Deep

      Сколько бы Хосок не противился раньше, сейчас он целиком и полностью принимает собственные чувства — непонятные, необузданные, в которых ещё предстояло разобраться, которые ещё нужно было обсудить с Чимином, Мином, возможно сестрой и в первую очередь с Намджуном. И ведь они разговаривали. Не словами, а бёдрами, двигающимися друг другу навстречу, руками, исследующими тела друг друга, глазами, что находили в глазах напротив отражение собственных чувств. Их неясность сплелась воедино, соединила их, создала их «мы». Эти два дня, которые уже сейчас хотелось превратить в две вечности, которые они проведут вместе — то, что было необходимо, при чём не когда-то тогда, а сейчас, когда каждый из них готов понять человека напротив, проникнуться его чувствами и найти там собственные, неподдельно правильные и самые настоящие.              Импульсы, отдающиеся в тело с каждым толчком — чужим и собственным, с каждым поцелуем, с каждым прикосновением оставались горящими следами, мазками ярко-красного масла. Чон не видел Джуна, но прекрасно его чувствовал — его дыхание на собственных губах, соприкосновение лбами, пальцы, что сжались крепче и двигались быстрее, выдавливая из Хосока очередные стоны, переходящие в шумное дыхание, смешивающееся с шорохом воды. Это было даже изматывающе — столько эмоций, столько тепла, столько близости, от которой так отвык Хоуп. Но не было желания отстраниться, что возникало каждый раз, стоило Чону перенасытиться чем бы то ни было — наоборот, это становилось мало. Словно Хосоку снова добрые двадцать лет, и он берёт от жизни всё, что было можно и нельзя. По аналогии ресторатор выуживал из Кима всё, что мог, при этом не оставляя пустот — заполняя всё собой.              И вот наконец — разрядка. Яркая, до звёздочек перед глазами и калейдоскопом под веками. Сопровождалось царапинами на чужой талии, что наверняка пощиплют ещё минут двадцать, протяжным стоном, затем дрожью и наконец блаженной отдышкой. Они кончили вместе и было в этом что-то особенно романтичное — что-то, чему хотелось придать несуществующий смысл и всей душой в него поверить — будто сами тела говорили о том, что они предназначены друг другу судьбой, будто они незримой нитью были сшиты всю жизнь и, отстраняясь друг от друга, лишь оттягивали плоть и крошили собственные кости.              Стоило Намджуну уткнуться в тело ресторатора, как он тут же обмяк — до чего драгоценно видеть такого открытого, спокойного, уставшего Джуна, но ни в коем случае не отстраняющегося, а наоборот — прижимающегося ближе. Хоуп приобнимает мужчину, сцепляя пальцы у него за спиной и даже чуть поддавливая на поясницу. Но в этом требовании снова быть ближе не было грубости, гнетущего ожидания или опошленной настойчивости — это было лишь очень спокойное заявление об отсутствии любых, даже мнимых преград, как минимум со стороны самого ресторатора. Для него клубок чувств уже не представлял собой ничего устрашающего или опасного — это были лишь моток разноцветных ниток, которые предстояло распутать в четыре руки, а затем сплести что-нибудь очень хорошенькое — к примеру косичку на волосах Джихён.              — Ты так давно в голове пригласил меня к себе, — хихикает Хосок, делая глубокий вдох, откинув голову к стене. — Я и мечтать о таком не мог... Что мы будем стоять так друг перед другом, тем более в душе, тем более голые, тем более дрочить членом о член твоей рукой, — продолжает Хоуп,              Рука легла на чужой затылок и стала совсем аккуратно его массировать.              — Но всё это выглядит как сон, в котором мы счастливы.              Теперь предстояло наконец отмыть свои бренные тела от остатков пота, спермы и отшелушившихся кусочков кожи — естественный процесс организма. Развернувшись к Киму спиной, Хосок вновь прикрывает глаза, после расслабляясь в чужих руках, что почти массажем гуляли по спине, растирая прозрачную мыльную жидкость, пока голова отключалась в желании поскорее уснуть. После насыщенного дня, переполненного эмоциями, самым верным завершением станет провалиться в сон в мягкой кровати, держа за руку единственного человека, что правильно смотрелся бы на соседней подушке.              Ким не просто смывает с чужого тела следы прошедших минут — его прикосновения в этом процессе обретают новый смысл. Пальцы неспешно скользят по влажной коже, словно изучая каждую линию, каждый изгиб, каждую мелкую впадину, которую прежде он мог не заметить. Он делает это медленно, не из-за нерешительности, а потому, что хочет запомнить ощущения — нежность подушечек пальцев, легкий перекат мышц под ладонями, еле уловимую дрожь, пробегающую по позвоночнику Хоупа, когда Ким задерживается в одной точке чуть дольше обычного.              Теплая вода стекает по их телам, оставляя на коже тонкую пелену влаги. Запах геля для душа — ненавязчивый, с легкими цитрусовыми нотами — смешивается с естественным ароматом чужой кожи, создавая нечто новое, личное, как воспоминание, которое останется в памяти навсегда. Намджун подходит ближе, горячее дыхание касается влажного затылка Хоупа. Он ненадолго замирает, вдыхая запах, прежде чем снова запустить пальцы в его волосы, мягко массируя кожу головы. В этот момент он ощущает себя странно умиротворенным, словно впервые за долгое время нашел точку опоры и не хочет ее отпускать.              Он не знает, когда начал называть его Ангелом. Это не было сознательным выбором. Просто однажды слово сорвалось с губ, и теперь оно стало неизменной частью их истории. Он был религиозен, и в этом человеке, несмотря на всю его непокорность, несмотря на его недостатки, было что-то небесное. Может, дело было в том, как Хоуп смотрел на него — так, будто видел нечто большее, чем остальные. Или в том, как он рушил границы, не оставляя Киму другого выбора, кроме как подчиниться этим переменам.              Руки разгуливали по телу очень медленно, от чего Хосоку хотелось спать только больше, особенно чувствуя, как когда-то забитые мышцы сейчас расслаблялись под лёгким давлением твёрдых пальцев. Родных пальцев. И пусть гель и вода смывали с тела прикосновения, что шёлковой тканью обволакивали плечи, талию, бёдра, пока в организме царило возбуждение, Чон не чувствовал, что стягивает с себя что-то, от чего придётся отказаться раз и навсегда — тело освобождалось, готовое к новым впечатлением, не покидавшим Хоупа на веки — оставаясь в самых тёплых воспоминаниях. Всё это действительно было похоже на сон, опьяняющей сладостью разливавшийся по сонному разуму. В воздухе воцарялся аромат геля для душа, будто давая немного свежести уставшей парочке и давая небольшой заряд энергии, дабы добраться до спальни.              — Я стонать готов только от того, как ты меня моешь, — томно протянул ресторатор, разлепляя глаза, когда тело по итогу оказалось чистым.              Далее мужчина изъявил желание помыть Намджуна и как прекрасно, что тот без единого пререкания повернулся к нему спиной, открывая вид на спину. Выдавив на руку тот же гель, ладони наконец взялись растирать мыло, образуя немного пены на медовой коже спины. Из всего этого лишь выбивался огромный шрам. Но он не был безобразным. Шрамы наоборот порой привлекали, тем более такие замысловатые. Чон никогда не пугался, даже впервые как ощупал зажившую рану. Да и, пожалуй, придавать значение тому, что томило разум было излишним — будто это на что-то влияет. Нет, не влияет и лично для ресторатора никогда не влияло. Лишь заставляло снова и снова целовать именно в плечо, будто это специально отведённое место для поцелуев — типа родинки или родимого пятна, ведь это приятная индивидуальность конкретного человека.              Когда они выходят из душа, Намджун первым тянется за полотенцем и передает одно Хосоку. Он наблюдает, как капли стекают по ключицам, скользят по груди, впитываясь в ткань. Влажные волосы налипают на висок, и Ким почти машинально отводит их назад, подушечками пальцев касаясь кожи, которая кажется горячей даже после прохладного душа. Хоуп вешает полотенце обратно, и, прежде чем он успевает сделать хоть шаг, Намджун подхватывает его на руки, крепко прижимая к себе.              После душа Чон любезно принял полотенце и взялся стирать с себя все остатки влаги, от которых становилось холодно. И продолжило бы, ведь он добровольно-принудительно остался без одежды, но Дьявол был слишком тёплым, от чего даже противоположная сторона подхваченного на руки тела не ощущала холода. Это было неожиданно, удивительно, как Киму так легко удалось подхватить Хоупа на руки, но это было настолько приятно, что тело тут же покорно обмякло.              — Не хочу одеваться никак, пока я с тобой. Давай побудем обнаженными.              Это не просьба, скорее утверждение. Вместо поцелуя он сжимает его в руках, ладони ложатся на ребра, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается в глубоком вдохе. В этом касании нет ни давления, ни принуждения — только тихое напоминание, что он здесь, рядом.       Что он его держит.              Они двигаются в сторону спальни, проходя по узкому коридору. Пространство меняется — свет становится мягче, воздух кажется тяжелее. Спальня отличается от остального дома. Темные стены, большая кровать, полумрак, создаваемый лишь рассеянным светом от светильников. За стеклом раскинулся огромный участок, дальше — лес. Он тянется в глубину, скрывая в себе тьму и тишину. Это место всегда напоминало Киму убежище.              Пока они шли до спальни — то был короткий путь — Чон успел исцеловать каждый миллиметр аппетитной шеи.              Джун опускает Хоупа на кровать, смотрит на него сверху вниз, прежде чем медленно обойти кровать и лечь рядом. Одеяло тяжело ложится на их разгоряченные тела. Ким закидывает руки за голову, чувствуя, как усталость медленно пробирается в его мышцы, но сон даже не пытается подступить.              — Почему ты остался? — голос звучит тише, чем он хотел. Вопрос слишком простой и одновременно слишком сложный. Ким не знает, чего ждет в ответ, но внутри него уже разгорается страх услышать не то, что он хочет. Или, может, наоборот, именно то.              Наконец постель, пахнущая лавандой, загребающая в свои превосходные хлопковые объятия, таящая под подушкой Морфеевы поцелуи, что тяжестью ложились на глаза и расслаблением на мышцы. Повернувшись на бок в сторону Джуна, Хоуп вот-вот уснул бы, если не вырвавший его из долгожданного сонного омута вопрос, шелестящий в чистом воздухе, пока не осквернённым запахом секса и не обременённый задушевными разговорами.              Чон приподнимает голову на подушке и еле-еле приоткрывает один глаз, тут же скользя мутным взглядом по фигуре Намджуна. Затем два медленных моргания и в голову по частям приходит ответ:              — Потому что я хочу быть рядом с тобой, Дьявол, — хрипло шепчет Хоуп, медленно подползая чуть ближе. — Ты подарил возможность существовать нашему "мы", — ресторатор с трудом подтягивает голову к чужому телу и целует Кима в грудь. — Мне остаётся взять на себя всё остальное, — копна белоснежных волос вновь приземляется на подушку и одна рука оказывается на животе мужчины, тем самым приобнимая.              — Звучишь слишком сладко.              Намджун слабо хмыкает, прикрывая глаза на миг, словно этот короткий перерыв между мыслями поможет ему не разрываться внутри от противоречий. Он накрывает чужую ладонь на своем животе своей, чувствуя под ней медленное, уверенное биение сердца. Пальцы Хоупа теплые, кожа чуть влажная, будто он сам нервничает, пусть и не подает виду.              В ответ Чон лишь слабо усмехается, окончательно смыкая глаза и крепко засыпая. Может ресторатор и не привык спать без одежды — он часто мёрз, крепче укутывался в одеяло и надевал тёплые пижамки, состоящие из длинных штанов, чьи полы забивались под пятки и длиннорукавные кофты, чаще всего это даже добавляло комфорта. Но ложась в кровать здесь, при знании, что рядом окажется Намджун, а затем и вовсе чувствуя перевес на кровати и действительное тепло — Хоуп уснул даже слишком быстро и крепко.              Намджун выдыхает, ощущая, как горячий воздух вырывается из его легких, скользит вдоль кожи, обволакивая пространство между ними почти осязаемым теплом. Он не знает, можно ли верить Хоупу даже в этом — в самом простом, в том, как он смотрит, как дышит, как шепчет слова, способные вызвать мурашки. Вся его ложь предшествовала этому моменту, была соткана из тщательно подобранных фраз, взглядов, которых не существовало, обещаний, что рассыпались, как песок.              Но если это все ложь — почему она ощущается как правда? Почему голос Хоупа, мягкий и приглушенный, не режет слух фальшью? Почему Намджун не может найти трещины в том, как тот говорит?              Вся его жизнь была выстроена вокруг распознавания лжи. Отец научил его читать людей по мельчайшим изменениям в выражении лица, по тому, как они касаются своих запястий или двигают плечами, как отводят взгляд или задерживают дыхание. Затем, годы работы с партнерами, клиентами, сотнями людей, которые пытались обвести его вокруг пальца, укрепили этот навык до совершенства. Намджун привык видеть чужую неискренность, но Хоуп… Хоуп не вписывался в эту систему.              Или он видел только то, что хотел сам?              Может, Хоуп и себя обмануть не смог?              Он чувствует, как пальцы Хоупа чуть сжимаются под его рукой, словно тот хочет что-то сказать, но не решается. Это заставляет Намджуна открыть глаза. Он смотрит на него — внимательно, медленно, задерживаясь на каждой черте лица, ловя дрожь ресниц, едва заметный изгиб губ.              Ким переплетает с ним пальцы, чувствуя, как тепло чужой кожи просачивается сквозь их сцепленные ладони. Его собственные пальцы сжимаются чуть сильнее, словно пытаясь понять — реален ли этот момент? Или и он растает, как еще один сладкий обман?              * * *              — Знаешь, что самое забавное?              Тэян лениво покручивает в руках кубик-рубика, что-то вдумчиво оценивая в игре теней на его гранях. Яркий пластик странно контрастирует с темным деревом стола, неестественно выписываясь в холодную, строго оформленную обстановку кабинета. Как игрушка вообще здесь оказалась? Какую историю она несет? Он скользит взглядом по обеспокоенному лицу мужчины напротив, ощущая едва уловимое напряжение в воздухе.              Капитан полиции смотрит на него с наигранным равнодушием, но скрещенные ладони на столе, чуть поджатые губы и прямая спина выдают скрытую настороженность. В этом взгляде нет страха — пока что. Только ожидание, только желание понять, чего хочет этот парень, почему он здесь и чем вся эта встреча может обернуться.              — Донын же решила не говорить ему о Хосоке, так как Намджун срочно поехал вытаскивать очередной свой филиал из задницы, но… — Тэян делает паузу, наблюдая, как легкое непонимание в глазах мужчины сменяется чем-то более острым, почти предчувствием. Он щелкает одним из сегментов кубика и наклоняется ближе, приглушая голос. — Он поехал не работать на другой конец страны, а отдохнуть со своим фаворитом в паре часов от дома.              Тишина, которая следует за этими словами, почти зримая. Она медленно заполняет пространство между ними, густеет, напоминая болотный туман, скрывающий под собой что-то хрупкое, что-то, что вот-вот сорвется с места. Капитан поджимает губы, постукивает пальцами по столешнице, а затем глубоко вдыхает.              — Ну нет. — Голос звучит низко, глухо, с едва заметным металлическим оттенком. Он чуть отклоняется назад, словно пытаясь создать между ними дистанцию, но взгляд не отводит. — И что ты хочешь?              Тэян усмехается. Легко, почти весело, как будто в их разговоре нет никакого напряжения, как будто он обсуждает с другом случайное совпадение, а не делает осторожные ходы в тонкой игре, где ставка — чья-то жизнь.              — Хочу того же, чего когда-то хотел его «Ангел».              Он говорит это почти шепотом, и комната вдруг кажется слишком маленькой, воздух слишком тяжелым, как перед грозой. На мгновение он замирает, играя в нерешительность, но затем качает головой и прищуривается, позволив улыбке скользнуть по лицу.              — Но у меня хватит разума не отступать на полпути.              Слова падают в пространство между ними, словно капли крови на белоснежную скатерть. Капитан не двигается, но что-то в нем меняется — может, дыхание становится глубже, может, пальцы чуть крепче сжимают друг друга.              Тэян смотрит на него с легкой насмешкой, с холодной уверенностью, словно уже знает, как все это закончится. И в этом взгляде — намек на будущее, которое уже движется к ним, неизбежное и неумолимое, как гроза за горизонтом.              * * *              Ким помнит этот сон. Он вспоминает его с пугающей четкостью, как будто проживает вновь, как будто его разум вновь затянут в зыбкую тьму, не давая отстраниться. Он помнит, как вязнет в тенях, как ноги перестают ему принадлежать, словно сам воздух, окутывающий его, становится густым, липким, не позволяя двигаться дальше. В этом пространстве нет ни времени, ни формы, только ощущение, что что-то идет на него, приближается, дышит в самое сердце, заполняя все внутри.              — Ты слишком долго отсутствовал, — голос раздается в безмолвии, и этот голос его собственный.              Слова ударяют, раскалывают реальность на острые осколки. В голове разливается глухой гул, как от удара колокола, и он чувствует, как тело на мгновение становится призрачным, растекается в воздухе, не желая признавать услышанное. Намджун остается в том же эфемерном теле, не имея ни веса, ни формы, но продолжая ощущать.              Сзади снова что-то холодное, обжигающе-железное, вонзающееся в запястья, держащее так крепко, что почти становится частью его кожи. Намджун пытается освободиться, но чем сильнее он дергается, тем сильнее эти оковы сжимают его, не давая сделать даже шаг назад. Он зажмуривает глаза, отчаянно рассчитывая, что когда откроет их, то окажется в другом месте, в той реальности, где он существует, где тьма не сжимает его грудную клетку, где холод не вползает в легкие.              Но в ответ раздается сдавленный всхлип.              Он дергается, настораживается, ловит дыхание, наполненное чем-то невыносимо знакомым. Что-то внутри него сжимается, как от удара. Всхлип повторяется, дрожит в воздухе, словно разбиваясь о невидимые стены. Намджун медленно поворачивается, и то, что он видит, заставляет его замереть.              Это не тень. Это Хоуп.              Меч, что, как он думал, был сгустком ночи, удерживал именно он. Дрожащими пальцами, судорожно сжимающими рукоять, будто та вот-вот выскользнет. В его взгляде — растерянность, замешанная с болью, с разочарованием, с чем-то еще, настолько глубоким, что его нельзя выразить словами.              — Ангел мой? — голос срывается, будто рвется из глубины его горла, из самого нутра, а внутри что-то сжимается, закручивается в плотный узел.              Он хочет сделать шаг вперед, к нему, к тому, кто стоит перед ним с мечом в руках, кто смотрит на него так, словно пытается что-то сказать, но слов не хватает. Намджун делает шаг — и грудь упирается в холодное лезвие.              На мгновение весь мир сжимается в этой точке, в этом ощущении.              Лезвие заходит под кожу легко, почти нежно, как будто приветствует его, как будто ждет, когда он сделает следующий шаг. Намджун замирает, ловит взгляд Хоупа, в котором теперь страх, боль, мольба, но не отступает. Он медленно оглядывается, но нигде не видит Джихён. Не видит никого, кроме них двоих. Только эта сцена, запертая во тьме, только этот миг, растянутый до бесконечности.              Он делает еще шаг.              Лезвие с легкостью проходит насквозь, выходя со спины. Резкая вспышка боли вспарывает его изнутри, но он даже не вскрикивает, только выдыхает, ощущая, как кровь начинает просачиваться из раны, теплым ручьем стекая по коже.              И только сейчас он замечает слезы.              По щекам Хоупа стекают соленые капли, размывая очертания его лица, растворяя выражение в чем-то невесомом и почти болезненно-невероятном. Что он делает здесь? Почему он держал меч? Зачем? Тысячи вопросов вспыхивают в его сознании, но в этот момент ему не нужен ни один ответ.              Ему нужно лишь одно.              Он обвивает Хоупа руками, тянет его к себе, прижимает к собственной груди, к сердцу, которое еще стучит, но уже замедляется. Его дыхание сбивается, становится тягучим, тяжелым, и каждое биение теперь кажется пустым эхом.       В этом жесте — все, что он чувствует.       В этом мгновении — вся суть.              Он выдыхает, чувствуя, как его жизненные силы стекают с кровью.              Но, наверное, так и должно быть.              * * *              Мужчина разлепляет глаза еще в темноте. Густая, тягучая ночь окутывает комнату, и даже мягкое дыхание рядом не приносит облегчения. Сон не пришел, и он вряд ли придет. Он слишком долго лежал без движения, слушая чужие глубокие, ровные вдохи, чувствуя тепло, что исходило от тела рядом. И это тепло, парадоксально, не грело его. Оно прожигало изнутри, оставляя на нервных окончаниях что-то болезненно-колкое, мешающее расслабиться.              Ким смотрит в потолок, но перед глазами лишь размытые очертания, словно тьма ночи затянулась даже за веки. Он пытается сосредоточиться на ритме собственного дыхания, на тяжести одеяла, но не может отогнать мысли. Они снова и снова возвращают его к человеку, который спит рядом, к тому, ради кого он переступает через свою гордость, честь и все принципы. Он ненавидит это осознание, ненавидит, что даже сейчас не может просто закрыть глаза и уснуть, будто это нормально.              А может, и правда не нормально.              Внутри разливается тревожное ощущение неопределенности, и оно не дает покоя. Что он вообще делает? Зачем он здесь? Почему он позволил этому случиться? Ему казалось, что Хоуп должен был стать для него тихой гаванью, что в нем должно было быть что-то, что успокоит, заглушит этот гул в голове. Но этого не происходит. Вместо уюта — чувство неправильности, вместо покоя — гнетущее ожидание, будто что-то должно вот-вот сломаться.              И ещё это ощущение, которое Ким не может выбить из головы. Он слишком хорошо понимает, на что люди обращают внимание, слишком привык быть тем, на кого смотрят оценивающе. Его тело — одно из тех немногих, что он смог сделать правильным в своей жизни, и иногда ему кажется, что Хоуп любит его именно за него. Что, если убрать мышцы, крепкие руки, уверенную осанку, если заменить его силу на что-то другое — Хоуп посмотрит на него так же? Или взгляд потеряет прежнюю глубину, а руки больше не потянутся к нему в темноте? Эта мысль сидит внутри, глухо, липко, мешая даже просто лежать рядом.              Он молча поднимается с кровати, осторожно, почти бесшумно, чтобы не разбудить Хоупа. Взгляд цепляется за часы на тумбочке — время такое же нелепое, как его собственные попытки сбежать от себя. Ким решает, что нужно избавиться хотя бы от физической тяжести, от этого ощущения, что тело стало чужим, что вчерашний ужин оставил на нем больше следов, чем хотелось бы. Джун надевает серые спортивные штаны, натягивает черную майку, зашнуровывает кроссовки, с каждым движением отгоняя остатки сна, если тот вообще когда-то собирался прийти. Комната погружена в полумрак, и даже мягкие блики уличных фонарей не делают ее уютнее. Ему вдруг кажется, что если он задержится здесь еще на минуту, то снова увязнет в мыслях.              Ему нужно движение.              Он выходит из спальни, направляется к беговой дорожке и, прежде чем встать на нее, тянется, разминает шею, плечи, пытается согнать с себя остатки напряжения. Но оно не уходит. Оно застряло где-то в груди, прочно, сдавливающе. Ким включает тренажер и делает первый шаг, а затем еще один, ускоряя темп, словно пытаясь убежать от того, что сидит внутри.              Снов у Хосока не было — разум основательно отдыхал после столь яркого события. Они не признавались друг другу в любви, не было напрямую сказано ни слова о чувствах, но Хосок ощущал такую неподдельную крепкую связь, появившуюся, казалось, из ниоткуда, выраженную через прикосновения, едва ли уместные шутки, что слова о любви не нуждались в присутствии — они и так сказали друг другу всё что нужно. Но это усыпляющее ощущение пропало вместе с тем, как Хоуп перестал ощущать рядом с собой "печку" — сначала он скрутился в позу эмбриона, а затем и вовсе проснулся — холодно. Порой это раздражало, что без дополнительных условий для удержания тепла по телу будто переставала циркулировать кровь, а когда сознание обратило внимание на то, что Кима рядом не наблюдалось — кровь в жилах уж точно остановилась.              Каждое движение Намджуна механично. Дыхание быстро выравнивается, сердце бьется ритмично, но мысли — они не замолкают. Он чувствует, как пот начинает проступать на коже, как мышцы начинают работать, как тело привыкает к нагрузке, но этого мало. Он хочет выбросить из головы все сомнения, разочарования, тяжесть. Хочет забыть, хотя бы на минуту, кто он и что его привело сюда.              Но воспоминания кусаются.              Перед глазами всплывает Хоуп — спокойный, теплый, как будто и правда мог бы стать для него тем, кто облегчит груз. Но тут же приходит другое — сомнение. Почему он здесь? Что он хочет? Почему Ким так легко позволил себе переступить черту?              Он стискивает зубы, ускоряет темп.              Шаг.              Еще один.              Быстрее.              Сердце теперь стучит в груди громче, чем мысли, но те все равно не отступают. Они только затягиваются плотнее, сжимаются в тугой клубок, который не развязать ни пробежкой, ни бессонными ночами.              Разнеженное за вечер сердце недовольно застонало, как, собственно и Хосок, растягиваясь на постели и ища глазами шкаф или гардеробную. Перед кроватью. Приобняв себя за плечи, Чон поднялся с кровати и стал искать что-нибудь большое и свободное. У них с Намджуном был примерно один размер в одежде, от чего нельзя было взять просто первую попавшуюся футболку — она, конечно, не была бы, условно, в облипку, но и не прикрыла бы ягодицы — трусы надевать почему-то не хотелось. Самым безобразным образом перекопав всю полку, смотря туда одним глазом, Хоуп наконец нашёл для себя идеальный вариант — большая сиреневая футболка с широким горлом. Её то Чон и натянул, после отправляясь на поиски своего залога хорошего сна.              Даже ночью этот большой и, казалось, одинокий дом не выглядел пустым. Пока Хоуп пытался понять, как ему пройти к месту, откуда доносится звук работающей беговой дорожки и грузный бег Намджуна, ресторатор поймал себя на мысли, что этот дом чем-то напоминал самого Джуна — такой же неисследованный, ведь Хосок тут был впервые, но достаточно знакомый, чтобы безошибочно ориентироваться в нём. Это было даже интересно, что пусть Чон и мягко толкался о каждый дверной косяк, спотыкался, когда ноги было передвигать совсем в лом, но тем не менее дошёл до места, откуда обильно лился свет. Дойдя до очередного дверного проёма, Хосок приоткрыл один глаз и увидел помещение — пол застелен ковролином, вероятно для лучшего сцепления кроссовок, вдалеке стояла беговая дорожка, несколько тренажёров и подставка со снарядами — гантели различных весов. Идти дальше уже не было никакого желание — главное Джун в поле зрения, поэтому Хоуп садится на пол, скрестив ноги прямо в дверях, опираясь плечом и головой о дверную рамку, прикрыв сонные глаза.              Ким не знает, сколько он провел на одной беговой дорожке. Потерял счет минутам, возможно, и часам, позволяя телу взять верх над мыслями, но не до конца. Ему нужно было заглушить шум в голове, выжечь его калориями, стереть шагами, но тот лишь делался тише, как радиопомехи в глубокой ночи — никогда не исчезая совсем. Воздух в спортзале был сухим, пропитанным потом, пылью и едва уловимым запахом резины от бегового полотна. Каждый шаг отзывался в мышцах, в груди, в висках — тело горело, и в этом горении было единственное облегчение.              Но мысли цеплялись за него, не отпускали. Он пытался смотреть на ситуацию иначе, но все сводилось к одному: неважно, насколько искренней была любовь Хоупа, они не договаривались о ней. Они не спрашивали, не решали вместе. Это было навязано, определено без его участия. Даже если часть его, уставшая от бесконечного поиска причины и смысла, хотела поверить, что это правильно, другая — более горькая, более израненная — знала, что любовь не должна быть таким приговором.              Он наконец замедляется. Шаги становятся тяжелей, дыхание сбивается, пульс стучит в висках, эхом разливаясь по всему телу. Липкая испарина покрывает кожу, капли пота сбегают по спине, пропитывая ткань майки. Ким останавливается, вытирает лицо полотенцем и делает глубокий вдох, будто пытаясь вобрать в себя немного спокойствия вместе с воздухом. Но тот будто пропитан напряжением — оно липкое, душное, проникает в легкие вместе с кислородом.              Надо было дать Намджуну закончить, да и равномерный топот убаюкивал, хотя не давал провалиться в сон окончательно и, стоило этому закончится, громкие шаги стихли, как изо рта вырываются слова:              — Пинджип, хватит занима...              Хосок сам не понял из каких проклятых недр вырвалось это ужасное прозвище, которым все униженные и оскорблённые кликали Кима в школе. Сердце на мгновение останавливается, после чего разгоняется до бешеного ритма, глаза тут же распахиваются, а Хосок падает лбом в пол.              — Прости пожалуйста, Дьявол, я очень хочу спать, — казалось в этом предложении где-то потерялся кусок, но главное, что смысл и оправдание ясны.              И тут он замечает его.              Хоуп сидит в дверном проеме, почти не шелохнувшись. Свет из коридора очерчивает его силуэт, делая контуры лица мягче, но не менее ясными. Как давно он здесь? Сколько видел? Долго ли наблюдал, пока он, глупец, пытался убежать от мыслей, которые, очевидно, не собирались оставлять его в покое? Ким перекидывает полотенце через левое плечо, готовый подойти, когда одно слово срывается с губ Хоупа. Оно пронзает воздух, как осколок стекла, вонзается прямо в сознание, рассыпая внутри него что-то давно спрятанное.              Его имя.              Его проклятье.              Грудь с шумом вздымается, дыхание застревает где-то на полпути. Пространство вокруг меркнет, звук шагов гаснет, как будто он падает в пустоту. В этой пустоте — воспоминания.              Он помнит запах волос матери — теплый, немного сладковатый, как молоко с медом. Помнит, как её руки касались его лица, вытирали слезы, как мягко она шептала его имя, как будто оно само по себе могло его спасти. А потом голос менялся. Холодел. Остывал до резкого, отрывистого шепота, до отстраненной тени. Он помнит её спину, удаляющуюся всё дальше, оставляя его одного.              Пальцы дрожат, он стискивает кулак, пытаясь прийти в себя. Веки тяжело моргают, стирая образы прошлого, но осадок от них остается — гулкий, тянущий, разъедающий ребра изнутри. Он не задает вопроса, не требует объяснений. Хоуп знает? Откуда? Это было случайно или преднамеренно? Или это очередной ход в игре, в которой он даже не успел понять правил?              Ким хмыкает, но голос звучит чуть глуше, чем обычно, будто что-то застряло у него в горле. Плечо жжет — боль не настоящая, но такая же въедливая, как память. Он подносит бутылку ко рту, делает пару глотков, давая себе лишнюю секунду, а затем опускает ее, вытягивая ладонь вперед.              Хоуп не видел, как отреагировал Намджун, но почувствовал скопившееся в воздухе напряжение, что тонкой ниточкой песочных часов сыпалось ему на голову. Из каких недр вырвалось это "пинджип"? Понял ли всё Намджун? Он точно слышал, раз уж упомянул Мина. Только это не он нашёл, а воспалённый недосыпом разум.              — Не зря платишь Мину, раз он смог найти такое.              Пальцы чуть сильнее сжимают пластик бутылки, но он делает вид, что это случайность. Отступать некуда. Он подается вперед, заглушая все, что внутри, приглушая дрожь, которая уже вплелась в кости.              — Тоже плохо спишь?              — Мин только мой телохранитель, — едва разборчиво бормотал Хосок, не отрываясь от пола. Его всё ещё не простили. — Дьявол, прошу тебя, пойдём спать, а то я сейчас начну тебе всю свою родословную рассказывать, я очень хочу спать... — взмолился ресторатор, начиная ползти ближе к Джуну, при этом не поднимая лба с ковролина. Потом будет болеть. — Мне холодно спать одному, — когда линия волос упёрлась в кончик чужих кроссовок, Хосок вытянул руки и обхватил чужие голени открытыми пальцами. — Дома я сплю в тёплых пижамах, а теперь моя тёплая пижама это ты.              Чон не упомянул акцент местности. Он мог сказать "здесь" или "тут", но он сказал "теперь".              — Только твой, я не спорю, — Намджун поднимает руки в жесте сдачи, голос его тихий, почти усталый. В нем нет ни вызова, ни сарказма, лишь приглушенная усталость, оседающая где-то в груди.              Он бы хотел выспаться. Беспробудно, глубоко, так, чтобы проснуться через десять часов с ясной головой и телом, не сдавленным тяжестью, но сон даже не краем тени не задерживался в его глазах. Все мысли, все тревоги спутались в тугой узел на затылке, и даже если бы он закрыл глаза сейчас, этот узел тянул бы за нервы, не давая расслабиться. Филиал в Японии ушел за бесценок, словно ненужная игрушка, выброшенная на распродаже. Он мог бы ударить кулаком в стену от злости, но знал, что это не вернет ему утраченное. Он мог бы кричать, но слова не изменили бы ничего.              И еще больше всего ему хотелось бы закрыть глаза, зная, что рядом есть кто-то, кто удержит его в этом падении. Но семья? Семья давно превратилась в слово, в пустую оболочку, за которой прятались лишь воспоминания о том, каково это — верить, что тебя никогда не предадут. Он уже не мог никого к себе подпустить. Ни Хоупа, ни кого-то еще.              — Прости меня пожалуйста, — снова бормочет ресторатор, после чего приподнимает голову и открывает один глаз, смотря на чужие ноги. Затем Хоуп задирает кромку левой штанины и начинает обсыпать кожу ленивыми коротенькими поцелуями. Своего рода очередной умоляющий жест, шелестом сосновых иголок разносившийся по небольшому домашнему спортзалу.              Прозвищем, которое так нежданно, нагадано и неуместно вырвалось из груди, Намджуна кликали в школе те, кто был удостоен судьбы оскорбляемых. От того Хоупу, от части, могло бы быть привычно называть так Кима, но только если бы с того момента не прошло блядских двадцать лет. Что стало триггером непонятно — сон, который забылся в момент пробуждения или чёрная майка, в которой он пусть и выглядел сексуально, но напоминал о себе прошлом — на уроки физкультуры, в особенности в тёплые времена года, Джун часто заявлялся именно в чёрных майках.              Было ли его тело тогда таким же? Хосок бы и не вспомнил — даже смотреть на Кима было опасно — неизвестно, что тому в голову ударит.              Чон извиняется. Это звучит неуместно. Словно произнесенное не в той сцене, не в тот момент, за что-то, что не поддается исправлению. Намджун кривит губы в мимолетном выражении непонимания. Он не смотрит на него сверху вниз, но в его взгляде нет и уступки. Только усталость человека, привыкшего больше терять, чем приобретать.              Он следит за тем, как Чон медленно подползает ближе, и чуть щурится. Он не понимает, зачем это. Для чего весь этот спектакль.              А затем чувствует губы на своей лодыжке.              Это ощущение, одновременно теплое и ледяное, пронзает тело волной странного чувства. Чон целует его, медленно, с явным намерением, будто хочет успокоить, будто хочет сказать что-то, не используя слов. Намджун едва заметно хмыкает, но не отстраняется. Он чуть двигает ногой, несильно, скорее с надеждой, что тот поймет намек. Но Чон только сильнее цепляется за него.              — Довольно, — выдыхает Намджун, но голос его не строгий, в нем нет приказа, только едва уловимая насмешка.              И когда он качает ногой чуть сильнее, Чон с театральным преувеличением падает, будто выбитый из колеи этим движением. Намджун не сдерживает усмешку, покачивает головой.              Его нога снова оказывается между раздвинутых чужих ног. Как тогда, в гостинице.              Он делает это легко, чуть сильнее надавливая, будто заигрывает, но в этом движении нет обещания. Только призрачное прикосновение к той грани, которую он не позволит себе сейчас пересечь.              — Идем спать, Ангел. — Его голос звучит мягко, но внутри дрожит тонкая нить усталости.              Намджун легко поднимает его, ощущая, как руки сами находят привычный захват. Тело в его руках теплое, податливое, как будто созданное для того, чтобы он мог его держать. Чон не сопротивляется, только чуть крепче цепляется за его шею, горячее дыхание касается кожи, заставляя по спине пробежать едва ощутимую волну мурашек.              Ким несет его через полутемную комнату, где воздух кажется застывшим, напитанным чем-то несказанным. Тяжесть ночи давит на плечи, но это не та тяжесть, которая пригибает к земле, а та, что сжимает грудную клетку, заставляя сердце биться неуверенно.              Тяжёлое, гнетущее молчание, бетонной плитой лежащее на спине, что уже была готова болью выть от усталости, почти прожигающий спину взгляд, который не вызывал желания сбежать — Хоуп заслуживал этой тяжести, ведь сам был виноват в таком состоянии другого человека. Это было подло — вот так просто вырывать из колеи единственным, но таким отвратительным словом, сочившимся ядом, ненавистью, страхом — всеми теми эмоциями, которым не было места даже в непредвзятом мимолётном упоминании.              Чернильные портреты прошлого, нагло вырисовывающиеся в памяти, когда Намджун ещё называл Хосока его именем — тогда он его ещё знал. Может, стоит познакомиться вновь? Но разве они не знакомы? Чон подарил Джуну всё, что ему самому было про себя известно и даже больше — ресторатор подарил Дьяволу собственную душу, которую сам не до конца понял — если бы понял, в этом хотя бы был смысл — поиск и исследование новой, но ресторатор всё же посвятил Киму своё существование, не требуя ничего взаймы. Или требуя? Или может это было лишь не оглашённое желание?              Хоуп драматично откинулся назад, когда Джун таким приятным тоном сказал довольно властное в своей сути слово: «Довольно». Руки упёрлись в пол за спиной, губы стали влажными от скользнувшим по ним языка. Но крупица флирта быстро соскользнула в небытие, оставляя место лишь печальной романтике.              И снова этот отвратительный стыд — обезвоживающий, сводящий ноги, руки, спину, заставляющий крючиться, пока ком в горле душил сильнее тонкой режущей плоть удавки. Но ведь они настолько обнажены друг перед другом, не уместно ли было бы рассказать Намджуну о своих чувствах — сказать, что он вспомнил это абсолютно случайно, что тогда, ещё в школе, он называл Кима «пиджипом» только лишь потому, что до безумия боялся упоминать его имя, что сейчас всё совсем по-другому — они другие люди, мир сам по себе изменился, что ныне Хосоку если чего-то и бояться, то только их длительного расстояния, неблагополучия Джихён или недостатка кислорода, от которого потухнет огонь. Но ничего из этого говорить нельзя… Ведь они не знакомы. Чон Хосок должен был умереть. И он должен был оставаться мёртвым — незаметным пеплом на спине пиджака, который каждый раз стряхивался.              Но вслед за пеплом туда легла ладонь, не давая более избавиться от назойливой пылинки в сокрытом досье в закрытом ящике капитанского стола. Хоуп прижался сзади, скользнул руками по позвоночнику и, беспощадно выпуская кровь, вкопался под кожу сваривая их между собой. И если раньше это причиняло ноющую, обжигающую боль, то сейчас, когда зажили точки преткновения, каждый научится управляться с их общим телом, сотканным не только из плоти, но и из чувств — ярких, непонятных, устрашающих, сладостных и страстных.              — Только твой Ангел…              Джун укладывает Чона на кровать, бережно, словно укрывая сонное дитя. Одеяло ложится поверх, Намджун поправляет его движение за движением, словно затягивая петлю вокруг собственных мыслей. Потом проводит рукой по его волосам, чувствуя под пальцами мягкость светлых прядей, вдыхает этот ни с чем не сравнимый запах тепла и чужого присутствия. И, прежде чем уйти в ванную, легко касается губами его макушки, запечатывая этот момент чем-то важным, но неосознаваемым.              Сон пришёл слишком быстро. Бережные ладони Намджуна усыпили — он неосознанно угадал слабость Чона — пальцы в волосах, что были наилучшим в мире жестом для усыпления, а затем и поцелуй.              Хотелось удержать это мгновение — оставить Кима рядом, потянуть на себя, бархатной лозой опутать тело, лишь бы не оставаться наедине с собой, не давать себе видеть снов, а жить в том, в котором он оказался сейчас — нет никого и ничего кроме них двоих и тёплой постели, где они смогут провести всю свою жизнь.              Вода льется, обжигая кожу, но он не двигается. Горячие капли скользят по спине, по плечам, растворяя напряжение в тугой пелене пара. Он стоит, наклонившись вперед, опираясь ладонями о ледяную плитку. Она контрастирует с температурой его тела, но он не отстраняется. Пусть холод остудит мысли. Пусть вода смоет хотя бы часть этой гнетущей усталости.              Намджун глубоко вдыхает, но даже здесь, в закрытом пространстве, воздух кажется слишком густым, насыщенным чем-то невидимым. Тревога не уходит. В голове, словно в старом магнитофоне, снова и снова крутится одно и то же: цифры, сделки, филиал в Японии, падающая стоимость акций, вопросы, на которые нет ответов.              Он сжимает челюсти, заставляя себя выдохнуть, провести ладонями по лицу, почувствовать, как капли скатываются с кончиков пальцев, оставляя после себя чистоту, но не облегчение. Выходит из душа через пять минут. Пар клубится за его спиной, зеркала запотели, не отражая ничего, кроме размытых силуэтов. Ким смотрит на себя, но взгляд не задерживается на собственном лице. Он не хочет видеть, каким сейчас выглядит.              Комната встретила его мягким полумраком. Чон уже спал. Или делал вид, что спал. Его дыхание было ровным, но чересчур правильным, слишком размеренным. Намджун не стал проверять. Просто подошел ближе, приподнял угол одеяла и лег рядом, позволяя себе наконец расслабиться.              Хоуп. Хосок. Он сам не знал, как правильнее назвать его сейчас, да и важно ли это.              Намджун медленно протягивает руку, кончиками пальцев касается его живота. Кожа горячая, теплая, такая живая, что он на секунду замирает, осознавая, насколько давно сам не чувствовал себя по-настоящему живым. Он прижимается к его спине, медленно, почти неуверенно, но Чон не отстраняется. Почти непроизвольно Джун закрывает глаза, а вместе с этим тяжесть в груди становится чуть легче.              На этот раз сон действительно приходит к нему легко.              Вот бы жизнь была короче. Короче и от того счастливее, чтобы можно было говорить и делать что угодно, не пытаясь составить причинно-следственные связи, что могли бы отразиться на будущем. Никогда не бояться. Никогда не расставаться. И чтобы это никогда стало счастливой вечностью длинной в два дня, когда они, руша остатки кирпичных преград трясущимися руками и горячими сердцами, оказываясь ближе чем когда-либо.              Ресницы покрылись росой солёной влаги.              Утро началось не с рассветом как обычно. Оно началось, когда солнце стояло высоко, даруя возможность лицезреть красоту просторной, но пустой территории за панорамным окном. Первое, что ударило в голову после того как Хосок пришёл в себя — это обнимающий его Джун. По затёкшему телу можно было прикинуть, что они пролежали так всю ночь — ресторатор даже во сне боялся пошевелиться, лишь бы не сломать пока что хрупкий стебелёк крохотного дерева.              Но вечность так нельзя было лежать хотя бы потому, что отдохнувшее тело требовало движения и первым стали попытки незаметно потянуться, что в утренней тишине звучали предательски громко. Тогда что уж терять? Хосок аккуратно разворачивается лицом к виновнику столь потрясающего утра, и улыбка расплывается сама собой, пока одна ладонь поднимается из недр тёплого логова под одеялом и ложится на щёку. Всё ещё странно видеть голую кожу рук, но от того менее приятно не становится.              Намджун не хотел больше просыпаться. Кажется, впервые за последние полгода сон не был изнурительным, наполненным тревожными видениями, затянутыми в серый туман сознания. В этот раз он не утопал в кошмарах, не просыпался от собственного крика или сжимал простыню в судорожном напряжении. В этот раз было по-другому. Прохладная подушка приятно остужала лоб, а хрустящая постель казалась невероятно уютной, укутывая его в кокон умиротворяющей тишины.              Рядом было тепло. Тепло, которое он не хотел отпускать.              Человек, к которому он что-то испытывал, спал рядом, дыша ровно, почти беззвучно. Намджун не хотел думать, как это назвать. Он не мог. Внутри него столько лет стояли запреты, возведенные его отцом, обществом, им самим. «Этого нельзя». «Этого не должно быть». «Этого не существует». Он повторял эти истины себе с юности, загонял их внутрь, словно пытался вбить гвозди в свое тело. Но сейчас, в этой кровати, он осознавал, что ни одному из этих учений не последовал.              Джун лениво разлепляет глаза, еще не до конца покидая сон, но ощущая чужое тепло на своей щеке. Свет слепит, мягкий, утренний, пробивающийся сквозь полузакрытые шторы. Он жмурится, но не отворачивается сразу.              А затем видит его.              Хоуп выглядел слишком довольным. На губах у него играла легкая, почти детская улыбка, волосы разметались по подушке в легком беспорядке, и это счастье в чужих глазах странным образом резануло Намджуна по сердцу. Не потому, что раздражало. Нет. Напротив. Потому что ему это нравилось. Потому что он хотел быть причиной этого выражения. Потому что именно это, — вот это, — казалось ему правильным, несмотря на все запреты, вложенные в него.              Намджун тихо выдыхает и переворачивается на другой бок, инстинктивно подтягивая одеяло ближе к груди. Вставать не хотелось. Каждый мускул в теле ныл после вчерашнего бега, но даже это было не главным. Просто он не хотел разрывать этот момент.              — Я разбудил? — тихо мямлит мужчина, голос его еще пропитан сном. Затем он поджимает губы, словно сожалеет о том, что нарушил тишину. Он выдыхает, не открывая глаз. — Просто утро пришло слишком быстро.              Глупая фраза, но она отражает все, что сейчас творится у него внутри. Потому что ночь могла бы длиться вечно, и он бы не возражал.              Намджун отворачивается. Но это не становится поводом для уныния — это становится поводом для ленивой утренней игры в "догонялки" — Чон нагло двигается ближе, взбирается на Джуна и переваливается уже со стороны, в которую повернулся мужчина. Со спины Хоуп тут же поворачивается на бок, вновь открывая для себя вид на сонного лиса.              — Прекрасное утро рядом с прекрасным мужчиной, — шёпотом лепечет Хосок, улыбаясь только шире и тут же закидывая одну ногу на чужое бедро и сдвигая их ближе друг к другу, вплотную.              Вместе с подступающей весной, что придавала смешанному лесу тёплых зелёных оттенков, разбавляя хвойный холод сосен и пихт, душа расцветала не только от тепла, но и от вида заспанного Намджуна перед ним. Он сейчас выглядел до ужаса милым и привлекательным — ресторатору видеть его таким нравилось даже больше, нежели в любой другой ситуации. Просыпаться каждое утро и видеть такого трогательного, почти будто маленького — хотелось усыпать мужчину десятками и сотнями поцелуев, чтобы увидеть, как в этой сонливости тянется улыбка — широкая, искренняя, благодаря которой Хосок сможет увидеть ямочки — те, что привиделись ему во сне. И это сон. Сказочный, укрытый золотистой шёлковой вуалью сон, о котором никто не узнает, который два влюблённых мужчины будут ещё долго лелеять в сердце — до тех пор, пока не приснится новый.              — Самое прекрасное утро, — поцелуй, — рядом с самым, — поцелуй, — потрясающим Дьяволом, — и ещё два. Все они прилетали куда-то в лицо, даже не важно куда. Главное, что они были и Чон мог одаривать ими Джуна нескончаемо, пока губы не онемеют. — Моим великолепным Дьяволом, — точно мурлычет Хосок, теперь прижимаясь и грудью — одна рука была сверху, вторая скользнула под чужие рёбра и, изо всех утренних сил сдавив Кима в объятиях, ресторатор тянет его и кладёт на себя. Ноги, что сперва чуть запутались в пушистом покрове, скрещиваются на ягодицах.              Момент искреннего и истинного счастья. Только вчера дрожащий от холода пронзительного страха, обиды, неловкости стебель уже сегодня серьёзно окреп — они были в нужном месте в нужное время с нужными людьми. Точнее с человеком — у каждого из них был человек напротив, в котором каждый из них может быть уверен, пусть, кажется, и не хочет этого признавать. Или боится.              — Мы всё ещё спим или будем вставать? — и ведь как благостно звучало это "мы".              Намджун хрипло выдыхает, ощущая теплые, почти ленивые прикосновения, которые, тем не менее, заставляют сердце забиваться быстрее. Хоуп был слишком непринужденным, слишком непосредственным, слишком живым. Он смеялся, целовал его без предупреждения, притягивал к себе так, словно ему неведомы страхи, словно он не понимал, что каждый такой момент ломает Намджуна изнутри, делает его слабее перед этим человеком. И тем не менее, он не сопротивлялся. Он поддавался этим объятиям, этому чувству сжатых ребер, будто хотел убедиться, что тот действительно здесь, что это не плод воображения, не сон.              Он доверял.              Хоуп получил это доверие не словами, не поцелуями, не заботой о нем самом, а тем, как тогда вывел его дочь из машины. Тем, как осторожно держал ее крошечную ладошку, как отвел взгляд, не дав ему утонуть в собственном позоре, не обвинил, не поставил в угол его преступления. Это было доверие, которое нельзя разбить, как стекло. Оно либо есть, либо его нет. И оно было.              — Ведешь себя как ребенок, — тихо лепечет в ответ Намджун, щурясь от атаки поцелуев. Ему кажется, что вот сейчас Хоуп угомонится, но резкий переворот заставляет сердце ухнуть вниз. Он не привык такому, но… не сопротивляется. Доверие должно приходить постепенно, но к черту. Оно уже здесь.              — Надо вставать. Спать с тобой хорошо, но провести так наш единственный день вместе я не могу себе позволить, — тихий вздох, он расслабляется на чужом теле, позволяя еще мгновение остаться в этом уютном коконе, где ничего не существует, кроме тепла друг друга. — Дай мне пару минут…              Намджун встает первым. Окно огромное, во всю стену, и он выходит к нему, потягиваясь, глядя на утренний лес. Весна пробиралась медленно, как стеснительная гостья, оставляя за собой мокрую траву, капли на ветках и легкий, терпкий запах свежести. Воздух за окном дрожал от раннего холода, но он уже не резал кожу, а скорее бодрил, заставляя кровь двигаться быстрее.              Он знал, что там, за деревьями, обычно ходят люди в форме, но сейчас — пусто. Охрана отправлена в оплачиваемый отпуск, и теперь здесь только он и Хоуп. Намджун наконец может не думать о чужих взглядах, о недоверчивых вопросах, о том, как кто-то за его спиной соберется выстроить догадки.              Разошёлся в стороны парчовый занавес и яркий свет планетарного прожектора заполонил и без того согретую чувствами спальню. Утро выглядело слишком правильно — расхаживающий по комнате силуэт в одних только трусах, из-за чего Хосок не сдержал томного облизывания губ и закуса нижней из них, после сразу прикрывая глаза и, расставив руки и ноги в разные стороны, тем самым приняв позу звезды на широкой кровати, с удовольствием потянулся, вместе с этим широко зевая, стараясь отогнать любые остатки сна, которые очень нехотя выбирались из-под кожи. Пейзаж — сказка. Ситуация — сказка. Хосок был словно в самой настоящей сказке — с единорогами, феями, драконами и двумя прекрасными принцами, что пришли друг другу на помощь. Первый сперва, конечно, хотел совершить глупую подлость и даже подговорил на это коварных гремлинов, но, вовремя опомнившись, принцы отбились от них. Оба лишь потеряли часть брони, но от этого они смогли стать лишь ближе.              — Мы должны обязательно прогуляться по лесу. Но еще холодно, — Джун проводит ладонью по своему плечу, а затем оборачивается к Хоупу. — Чем будешь завтракать?              — Надеюсь, мы не последний раз здесь, — бормочет себе под нос ресторатор, почёсывая глаза и от того слегка морщась. — Завтракать? Может что-нибудь банановое? — спросонья чуть более громкий, чем шёпот голос звучал хрипло.              Ответ звучит негромко, еще пропитанный остатками сна. Намджун кивает, нагибается и чуть коснувшись губами лба, отправляет мужчину в душ, негромко пояснив, что одежду и чистое белье он может найти в гардеробе, потому что он распорядился Мажордому купить базовые наборы одежды на его размер. Он спускается вниз, пока еще сонно переставляя ноги.              Поцелуй принёс с собой тёплую волну наслаждения, что вновь напомнила о необходимости сполна наслаждаться каждым мгновением, которое можно было провести рядом с единственным человеком, с которым хотелось быть и слабым, и сильным одновременно. Такие чувства мешались между собой удивительным коктейлем, который удовлетворил бы далеко не каждого, но вот Хосока — с лихвой.              Прежде чем забраться в душ, Чон взялся разминаться — его крупица криптонита, о которой он позабыл на долгое время — скорые сборы каждое утро, когда нужно было срочно ехать в один из ресторанов или клубов, в некоторые спокойные дни Хосок мог себе позволить подольше понежиться в кровати, но тогда и голова вновь забивалась — по итогу зарядки медленно, но верно сошли на нет и сейчас, пытаясь сесть на привычный шпагат, ресторатор обнаруживает, что не может сделать этого без тянущей боли между ног. Обидно? Безумно. Но не велика потеря — на шпагат сесть он всё таки смог, значит и восстановиться сможет, главное не забывать об этом.              Стоя под душем, при этом стараясь не намочить волосы, Хосок всё думал — как так вышло, что он снял перчатки перед Намджуном? Чем его повело тогда, что он всё-таки открыл перед Кимом страшную тайну, на которую, он, казалось, даже не обратил внимания, хотя эти самые перчатки всегда были поводом для увеличения размеров статьи об успешном бизнесмене, к этому всегда рано или поздно сводились диалоги — включая самого Хоупа или нет. А Намджуну будто и не интересно это было вовсе. Мышцы во всём теле напряглись, стоило Хосоку допустить мысль о том, что Джун вспомнил его — его имя, лицо и роковой инцидент, буквально разделивший жизнь на "до" и "после". "До" было прекрасным. Каким было "после"? Сложно однозначно ответить, но зато, прежде чем попытаться одним словом оценить такой длительный период жизни, стоит спросить себя: а нет ли здесь ещё одного кусочка? Того, что после "после". Того, что откололся от двух предыдущих и, смешав в себе оба, превратился в настоящее?              Голова была готова вот-вот загудеть, поэтому, поскорее выключив душ и, воспользовавшись брошенным вчера на бортик керамической ванной полотенцем, Чон накинул на себя захваченную ранее белую майку и светло-серые "треники" — как раз из того комплекта, что был приготовлен мажордомом. Хотя в голове отпечатался вопрос о причине, по которой Джун не интересовался шрамом.              Кухня встречает Намджуна привычными запахами — теплым деревом, легким ароматом специй. Ким почти машинально включает плиту, но пальцы работают уверенно, не нуждаясь в размышлениях.              Он разминает бананы вилкой в глубокой миске, ощущая, как мягкая мякоть легко поддается, выпускает сладкий, густой аромат. Добавляет яйца, легким движением взбивает массу до гладкости, всыпает муку, чувствует, как тесто становится тягучим, обволакивая ложку, цепляясь за ее поверхность. Каждое движение размеренное, будто он отмеряет не ингредиенты, а собственные эмоции, проверяя, что из них можно оставить, а что лучше отложить.              Разогретая сковорода шипит, когда первое тесто касается ее поверхности, растекаясь золотистыми кругами. Запах — сладковатый, с легкой карамельной ноткой. Он следит, как по краям оладий появляются крошечные пузырьки, как тесто густеет, как оно становится готовым.       Перевернуть.       Чуть подрумянить вторую сторону.       Аккуратно выложить на тарелку.              Занятие медитативное. Оно дает ему передышку от мыслей, но они все равно пробиваются сквозь сосредоточенность, путаются в сознании, заставляют задумываться, чего он вообще хочет от этого утра, от этого человека, от самого себя.              Готовые оладьи ставит на стол, рядом с ними — чашки кофе. К тому времени, как на лестнице раздаются легкие шаги, он уже сидит, чуть ссутулившись, глядя, как ветер за окном лениво покачивает ветви деревьев. Он поднимает взгляд, встречает Хоупа и слабо улыбается, наблюдая, как тот подходит ближе.              — Я так не спал уже полгода точно, — говорит негромко, подхватывая оладью рукой и откусывая немного. Прожевывает, наблюдая за тем, как мягкий утренний свет ложится на черты мужчины, а затем выдыхает: — Ангел мой, а кто ты вообще по образованию?