал, как естественно они ложатся на его талию, как их тепло проникает под кожу, наполняя тело сладким, леденящим трепетом. Все это время они ходили рядом, не подозревая, насколько отзывчивы их тела друг к другу. И теперь, с каждым движением пальцев по обнаженной коже, с каждым неосторожным касанием, эта истина ударяет по нему с новой силой. Он ощущает каждый дюйм чужих ладоней так отчетливо, что дыхание сбивается, а колени предательски подгибаются, будто пытаясь уступить желаниям, которые в нем бушуют.              Будь его воля, он бы растворился в этом человеке. Врос бы в него, слился с ним воедино, переплетая не только руки, но и души, сплавляя воедино желания и страхи. Но пока им дозволено лишь быть рядом. Пока их объединяет лишь дрожь напряженных тел, стягивающая их крепче, чем любые слова. И Намджун намерен использовать этот шанс полностью. Каждый вдох, каждый жаркий миг близости — все это нужно удержать, не дать утечь сквозь пальцы, словно воду, смываемую в сток.              Он льнет к его губам сначала осторожно, пробуя, проверяя, дрожащей неопределенностью пробираясь между плотно сжатыми ртами. Но лишь стоит ему ощутить этот вкус – терпкий, пронзительный, настойчивый – как все сомнения рушатся, уступая место чистой, жгучей потребности. Намджун жадно вжимается в него, сминая губы, наклоняя голову глубже, позволяя поцелую затянуть его, словно водоворот. Он смещает ладонь с чужого лица, скользит вниз, пробирается к пояснице, затем ниже, сильнее прижимая его к себе.              Чужое дыхание горячее, обжигает кожу так, будто оставляет невидимые ожоги. Ким отступает на полшага, только чтобы всмотреться в его лицо, провести пальцами по влажной щеке, ощутить, как она горит от прикосновения. Затем, ведомый волной желания, он делает шаг вперед, еще один, загоняя его к стене. Он скользит взглядом вниз, жадно ловя очертания силуэта, задерживаясь на разметке капель воды, пробегающих по коже, завораживаясь тем, как они скользят по ключице, груди, животу.              Хотелось бы пошутить. Разрядить обстановку, бросить колкость, как он делал всегда, когда становилось слишком много искренности. Но сейчас… Сейчас это невозможно. Тело, дыхание, прикосновения — все тянет его ко дну, лишая способности думать ясно. Вместо слов он просто облизывает губы, позволяя легкому оскалу появиться на лице. Слабая тень усмешки, почти отголосок старого Намджуна, того, что привык скрываться за масками.              Но сейчас маски больше нет.              Он снова смотрит в его глаза. В этих глазах — отражение его собственных эмоций. Тягучее ожидание, непроговоренные слова, страх отдаться полностью, но и невозможность отстраниться. Чужая грудь тяжело вздымается, дыхание дрожит. Намджун поднимает руку, укладывает ладонь на его грудь, сжимает, на мгновение ощущая биение сердца под пальцами. Затем подается вперед, касается губами его губ, чуть дразня, но не позволяя себе уйти далеко.              И не хочет. Не может.              Он впитывает в себя этот момент, запечатывает его в памяти, как что-то, что будет греть даже в самую ледяную ночь.              Правая рука начинает двигаться по всей длине члена Хоупа. Он двигает кожицу от головки до его основания, прижимает к своему бедру и сам чувствует свое возбуждение, которое все равно было вне поля зрения Хоупа, но на границах его ощущений.              Ким давит бедром сильнее, заставляет чужие ноги раздвинуться, не теряя при этом опоры, и спускает левую ладонь на его живот, прикладывая полностью, и ощущая жар его дыхания не только на губах, но и под своей конечностью.              Хосок очень долго не касался людей руками. Руки — это своего рода рецепторы, руками мы узнаём текстуру поверхности, ассоциируем её с цветом, запахом, формой и тем самым предмет остаётся у нас на определённой полочке, подписанной для охарактеризации. Но Хоуп за долгие годы неизменно каждое утро заслонял этот рецептор, отключал его, не желая, чтобы у него в памяти осталась хоть какая-то связь с тем миром, в который он выходит изо дня в день, пусть она и приносит ему своего рода радость. Глаза — видят свет, цвет и помогают определить опасность, уши — слышат звуки и помогают определить опасность, нос — дарует наслаждение или отвращение и помогает определить опасность. И вряд ли люди слишком часто пробуют предметы на вкус языка... Руки же — они не определяют опасность. Если руки коснулись чего-то значит это уже безопасно. И если руки касаются, то значит голова не сможет никогда забыть то, к чему коснулся рецептор — запах, внешность, голос, в конце концов тело — это навсегда останется в памяти. А если осталось в сердце...              Когда Джун начал шагать вперёд, Хосок не испугался. Это действие в теории могло без труда, да даже с лихвой вызвать опасение, что сейчас произойдёт что-то страшное, что-то, от чего стоило оторваться от желанных пухлых губ, осмотреться, возможно даже спросить о происходящем, но, кажется, разум всецело доверял и не хотел проверять. Все проверки и выводы сделаны давно. Хоуп оказывается прижат к неприятно холодной стене, от чего сперва выгибается в спине, ахая, но от двух горячих тел, плотно прижатых друг к другу, любая поверхность, казалось, накалялась моментально, от чего совсем скоро Чон всё же прижат к стене был плотно.              — Так много хочется сказать, но мне будто... голову отшибло... — как-то сильно сдавленно проговаривает Хосок, даже почти не своим голосом, когда закатывающиеся глаза оказываются прикрыты, а сам Чон снова подаётся лицом вперёд, вновь сплетая языки в поцелуе, от которого тепло стекало по горлу и расцветало новыми впечатлениями золотым цветком где-то в районе груди, может даже чуть ниже и чуть левее.              Шрам никак не отзывался. Видно, прошлое действительно давно забыто. Примерно... последние две недели. Для них эти две недели были дольше десятков лет.              Кто бы мог подумать, что спустя двадцать лет они вновь окажутся обнажены друг перед другом, только теперь не обстоятельства их сводят, а они сами создают эти обстоятельства. В этом выражается их власть над собой, миром. Но как жаль, что это не означает власть над чувствами и мыслями.              Ранее лежащие на талии Кима ладони, что вновь оказались там после смены позиции, не воздержались от очередного акта некоторой самодеятельности — ногти обеих рук мазнули по коже, оставляя едва заметные тут же покрасневшие дорожки. После же, чтобы не удручать себя мыслью, что один лишь Хоуп испытывает наслаждение, левая рука плотно прошлась по связке шрамов, что оставил один весьма смазливый недоброжелатель, а затем добралась и до члена. Хотелось посмотреть... Но сперва ощупать. Сперва кольцо указательным и большим пальцами, которое сразу двинулось по стволу выше, давая остальным пальцам крепко ухватиться за детородный орган. Хосок трепетно ждал реакции — стоны мужчину всегда возбуждали с некоторой особенной сладостью, а представлять то, как они могли бы звучать отстранённый разум отказывался — лучше выдавить их непосредственно из человека.              Он чувствовал, как пальцы подрагивают, скользя по коже, словно боясь ощупывают дистанцию между ними, боясь перейти границу. А затем он чувствует их на своем члене. Губы сдерживают тихое мычание, не решаясь обнажить их перед Хоупом. Словно это было запретно, словно сама вселенная была против них.              — Назови меня своим Ангелом, Джун, — едва ли оторвавшись от столь сладких, желанных губ шептал Хоуп, умоляя глазами. При чём мольба вышла почти случайно — Чону лишь слишком нравилось, когда Дьявол его так называл.              Намджун давно не понимал собственные чувства, но почему тогда он безошибочно читал чужие? Почему угадывал желания, прежде чем они обретали слова? Почему в этом полумраке, в тишине, наполненной только дыханием и шумом воды, он так ясно видел каждую дрожь ресниц, каждую тень сомнения, каждый проблеск желания в чужих глазах? Как будто его собственные эмоции затерялись где-то по дороге, уступая место чужим.              — Мой Ангел… Мой.              Голос Намджуна — низкий, почти срывающийся, проникает в тишину, пробирается под кожу. Слова цепляются за воздух, оставляя после себя тягучее эхо. Он смотрит в эти глаза, ловит взгляд, будто пытаясь запечатлеть в нем этот момент, удержать, не дать утечь в безвозвратность. Чужое дыхание замирает, едва заметная дрожь проходит по телу напротив. В уголках губ отражается легкая, но такая искренняя тень удовлетворения.              Чувствует ли он себя свободнее после этих слов? Или, наоборот, с каждой секундой его приковывает все крепче? Как будто сжал цепь вокруг собственной шеи, добровольно отдав ключ другому.              Он поднимает левую руку, ведет пальцами вдоль скул, по линии челюсти, мягко, неторопливо. Будто проверяет, ощущает, что тот действительно здесь, что он настоящий, не растворится при следующем вздохе. Запах его кожи — теплый, немного пряный, смешанный с чем-то свежим, почти выветрившимся, но таким знакомым. И этот запах так же легко читаем, как и все остальное — пропитан близостью, удержанным нетерпением, напоминанием о том, что они уже давно пересекли эту черту.              Правой рукой Намджун все увереннее водит по чужому члену, все хочет доставить мужчине такое же удовольствие, какое он сам получает только от одного присутствия с ним рядом. Потому что он хочет Хоупа. Хочет каждой частичкой своего тела, до дрожи в голосе, до срывающегося голоса.              Ким давно подписался на принадлежность этому человеку, но в какой момент он так безвозвратно упал в него?              Джун приближается, едва заметно касаясь лбом чужого лба. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание. Чувствует тепло губ, еще не прикасаясь, еще оставаясь в том зыбком пространстве между "почти" и "уже". Хотелось бы дать себе время осознать все, но разум тянет назад, а тело — вперед, и инстинкты, в конечном счете, побеждают.              Он склоняется ниже, мягко впечатывает поцелуй в висок, затем чуть ниже — в линию скулы, еще ниже — туда, где под тонкой кожей прощупывается горячий пульс. Каждый поцелуй — словно подпись на бумаге, подтверждение того, что он принадлежит этому моменту.              Намджун глубоко вдыхает, едва касаясь губами чужой шеи, позволяя себе утонуть в этом ощущении. Закрывает глаза, пропитываясь вкусом чужой кожи, ощущая, как под его ладонями подрагивает напряженное тело. Как сердце бьется учащенно, прерывисто, будто вот-вот разорвется от эмоций, которые они оба не решаются назвать вслух.              Ким сильнее давит бедром между его ног, а затем опускает ее и обхватывает оба их члена своими руками. Прижимаясь к его бедрам своими, он сильнее смыкает ладони вокруг их органов и сначала сам чуть толкается в них, скользя кожицей и чувствуя волну тока, которая сейчас могла бы быть опасны атрибутом.              — Ангел…              Как же так выходило, что каждое действие обоих играло лишь гармонию. Так странно это было — после такого количества лжи, сокрытых фактов друг от друга, каких-то секретов, расстояний, когда каждый их шаг, слово в сторону друг друга мог ощущаться неправильно — они узнают друг друга так близко и оказывается, что их сердца звучат в унисон, создавая собою столь удивительную мелодию, что звучала в шелесте листьев, в треске поленьев в камине, в тихом шуме перед началом музыки на виниловой пластинке и дальше.              — Твой, Дьявол, твой, только твой, — шепчет в ответ Хосок, теряясь в словах, чьим хриплым, аккуратным звучанием, всеми смыслами Хоуп не насытится никогда, сколько бы раз он не слышал этого из уст Намджуна — его личного Дьявола. Эти слова могли бы сковывать, если бы не дарили непревзойдённое наслаждение от собственного значения — Хосок не одинок. И никогда не будет, ведь подобные слова просто так не говорят. Только между ними слова не переживали инфляции — каждое из них весило именно столько, сколько должно и такое заявление, как принадлежность кому-то — символизировало именно это.              И сколько бы сам ресторатор не называл мужчину, казалось, самым ужасным прозвищем с точки зрения религии, которой сам Ким так проникался, Хосок перестал пронизывать это слово ненавистью. Дьявол — это ведь падший ангел. Но всё ещё ангел — единственный и самый великолепный ангел подземелья.              Тело ресторатора, хрупкое, словно фарфор, очень, даже слишком хорошо реагировало на движения по стволу члена, едва заметные сжатия пунцовой головки и бедро, поджимавшее снизу. Как бы Хоуп не старался прямо смотреть в омуты напротив, не отвлекаться от созерцания момента глазами, вся ситуация, включая факт мастурбации Намджуну собственной оголённой, лишённой защиты ладонью сводили с ума, из-за чего ресторатор наконец сомкнул страдальчески дрожащие веки. И не пожалел, ведь при отключении одного органа чувств, обостряются другие — слух цеплялся за хаотично разбивающиеся о кафель капли воды, тяжёлое дыхание Кима, собственные тихие стоны, что уж очень грозились стать громче, и ведь стали, когда Намджун перехватил собственный член из рук ресторатора и прислонил стволы друг к другу, скрепляя собственными пальцами. Хоуп сорвался на несдержанное восклицание, вышедшее прямиком из-под гематомы.              Нос резко вобрал в себя запах жёсткой воды, отголосков не смытого гелем запаха пота, что смешался между ними. Даже это кружило голову. Натуральные человеческие запахи зачастую неприятны, они отторгают, заставляя вонзиться в голову мысль о том, что человек не соблюдает гигиену, но Чон почему-то чувствовал, что если бы он и раньше вкусил запах Кима, то лишь довольно улыбнулся, в желании прижаться к шее и вдохнуть глубже. Может даже слизнуть.              Ким больше не терялся в своих чувствах. Сейчас он был полностью обнажен перед Хоупом — не телом, нет, а чем-то куда более хрупким и уязвимым. Эмоциями, мыслями, чем-то, что раньше он так тщательно запирал на замок. Сердце, казалось, готово было выскользнуть прямо в чужие руки, только бы быть ближе, только бы стереть эту зыбкую грань, которая все еще существовала между ними. Он старался удерживать себя в руках, но с каждой секундой это становилось все сложнее. Его собственное дыхание сбивалось, становилось рваными глотками воздуха, заполняя грудь, но не принося облегчения.              Его взгляд ловил малейшие перемены в лице напротив. Он видел, как тяжело опускаются чужие веки, как напрягается линия скул, как дрожат ресницы, выдавая каждое ощущение. Но самым сокровенным было то, что исходило от губ — приоткрытых, доверчивых, выпускающих тихие, почти сдавленные стоны, заполняющие воздух между ними. Они не звучали как что-то чужое, не становились фоном. Нет. Они впивались прямо в Намджуна, оставляя невидимые следы на его коже, врезаясь в его сознание. Звук этих звуков — интимный, тянущий за собой нитями чужого удовольствия, — расползался под его кожей, оставляя горячие следы.              В груди разливалось странное, щемящее тепло. Оно было похоже на ту дрожь, которая пробирает, когда холодные пальцы касаются оголенной кожи, или на пульсацию в висках после долгого, мучительного ожидания. Что-то внутри него трепыхнулось. Азарт, восхищение, жажда увидеть больше, почувствовать больше, запомнить эти мгновения до мельчайшей детали. Ему казалось, что он никогда раньше не видел чего-то настолько настоящего. Даже в браке, даже в самых страстных отношениях, даже когда ему говорили, что любят. Он не чувствовал этого. Там все было иным — искусственным, предсказуемым, будто кто-то разыгрывал перед ним давно заученный спектакль. Но сейчас… Сейчас это был не спектакль. Это была импровизация, необузданная, сырая, наполненная дыханием жизни. Жизни, которой ему всегда не хватало.              Руки Намджуна двинулись быстрее, крепче, настойчивее. Он чувствовал, как пальцы скользят по чужому и своему членам, впитывая каждую судорожную дрожь, каждый изгиб, каждый ответный толчок. Каждый миллиметр прикосновений казался значительным, как будто мир сузился до их горячих тел, до скованного в напряжении пространства, до влажного жара дыхания между губами. Он не был уверен, что именно толкало его вперед — жажда близости, страх потерять этот миг или что-то более глубокое, то, чему он до сих пор не находил названия.       В какой-то момент Джун резко наклоняется, сминая чужие губы в жадном, требовательном поцелуе, впиваясь в них, будто хочет окончательно стереть границы. Губы обжигающе мягкие, поддающиеся, но в то же время упрямые. Его пальцы сжимаются крепче, бедра двигаются навстречу чужим, и он чувствует, как тело на секунду обмякает. Он думает только о том, чтобы этот момент не заканчивался, чтобы он мог раствориться в нем полностью, без остатка. Чтобы этот огонь, разгорающийся в его груди, не угас, не оставил после себя лишь тлеющие угли сожалений. Потому что впервые за долгое время он чувствовал себя живым.              Живым по-настоящему.              Живым со своим Ангелом.              Ким чувствует, как вязкая белая жидкость цепляется за его пальцы, не спадая с них, как если бы хотела остаться, запомниться, пропитаться в кожу. Он машинально размыкает пальцы, наблюдая, как густая субстанция медленно тянется за ними, прежде чем капля падает на бедро мужчины перед ним.              Намджун утыкается носом в чужую ключицу, чувствуя, как жар другого тела обволакивает его с новой силой. Он вдыхает глубоко, как утопающий, хватающийся за последний глоток воздуха, прежде чем волны снова сомкнутся над головой. Этот запах — не просто тепло кожи, не просто смесь солоноватого пота и легкого аромата теплой воды, а нечто большее, почти первобытное. Это запах близости, момент, запечатленный в молекулы кислорода, растворенный в их коже. Он успокаивает. Приносит с собой осознание: Ким стоит твердо. Его ноги, дрожавшие секунду назад, теперь снова уверенно держат его.              — Мой, — голос звучит низко, приглушенно, будто пропитан тем же жаром, что пульсирует между их телами. Он прижимается губами к ключице, оставляя влажный след, и тут же проводит по нему языком, на мгновение смакуя привкус кожи. Его пальцы, все еще испачканные, мягко ложатся на чужую талию, слабо сжимают ее. Ощущение под подушечками пальцев — гладкая кожа, горячая, натянутая на напряженные мышцы. Ким чувствует, как в ответ на его прикосновения тело Хоупа вздрагивает, едва заметно.              Тот пытается восстановить дыхание, но слова сами срываются с губ, наполненные чем-то необъяснимым, смесью неловкости и честности, которая кажется почти пугающей.              — Я так давно не… — Ким запинается, сглатывая, и вдруг слабо усмехается, проводя языком по губам, будто пытаясь найти на них остатки смелости. — Я этот момент представлял еще тогда, когда ты стонал на своём столе.              Слова зависают в воздухе, и Ким впервые за долгое время позволяет себе смотреть прямо в глаза другому человеку, не прячась за маской сдержанности. Взгляд Хоупа пронзительный, с отблесками чего-то потаенного, и в нем отражается не только усталость, но и смирение перед тем, что произошло. Намджун делает шаг назад, не отстраняясь, но создавая пространство, в котором можно перевести дыхание.              Пальцы легко сжимают запястье мужчины, прежде чем он мягко притягивает его к себе, поворачивая спиной. Дрожащими руками Ким выливает немного геля для душа на ладонь, разогревает его между пальцами, прежде чем провести по напряженным плечам, смывая следы их касаний. Его движения неспешны, осторожны, будто он заново учится чувствовать, будто пытается сохранить этот момент в памяти не только разумом, но и телом.              Пена скользит по коже, стекает каплями вниз, и Намджун смотрит на это, ловя себя на мысли, что хочет запомнить каждую деталь. Как свет преломляется на мокрой коже, как тонкие ручейки воды ползут по позвоночнику Хоупа, как тот вздрагивает от едва ощутимого давления пальцев.              Мир сужается до этих мгновений, до дыхания, смешанного с паром в воздухе, до тихих звуков воды, до их тел, которые, несмотря на всё, ещё не отпускают друг друга.