Deep

      Разошёлся в стороны парчовый занавес и яркий свет планетарного прожектора заполонил и без того согретую чувствами спальню. Утро выглядело слишком правильно — расхаживающий по комнате силуэт в одних только трусах, из-за чего Хосок не сдержал томного облизывания губ и закуса нижней из них, после сразу прикрывая глаза и, расставив руки и ноги в разные стороны, тем самым приняв позу звезды на широкой кровати, с удовольствием потянулся, вместе с этим широко зевая, стараясь отогнать любые остатки сна, которые очень нехотя выбирались из-под кожи. Пейзаж — сказка. Ситуация — сказка. Хосок был словно в самой настоящей сказке — с единорогами, феями, драконами и двумя прекрасными принцами, что пришли друг другу на помощь. Первый сперва, конечно, хотел совершить глупую подлость и даже подговорил на это коварных гремлинов, но, вовремя опомнившись, принцы отбились от них. Оба лишь потеряли часть брони, но от этого они смогли стать лишь ближе.              — Надеюсь, мы не последний раз здесь, — бормочет себе под нос ресторатор, почёсывая глаза и от того слегка морщась. — Завтракать? Может что-нибудь банановое? — спросонья чуть более громкий, чем шёпот голос звучал хрипло.              Поцелуй принёс с собой тёплую волну наслаждения, что вновь напомнила о необходимости сполна наслаждаться каждым мгновением, которое можно было провести рядом с единственным человеком, с которым хотелось быть и слабым, и сильным одновременно. Такие чувства мешались между собой удивительным коктейлем, который удовлетворил бы далеко не каждого, но вот Хосока — с лихвой.              Прежде чем забраться в душ, Чон взялся разминаться — его крупица криптонита, о которой он позабыл на долгое время — скорые сборы каждое утро, когда нужно было срочно ехать в один из ресторанов или клубов, в некоторые спокойные дни Хосок мог себе позволить подольше понежиться в кровати, но тогда и голова вновь забивалась — по итогу зарядки медленно, но верно сошли на нет и сейчас, пытаясь сесть на привычный шпагат, ресторатор обнаруживает, что не может сделать этого без тянущей боли между ног. Обидно? Безумно. Но не велика потеря — на шпагат сесть он всё-таки смог, значит и восстановиться сможет, главное не забывать об этом.              Стоя под душем, при этом стараясь не намочить волосы, Хосок всё думал — как так вышло, что он снял перчатки перед Намджуном? Чем его повело тогда, что он всё-таки открыл перед Кимом страшную тайну, на которую, он, казалось, даже не обратил внимания, хотя эти самые перчатки всегда были поводом для увеличения размеров статьи об успешном бизнесмене, к этому всегда рано или поздно сводились диалоги — включая самого Хоупа или нет. А Намджуну будто и не интересно это было вовсе. Мышцы во всём теле напряглись, стоило Хосоку допустить мысль о том, что Джун вспомнил его — его имя, лицо и роковой инцидент, буквально разделивший жизнь на "до" и "после". "До" было прекрасным. Каким было "после"? Сложно однозначно ответить, но зато, прежде чем попытаться одним словом оценить такой длительный период жизни, стоит спросить себя: а нет ли здесь ещё одного кусочка? Того, что после "после". Того, что откололся от двух предыдущих и, смешав в себе оба, превратился в настоящее?              Голова была готова вот-вот загудеть, поэтому, поскорее выключив душ и, воспользовавшись брошенным вчера на бортик керамической ванной полотенцем, Чон накинул на себя захваченную ранее белую майку и светло-серые "треники" — как раз из того комплекта, что был приготовлен Мажордомом. Хотя в голове отпечатался вопрос о причине, по которой Намджун не интересовался шрамом.              Всё ещё лениво, только теперь не по причине утра, а по причине распаренного тела, переставляя ноги в тёмно-синих тапочках, Хосок ещё по дороге учуял чудесный запах бананов и чего-то жареного. Неужели оладьи? Именно то, о чём и думал Чон на периферии сознания, когда речь зашла о завтраке. Рот тут же наполнился сладкой слюной, готовой вкусить пищу богов — банановые оладьи на завтрак. И приготовленные не абы кем, а самим Ким Намджуном! Человеком, которого каждый день хотелось видеть перед собой в постели, в душе, на прогулках... И разумеется на кухне, уже сидящим в ожидании ресторатора. Хосок на мгновение задержался в дверях — светлое помещение, белый гарнитур, позади — холодный лесной пейзаж, который таковым даже не казался, что за несколько часов природнился в той же степени, что и Намджун за полгода.              «Подумать только, полгода... Всего лишь полгода,» — пронеслось на границе разума, где-то за ухом, тут же соскальзывая под ноги и исчезая, ведь намного интереснее было вглядеться и улыбнуться сидящему за столом лису, тихо мурлычущего до крылышек за спиной ресторатора, как у возрожденских амурчиков.              Выхватив из чужих рук надкушенное угощение, Хосок спокойно идёт дальше, целиком запихивая в рот еду и пережёвывая. Главное, чтобы теперь в рот не залезли — а вот может Джун или нет — это ещё предстоит выяснить.              — М-м, — Хосок нахмурился, вместе с тем как отряхивать руки от мнимых остатков масла, посмотрел в кружку, стоящую дальше. — Я... Точнее мы с Чимином оканчивали управление персоналом на специалитете, — немного невнятно из-за еды во рту объяснял мужчина, отходя к холодильнику. Открыв его нараспашку, Чон нашёл глазами молоко и, выудив, отправил дверь закрываться, сам возвращаясь ко столу. — Но, скажу честно, мне пригождается информация только с трёх последних курсов, и то пятый практически целиком состоял из практики. Я и диплом то написал только благодаря этому, — ресторатор, подув на кромку кружки, отпил жадный глоток и, чуть морщась от горькости и горячести, долил молока. — И оканчивал я его в Пусане, сам я из Кванджу. А ты? Что оканчивал? И ты, насколько я помню, коренной житель Сеула... — Хоуп, к сожалению, слишком хорошо запомнил маленькую ложь Кима, из-за чего сейчас с удовольствием о ней напомнил.              Ким без капли презрения, молча наблюдает, как Хоуп открывает холодильник. Стеклянная бутылка с молоком дрожит в его пальцах, и Ким следит за этим движением слишком пристально, вчитываясь в каждый нюанс. Как скользят пальцы по холодному стеклу, как тонкая струя молока вливается в темную гладь кофе, размываясь мраморными разводами. Этот момент — крохотная капсула времени, которую он хочет зафиксировать. Чтобы в будущем, если все это рухнет, напомнить себе: Хоупу — только кофе с молоком. Он должен запомнить. Должен помнить.              Чон с удовольствием отпивает глоток уже намного более приятного кофе, ни капли не морщась, а наоборот прикрывая глаза и приподнимая брови в наслаждении. Но наслаждение было не всецелым, ведь ожидалась реакция на маленькое напоминание о столь же маленькой коварной, хоть и незначительной лжи. И насколько же смехотворно она выглядела по сравнению с заводом лжи Хосока, где каждая пылинка символизировала когда-то отпущенную в чью-то сторону ложь, созданную в попытке не портить великолепную картинку, даже если та и без того была прекрасна — ранее нанесённые мазки не закреплялись, от чего крошились и осыпались, не оставаясь в памяти, но оставаясь мусором, забившимся под раму и досаждающим с каждой новой ложью всё больше.              Но следующий вопрос застигает Намджуна врасплох, выбивает из равновесия так же резко, как ледяная вода на разгоряченную кожу. Он чувствует, как внутри что-то вздрагивает, но внешне остается невозмутимым, только пальцы сжимают керамическую кружку чуть крепче. Хоуп поймал его на лжи. И он ждал этого. Знал. Высматривал ту трещину, через которую можно будет заглянуть за тщательно выстроенный фасад, но делал это с терпением охотника, который не хочет спугнуть добычу. Все, что стояло между ними, — тонкое стекло правды, и сейчас оно зазвенело, готовое разлететься на осколки.              — Ну… на самом деле я солгал, — Намджун качает головой, выдыхая, но голос его ровный, без дрожи. — Привык говорить, что из Сеула. Скажешь иначе — на тебя странно смотрят высокие чины по причине «приезжий», — он хмыкает и только теперь тянется ко второй оладье, чувствуя, как мягкое тесто поддается зубам, как теплый, тягучий вкус обволакивает язык. — Я помню тебя...              Хоуп неподвижен, но в глазах читается то самое хищное ожидание, которое Ким теперь уже безошибочно узнает. Годы не стерли этого взгляда. Намджун отпивает кофе, позволяя горечи напитка смешаться со сладковатым вкусом теста, и на секунду прищуривается, словно разглядывая Хоупа сквозь дымку воспоминаний.              А может, пора перестать врать? Хотя бы человеку, который и без того сделал непозволительно много для их с Хосоком сближения. По ощущениям, Чон лишь всё портил — попытка первого поцелуя, филиал в Японии, жизнь Джихён... Хосок снова и снова наступал на одни и те же грабли, которые были любезно подставлены какой-то ложью — уже даже не понять какой, ведь её было настолько много и настолько она перепуталась, образуя собой уже определённую сущность. Но каждый раз Хосок сам исправлял свои ошибки, из раза в раз подставляясь — жертвуя репутацией, деньгами, здоровьем, конфиденциальностью образа J-Hope'a. Может, пора задуматься о том, чтобы позволить правде озарить арктическую пустыню, застланную безжалостной пургой и наконец показаться на свет человеку, с которым он сближался по собственной воле? Ведь будь он не трезв в своей воле, он бы не стал обращать внимания на чувства, следуя лишь плану.              — А-а, я ведь первый сказал, что не из Сеула, разве стал бы я тебя осуждать? — протянув руку к тарелке с оладьями, Хосок взял сразу две шутки, откусывая совсем немного. За годы работы с едой и рациона во многом состоящем из быстрых углеводов в виде выпечки у Чона выработались определённые привычки, к примеру, сейчас — взять сразу две штуки, но откусывать чуть меньше и жевать чуть дольше. Так и не поторопишься, и наешься быстрее без частого мельтешения руками к тарелке. Но вот звучат слова...              «Я помню тебя.»              — Ты часто дежурил в столовой. Мы не общались, пересеклись-то всего пару раз на экскурсиях, да?              Он играет. Словно не видит того, что стоит перед ним. Словно Хоуп не принес с собой желание мщения, не вышагнул по его следам сквозь годы, сквозь его вину, сквозь кровь, которая пропитала всё их прошлое. Он прикидывается забывчивым, делает шаг в сторону, чтобы уклониться от удара, но делает это так мастерски, что даже сам на мгновение готов поверить в собственную ложь.              — Я закончил экономический, СНУ — Сеульский Национальный университет, — говорит буднично, но в голосе едва уловимая усталость. — А затем взял бизнес отца. Пришлось взять, из-за скорой его кончины.              Где-то в груди сжимается пружина, слишком резко, слишком сильно. Он чувствует, как плечо непроизвольно отводится назад, размашистое движение, от которого никак не избавиться. Оно не приносит облегчения, но тело само по себе привыкло к этому — рефлекс, отпечатанный в мышечной памяти, привычка, которую невозможно вытравить. Он кашляет, приглушая это движение, делая его менее очевидным.              — Надеюсь, ты простишь меня за мою маленькую ложь.              Что он хочет этим сказать? Какую именно ложь он просит простить? Ту, что о Сеуле? Или ту, что гниет между ними, просачиваясь в каждую секунду их диалогов?              Звон в ушах. Столовая? Место, где Хосок не появлялся последние три года обучения в школе? Ресторатор не ощутил, как его глаза расширились, хотя брови остались неподвижны. К чему вообще было сказано про столовую, экскурсии? Но он не мог вспомнить, если он выдаёт такие глупые тезисы. Пульс, участившийся в два, а то и в три раза, сердце точно хотело выпрыгнуть и сбежать. Прямо как тогда, на светском вечере. Может, перепутал? А может он уже давно всё знает и просто играет с ним как кошка с мышкой? Большой, ленивый кот с напуганной, мечущейся из стороны в сторону мышью, загнанной в помещение из пяти стен, где не было верного выбора. Рука, на которой покоился шрам, тут же заныла, ладони в целом покрылись потом. Пальцы соскользнули с гладкой поверхности посуды, невольно сжимаясь до беления костяшек, до смятой ногтями кожи. Свет перед глазами точно померк на долгие две секунды. Институт? Значит, он всё же не про институт? Тогда откуда слова про столовую? Кажется, будто пульс отбивался не только в висках, руках, шее, а в глазах. Нижняя губа едва дрожала, спины коснулся холод подставленным ребром тесака, заставляя свести медленно лопатки.              Но Намджун не дает Хоупу ответить. Отпускает фразу в воздух, оставляя ее висеть, с легкостью меняя тему:              — Не хочешь познакомить нас с Чимином? Как думаешь, я ему понравлюсь?              И теперь очередь Хоупа выбирать, как разыграть эту партию.              После вопроса о Паке Хосок всё ещё молчал. Время внезапно сжалось до одной единственной материальной точки, теряя любое значение. Сколько Чон молчал? И сколько бы продолжал молчать, если бы не привёл себя в чувство собственными словами?              — Я ни в коем случае и не обижался, Дьявол, — звучит очень тихо. Чон тут же хватается за кружку, омывает горло утренним напитком, окончательно стараясь привести себя в сознание, хотя дрожащая нервным тиком под столом нога отдавалась во всё тело и как бы мужчина не старался её успокоить, ему это не удалось бы. — И не совсем понял к чему ты про столовую и экскурсии, — «Мать моя женщина, откуда у меня такой гениальный мозг?» — Просто если ты имеешь в виду школу, то разве ты из Кванджу, как и я? — Чон не переставал себе поражаться, хоть и понял, что стратегия отсутствия боязни темы школы могла стать наилучшей. Но что там насчёт лжи? — Я допускаю возможность того, что видел тебя.              Выкрутился ли? Возможно, ведь, по большому счёту, ни капли вранья в его словах, технически, не было. Так ведь? Значит, ресторатор на верном пути к искуплению. Но что на лице самого Дьявола? Всё то же спокойствие, хотя минутой ранее отошедшее назад плечо оповестило о неприятной теме. Институт? Бизнес? Отец?              — А Чимин... Чимин, Чимин... Я могу вас познакомить, когда мы домой поедем! Он сейчас ко мне приехал на какое-то время, вот и познакомитесь. Если ты, конечно, никуда не торопишься. Я заодно найду для Джи-Джи какой-нибудь подарочек, — дрожь не унималась, хоть и оставалась лишь в единицах из мышечных волокон, тем самым будучи невидимой.              Ким видит чужое замешательство, видит, как его веки начинают подрагивать от стремительно разворачивающихся в голове мыслей в поиске необходимых оправданий, подтверждений и опровержений. Однако он никак не дает знать ему, что видит это. Лишь молча кусает оладью, чувствуя, как горячее тесто рассыпается во рту, как нежность банана переплетается со сладостью меда, оставляя тонкий, тягучий след на языке. Запивает несколькими глотками кофе, горечь которого почти отвлекает от собственных мыслей.              Ничего не случилось. Ничего и не случится. Хосок все так же будет скрывать свою личность, ведь даже Намджун не представляет, как смог бы признаться в таком, будь он на его месте. Он смотрит, как тот опускает взгляд, пальцы привычно скользят по кружке, а затем медленно отставляют ее в сторону. Привычки — они всегда выдают человека, даже если он пытается быть кем-то другим.              Мог бы он сказать в лицо, что их общение — ошибка в размытом плане жестокой, почти книжной мести? Мог бы на таком этапе отношений сделать шаг в пустоту, рискнуть всем, что есть ради облегчения собственной души? Что ждет их в этой игре, где один уже почти раскрыл карты, а другой только примеряется к главному ходу?              «Помоги ему, Боже, направь на путь истинный», — проносится у него в голове, но голос не дрожит, когда он улыбается и кивает:       — Конечно, мы заедем к тебе. Тем более по такому поводу… какой я был бы отец, если бы отказался от подарка для своей дочери? — Ким переводит на него взгляд и выдыхает, останавливаясь на его глазах.              Какая разница, что их свело? Какая разница, какое имя носит этот человек, если для него он уже имеет свое — «Ангел», однажды так неожиданно сорвавшееся с его уст, но так парадоксально подходяще к нему.              Он там, где и должен быть. Он тот, кто он есть. Они.              — Отлично! — улыбается Хосок, да так искренне...              Вместе с тем, как поглощать завтрак, сознанием Чон внезапно оказывается где-то глубоко в себе. Очень глубоко. Настолько, что кадык стал ходуном ходить вверх-вниз, темп жевания замедлился, а уголки губ поджались к центру, взгляд остеклился. Пусть Хосок и был неразрывно связан с едой — он буквально владелец сети ресторанов, она оставалась для него своего рода откровением. Сам он пусть готовил и превосходно, но делал это очень редко, и кто-то так же готовил ему редко, а если и делал это, то это были только самые близкие люди — Чимин, родители. И еда могла бы потерять свою символическую ценность для мужчины, но он чётко разделял ресторан и личную жизнь, хотя вместе с этим рестораны и их персонал оставался лучом солнца в тёмном царстве высшего света. На глаза могли бы выступить слёзы, если бы ресторатора вовремя из забвения не выдернул Намджун, скользнув пальцем по плечу, от чего Чон вздрогнул, но тут же повернул голову, смотря вслед Джуну. Залпом допив остатки кофе и всё же пихнув в рот целиком пятую штуку, поспешил за Дьяволом.              После завтрака Намджун предлагает показать Чону дом, чтобы затем уже выбрать их дальнейший вид деятельности. Он медленно встает, проводя кончиками пальцев по спинке стула, будто стирая остатки непрозвучавших слов. Проходит мимо Хосока, проводит кончиком пальца по его плечу — легкое, почти незаметное касание, больше жест, чем действие — и кивает в сторону неизведанной части дома.              Проходя по коридорам, он коротко рассказывает о комнатах. Спальня, кабинет, библиотека, небольшая комната, которую он сам не использует, но которая может быть гостевой. Его голос ровный. Он давно привык к этим стенам, давно знал, как они поглощают и отражают звуки. Здесь все еще живет его прошлое, и он не уверен, что хочет делиться им.              Экскурсия — приятное занятие. Всегда интересно узнать, что и как стало поводом для организации определённых комнат, тем более, когда буквально весь дом был организован Намджуном — не стоит забывать, что план-проект по строительству этого дома так же принадлежал гендиректору строительной компании. Было бы странно, если бы Ким побрезговал возможностью буквально отстроить дом мечты. Особенно заинтересовала библиотека — целая комната, отведённая под книги, да ещё и практически целиком заставленная. Хосоку был близок мир литературы и после мысли об отце, что наверняка проводил бы тут часы, устроившись в уютнейшем на вид кресле, укрытый маминым пледом и с чашкой горячего шоколада, что принесла Дживу, мужчина тут же взгрустнул. Нужно будет обязательно позвонить отцу после этой экскурсии, и чтобы наверняка не забыть, ресторатор попросил Джуна напомнить ему об этом.              Наконец, подойдя к просторной комнате с бассейном, он усмехается и касается пальцами холодной двери.              — Ну а эта говорит сама за себя, — он распахивает дверь, и воздух наполняется легким запахом хлорки и воды, влажностью, которая приятно ложится на кожу. Блики солнечного света, пробивающиеся сквозь панорамные окна, играют на кристально чистой поверхности воды. — Плитку я заказывал из Португалии, потому что только они смогли повторить в точности ту структуру, которая была в моих детских воспоминаниях.              Он ступает внутрь первым, следя, как солнечные лучи разбиваются о воду, рассыпая блики по стенам. Молчит. Возможно, потому, что боится продолжить, боится сказать лишнее. Или потому, что знает — сейчас молчание между ними куда важнее слов.              Но вот они доходят до двери с мутным стеклом, откуда виднеется свет, явно уличный и вот распахивается под давлением чужой руки и у Хосока округляются глаза. Бассейн! В доме! Хосок почувствовал себя откровенной деревней, ведь раньше даже когда видел подобное в фильмах, то он не то, что удивлялся, он никак к этому не относится, так как априори считал чем-то из области фантастики. Но вот! Оно существует! И Чон прямо сейчас с открытым от удивления ртом проходит внутрь наполненного едва заметным запахом хлорки помещения.              — Дьявол, меня не столько интересует вопрос того, откуда у тебя эта плитка, сколько как вообще ты додумался до того, чтобы организовать бассейн в доме? Не против, если я попробую какого это — купаться в доме, смотря на пейзаж? — ресторатор очень внимательно осматривал помещение, обращая внимание на слив по периметру водной глади, на ту же самую плитку, на отопление, тянущееся алюминиевыми решётками под окнами, которое работало даже сейчас, ведь в помещении было достаточно душно — в самый раз для купания. Пока Чон снимал футболку, он так же задумался о стоящих около тех же окон шезлонгах — непрактично иметь такие — мягкие, явно с пушистым наполнителем внутри в около бассейна, ведь потом чёрт просушишь.              — Сегодня это наш дом, а не мой. — Ким улыбается мягко и сам обходит бассейн, оглядываясь. С момента постройки он не был здесь ни разу, хотя часто в мыслях возвращался к этой комнате. Её прохлада, влажный воздух, запах керамической плитки и хлорки — все это было чем-то родным, чем-то застывшим в памяти из прошлой жизни, почти не связанной с нынешней, где у него уже есть работа и семья.              Семья... Как там Джихен? Он не звонил ей вчера, и сегодня не будет, потому что «очень занят». Легко выдохнутая ложь, почти невесомая, но давящая внутри. Всего лишь пара дней без звонков. Ничего страшного. Но в глубине души он понимал: пройдет еще немного времени, и эта рутина вытеснит ночные чтения, привычные разговоры перед сном, теплые прикосновения к мягким волосам дочери. Его место в её мире станет призрачным, размытым, и тогда он сам начнет казаться себе чужим. Всё могло исчезнуть. И чтение, и Хоуп рядом. Но сейчас, в эту секунду, он не преступления совершает, а всего лишь позволяет себе то, от чего чувствует себя счастливым.              Когда Хосок разделся до трусов, он сделал вид, будто всё ещё въедается глазами в просторное помещение, но стоило ему зайти за спину Кима, как ресторатор резко бросается ему на плечи, пытаясь повалить в воду. Эффект неожиданности, на который хотелось надеяться, дабы точно получилось оправить непоколебимую скалу в воду...              Внезапное движение. Прыжок. Ким лишь успевает почувствовать чужое желание, прежде чем на него обрушивается чужая тяжесть. Хоуп приземляется ему на спину, руки обвивают его за шею, а ноги смыкаются на талии. Рывок вперёд, стремление удержать равновесие, резкое отклонение назад — и вот уже Ким цепляется за бедра мужчины, не столько поддерживая его, сколько пытаясь самому не потерять опору.              Не произошёл. Намджун хоть и пошатнулся, но в воду не упал, от чего ресторатор пусть и подрыгался немного, чтобы проверить устойчивость, недовольно проскулил на ухо Джуну, стал легонько кусать его за шею, стараясь не оставлять следов.              — Ангел мой, на что ты рассчитывал? — голос Кима, наполненный смехом, звучит глухо в этой комнате. Сырость бассейна словно сгущает воздух, делая его плотнее. Он чувствует, как горячее дыхание Хоупа касается его шеи. Чувствует, как напрягаются мышцы другого, как вспыхивает желание в этих тёмных глазах. Огонёк в них загорается так же стремительно, как искра в сухой траве, и Ким знает, что проиграл.              — Уговорил, — выдыхает он и, не раздумывая, делает шаг вперед.              — Хотел, чтобы ты завизжал от холода, — бурчит мужчина, чуть отстраняясь и, присмотревшись, кусает за ухо. И только ресторатор хотел сменить укусы поцелуями, как слышит, что Намджун соглашается и чувствует, как они падают.              Пожалуй, даже в мимолётности оно окрыляющее — чувство свободного падения, тут же сменяющееся ощущением тяжести, плотности водной толщи. Сердце, на мгновение поддавшееся окрыляющему чувству, загоревшееся моментом лёгкости, тут же остыло, вместе со всем телом. Это могло бы быть неприятным, если бы не было столь необходимо. При чём эта нужда показала своё присутствие только когда стала исполняться. Словно умолчанное от самого себя желание, задавленное тоннами лоска нежности, присущей последним часам.              Вода — источник жизни для всего живого, она питает организмы, поддерживая возможность роста, дыхания, но в то же время вода может быть беспощадна, если дело касается чего-то, что не готово принять её в себя. Вода обтачивает скалы, в особенности гневно она это делает, когда бушуют океаны. И вода скрывает в себе тайны, которые когда-то были там нещадно утоплены, лишь бы скрыть от чужих глаз. Но сейчас, когда человек сам опускает тебя на дно без мотива утопления, цель иная и она давно понятна.              Холодная вода обрушивается на них с головой. Она заполняет уши, врывается в нос, сминает одежду, делая её тяжёлой и липнущей к коже. Намджун чувствует, как сильный поток воды от падения обвивает их, поглощает, на мгновение создавая ощущение полной невесомости. Секунда в глубине кажется вечностью, пока он, наконец, не отрывается от дна и не выныривает, жадно хватая воздух.              Мужчина расслабился, выпуская Кима из рук вместе с воздухом из лёгких. Почему-то это показалось Хосоку очень необходимым решением — пойти камнем на дно, вслед за всей той ложью, что оттягивает за плечи, ломая ключицы. Но долго наслаждаться моментом отсутствия не получилось — организм быстро потребовал кислород, вынуждая сгруппироваться и оттолкнуться, выныривая и жадно хватая ртом воздух.              Мокрые волосы прилипают ко лбу. Вода стекает по лицу, каплями задерживаясь на ресницах. Ким переводит взгляд на Хоупа, всматривается в его лицо, и его захватывает то самое чувство, от которого перехватывает дыхание. Глаза напротив, наполненные светом, отражают переливы воды, и ему кажется, что он смотрит в бездонную вселенную, полную скрытых тайн и непрошенных желаний.              — Любишь воду? — спрашивает он, голос звучит чуть тише обычного, почти интимно. Его рука тянется вперед, смахивает мокрую прядь с чужого лица.              Любит ли Хосок воду? Пожалуй, да — это прекрасный способ расслабиться, укрепить тело, но весь мир терял своё значение вместе с водой, когда перед ним находился человек по имени Ким Намджун. Одежда в облипку, намокшие отросшие волосы и озорные глаза — самое потрясающее зрелище на свете, хотя бы в глазах ресторатора. Единственная вода — два тёмных омута, из которого его не вытащит инстинкт самосохранения и Чон не позволит кому-то вытащить себя оттуда. Хосок плавно подошёл к Намджуну, замедленный обстоятельством присутствия в бассейне, и снова опутав конечностями, произнёс прямо в губы:              — Я люблю тебя, Дьявол.              Поцелуй не заставил себя ждать. Короткое соприкосновение губ. Моментное сокрытие век, после которого глаза вновь распахиваются. Хосок не знал, что выражают его глаза, но в своих чувствах и словах он был уверен.              Ким не знает, что отвечать на такое.              Он никогда не слышал этих слов.              Отец даже не хвалил его никогда, дед — только и делал, что гонял. Донын никогда даже не намекала на это, и они молча договорились, что этих слов друг другу не скажут, ведь великой любви в их понимании не случилось, которую они хотели, когда в детстве читали книги и смотрели мультфильмы про нее.              Даже Джихен еще слишком маленькая, чтобы осознать важность этих слов, из-за которой они редко звучат в его жизни.       Но Хоуп сказал. Признался в этом так неожиданно, что Ким не сразу ощущает поцелуй на своих губах.              Любовь прекрасно звучит в их мыслях, когда они приписывают ее друг другу. Прекрасно выражается в действиях, которыми были наполнены их отношения. Но такое признание в любви будто на мгновение перечеркнуло все это. Внутреннее кредо Намджуна было не влюбляться. Потому что единственный человек, которого он любил когда-то — покинул его по своей воле.              Хоуп не исчезнет от признания. И слова его точно имеют под собой вес. Но сердце все равно пропускает удар, а сам Ким не знает, что ответить. Он поджимает губы, словно пытаясь сохранить их вкус на губах, а затем хмыкает чересчур горделиво.              — Правильно делаешь. — Но даже этот ответ его не устроил. Маска, которую он так привык носить, сейчас отторгалась самим организмом, нутром Намджуна. Он отводит взгляд от чужих глаз и выдыхает тихо, словно пытаясь подобрать более правильные слова. — Спасибо… я тебя тоже… люблю.              Он понимает, что ответ оскорбителен, скорее как одолжение, но на такие реакции он не способен. Ведь именно за них он и полюбил мужчину. За эту способность чувствовать в полную меру даже под маской.              Ким поверить не может, что от каких-то четырех слов, которые никогда не должны были стоять в одном предложении, его уверенность в себе так легко посыплется, оставляя место лишь руинам.              — Ты уверен в этом? — Почему-то вырывается у него вопрос, и он сдвигает брови, усаживаясь на борт бассейна. Футболка выделяет рельефы, которые от стресса потеряли свою прежнюю красоту. Волосы падают на лоб, прилипая к коже от влажности воздуха. Вода тихо плещется, создавая обманчиво спокойную иллюзию тишины.              В груди кипит что-то необъяснимое — смесь страха, усталости и какого-то болезненного облегчения. Он делает глубокий вдох, будто надеясь вдохнуть в себя уверенность, которой у него сейчас нет. Глаза находят отражение в воде, и оно кажется ему чужим. Вопрос висит в воздухе, гудит в его ушах, отдается в висках.              — Забудь. Ты просил напомнить тебе позвонить отцу.              Так... сухо? Сперва. Сперва Хосоку показалось, что вода в бассейне похолодела, превратилась в лёд, сковывая Чону всё тело, останавливая кровь в жилах, сердце, что, казалось, только-только забилось чаще. Но сразу приходит оттепель — вроде, неуместная благодарность и ответные слова. И Хосок мог бы подумать, что Намджун не пытает тех же чувств, если бы столь несвойственный ему часто сменяющийся спектр эмоций — сначала алчная уверенность, называемая гордыней, но сразу после некоторая... нервозность, что ли. Тяжесть, не дающая свободно произнести слов столь значимых. Но Ким всё же сказал, пусть после и отстранился.              Пока ресторатор поправлял ничуть не потемневшие от воды волосы, вопрос Джуна насторожил, пусть сразу после этого он и сказал забыть. Так просто взять и забыть вопрос, который тонкой иглой вошёл в сердце, прошивая его переживаниями — что этим вопросом хотел подтвердить для себя Ким? Точно ли Хосок его любит? Или точно ли Намджун Дьявол? Или точно ли Хосок любит его, а не воду? Последний вопрос даже глупый, от него лицо Чона мимолётно скривилось, отгоняя сразу все три. Хосок никогда не был настолько уверен в собственных чувствах, хотя так или иначе мужчине показалось немного неприятным, что в его чувствах сомневаются — Хосок показал свои ладони, он позволил касаться себя, в то время как его личное пространство было вечно оберегаемо Мином. В целом Хосок остался наедине с человеком, без грузной тени за спиной. Это ли не может являться показателем крепкого доверия?              Ким не понимает ни свои чувства, ни чувства Хосока, будто внезапно оказался на тонком льду, под которым бушует темная вода, и каждый шаг грозит провалом. Он будто бы слышит те слова, но не может их по-настоящему принять, как если бы чужой голос произнес их через толстое стекло, где интонации тонут, а смысл разбивается о внутренние ограничения. Признание Хоупа было не просто внезапным — оно было чужеродным элементом в реальности, где любовь была не чем-то доступным, а миражом в пустыне — красивым, но обманчивым.              Плечо заныло, будто напоминая о себе с особым рвением — фантомная боль от старой раны, которую, казалось, тело уже должно было забыть. Он машинально опускает руки, прячет их между бедер и начинает растирать костяшки — может быть, из суеверной надежды, что так получится стереть не только напряжение, но и саму необходимость думать. Пальцы скользят по коже, крохотные рубцы едва уловимо цепляются друг за друга, будто прошлое не желает отпускать.              А внутри — свалка. Гулкий хаос мыслей, и каждая старается перекричать другую. Там и вина за свою сдержанность, и неловкое раздражение от собственной сентиментальности, и тяжелая, как раскалённое железо, тень семьи, которая всегда врывалась туда, где особенно не звали.              — Кстати да! Спасибо, — Чон, буквально разок гребнув ногами стилем "брасс", одним рывком оказался уже на твёрдой земле, буквально секунду ощущая тяжесть, но тут же подходя к откинутой ранее одежде и, вытерев руки о майку, выудил из штанов телефон. Пока пальцы листали многочисленные контакты в поисках одного единственного — самого дорогого, Хосок подошёл к Намджуну и сел за спиной, плотно прижимаясь и почти машинально кладя голову на плечо. В ухо стали раздаваться тихие гудки.              Уже в который раз Хосок прижимается к Намджуну сзади — в душе, на позднем ужине, перед прыжком в бассейн, сейчас. Было ли в этом жесте что-то большее, чем просто сам факт попытки быть ближе? В каждой из ситуаций Чон мог поступить иначе — в душе просто подождать пока Намджун развернётся, когда они пошли рассматривать пластинки, Хосок мог просто встать рядом, а сейчас он мог бы снова окунуться в воду и встать перед Кимом, либо просто сесть рядом, а может и лечь головой на ноги, но нет — ресторатор каждый раз прикрывал чужую спину, для пущего эффекта обвивая рукой. Будто хотел оберегать. Будто хотел показать, что он — надёжная, всегда присутствующая защита, тепло, которое всегда рядом, к которому в любой момент можно будет повернуться.              И вдруг — прикосновение. Нечто простое, но пронзающее до самого позвоночника. Сквозь влажную ткань футболки — чужая ладонь. Теплая. Уверенная. Такая настоящая, что все остальное меркнет. Ким замирает. Он не слышит больше ничего, кроме тишины между биениями сердца, будто в комнате выключили весь звук. Только это касание. Оно словно говорит: «Я здесь. Я с тобой». И это куда громче любых признаний.              — Сын, я уж думал ты никогда не позвонишь! — по ту сторону телефона раздаётся слегка хриплый радостный голос. Не слишком низкий, но очень добрый. — Совсем заработался и забыл про своего старика, а?              А Хосок не знает радоваться ему или плакать. Он был так рад, что отец ответил. Он был так рад, что отец не держит на него обиды. Он был так рад, что его состояние не ухудшилось... Где-то в самых глубоких закромах груди Чон боялся, что отцу может стать хуже. Что Хосок никогда не услышит, как звучит его голос, что перед сном читал ему сказки. Щёки стали краснеть, а глаза наливаться влагой.              — Пап... — голос дрогнул. — Пап, прости пожалуйста, — вслед за голосом стали дёргаться и плечи, а рука, что обнимала Намджуна, прижала мужчину крепче. — Пап, я навещал тебя в больнице, извини пожалуйста, что не звонил...              — Ну-ну-ну, Хоби, ты чего, — голос стал намного мягче. — Он там плачет? — на заднем плане слышен шёпот.              — О-о, там и мама рядом? — посмеивается.              — Да, твоя мама тут, — с улыбкой говорит Воджо. — Скажи ему чтоб не плакал, а чтоб улыбался и нам скорее приезжал, — и вновь материнский шёпот.              — Ну как я ему такое скажу, он только сильнее плакать будет, он ведь наверняка скучает, — точно в ответ жене говорит мужчина. — Ты ведь скучаешь, Хоба?              И снова родители сцепились языками в очень непринуждённой, милой манере. Маленький Хосок всегда был рад подслушать, как они заботливо, не переходя границ, забавно конфликтуют, в конце концов пожимая плечами, улыбаясь и крепко-крепко обнимаясь. Воджо целовал жену в макушку, а она его в плечо. Последнее время они не позволяли себе такого при сыне — возможно думали, что он может из-за этого расстраиваться, но слыша, как спустя долгое время они уносили мужчину в детство... Чон задержал дыхание, тихонько визжа, пока бёдра сжимали между собой Намджуна, а рука сдавливала чужой живот.              — Нет, то есть, да, пап, очень скучаю... — не смея хлюпать забившимся носом отвечает мужчина. — Я очень скучаю по вам и постараюсь приехать на следующих выходных, хорошо? Или как-нибудь вечером... Хорошо?              — Хорошо, сынок, хорошо. Ты отдыхай и не плачь больше. У меня со здоровьем всё хорошо, я уже здоров как бык! — на том конце связи хихикают — точь в точь как Хосок. — Давай, Хосок-и, мы тебя любим. Дживу скажем, что у тебя много работы, чтобы не злилась. До связи! — оба родителя прощаются с Хосоком, а от запускает телефон по кафелю вдаль, сцепляя руки перед Джуном и давая себе возможность плакать громче.              Он старается не вникать в разговор за спиной, но имя — Хосок — срывается с чужих губ, прокатывается по воздуху, и в этой вибрации что-то щёлкает внутри. Эта фамильная стена, некогда неприступная, вдруг теряет опору. Он чувствует, как сзади него Хосок слегка дрожит, как будто внутри него всё разболтано, как ненастроенный инструмент. Мужчина рыдает, не стесняясь, — и в этом нет слабости. Это — истина, обнажённая и живая.              Ким медленно, почти церемониально, накрывает дрожащие руки Хоупа своими ладонями. Привычка прятать чувства в действиях берет верх. Ему хочется дать ему якорь — даже если сам давно дрейфует по чужим водам. Он осторожно вплетает пальцы в чужую ладонь, подносит к губам и оставляет поцелуй, легкий, почти невесомый.              — Ну же, Ангел мой, — тихо говорит он, сдерживая ком в горле, потому что один из них должен быть сильным. Он опускает чужую ладонь на свою грудь, как бы давая понять: «Вот, я здесь. Я живой. И я с тобой». — С твоими родителями всё хорошо. Они любят друг друга. И тебя. И гордятся тобой. Разве этого мало, чтобы быть счастливым?              Но внутри Кима бушует что-то необузданное. Застенчивый страх, что эта любовь — не про него. Что он слишком испорчен, чтобы ею воспользоваться. Что он всё ещё ребёнок, который так и не понял, за что его никто никогда не хвалил. И в этом внутреннем шторме, среди чувства вины и попытки дать опору другому, он сам едва удерживается на плаву.              Хосок прятал лицо в чужой груди, в нежелании показывать искажённое слезами лицо. Мужчина ещё с детства запомнил, что его слёзы — это совсем не то, что хотят видеть близкие люди. С тех пор в больнице он не позволял себе плакать в присутствии родителей. В студенческие годы изредка давал слабину в присутствии Чимина, но видя, что его это сильно обременяет, так же старался не показывать негативных эмоций на лице, пусть и знал, что за них ни первые, ни второй никогда не отвергнут. А в присутствии Намджуна хотелось плакать... Долго, горько изливать душу, зная, что для Намджуна это станет лишь поводом узнать Чона поближе, понять, что ресторатор не желает ему зла и всецело доверяет. По крайней мере хотелось в это верить...              — Этого, безусловно, достаточно, чтобы быть счастливым, Дьявол... — сквозь всхлипы и ноющий скулёж Чон пытался говорить. — Но человек эгоистичен, а я человек... И помимо знания, что счастливы они, я хочу иметь своё собственное счастье, потому что чужим сыт не будешь... — рука оказалась на чужой груди, чувствуя пусть и чуть учащённое, но ровное, твёрдое сердцебиение. И его не хотелось держаться. Хотелось оберегать это сердцебиение, чтобы оно всегда оставалось таким же. Чтобы оно всегда оставалось. Возможно, у Хосока в этом был небольшой грешок — он пытался избежать собственных чувств в ответственности, и ответственность эта не редко находила свои пути реализации через других людей. Если говорить о Мине — забота, чтобы тот высыпался, ел, отдыхал. Чимин — чтобы не перетруждался и не вяз в депрессивных мыслях, даже в собственном то возрасте. И вот теперь Намджун — человек, что выглядел холодным и закалённым, словно сталь, твёрдым, словно чугун, непоколебимым, но что-то всё же не давало Хосоку покоя в этом человеке. Как минимум плечо — ещё в душе мужчина успел разглядеть рисунок из соединительной ткани, наросшей друг на друга. Это было... Завораживающе, но Хосок прекрасно понимал какую боль внутри себя несёт эта картина.              Намджун медленно поворачивается к Хоупу, ловя каждую секундную реакцию — напряжение плеч, взгляд, дыхание. И только когда чувствует позволение, притягивает его к себе, вжимает, так крепко, как будто боится, что, если ослабит хватку, тот растворится.              — Если хочешь поехать к ним прямо сейчас, я не буду тебя держать, — шепчет он ему в волосы, но в этом «не буду» — больше боли, чем он готов признать. Потому что, если Хосок уйдёт сейчас, он не уверен, что справится с тишиной. С домом, в котором всё ещё пахнет солью их слёз.              Он закрывает глаза, а в глубине груди всё сильнее пульсирует то, чего он избегал: желание быть любимым — по-настоящему. Не за силу. Не за выносливость. А за слабости, которыми он всегда так брезговал в себе. И именно сейчас, когда чужие всхлипы звучат ближе, чем биение сердца, он впервые позволяет себе подумать: может быть, он тоже достоин любви. Даже если она начинается со слез.              Ресторатор хотел преданно верить в то, что у него достаточно тихий телефон и Намджун не услышит имени. Да, может Чон и не хотел больше таиться от Намджуна, но он хотел сам собраться с силами и твёрдо заявить: «Моё настоящее имя — Чон Хосок.» И пока что был крайне не готов к этому. Всё слишком странно, склочно, скомкано, слишком неясно, необъяснимо, непредрешённо. От всего этого порой хотелось убежать, спрятаться, вернуться в забвенный комфорт и никогда из него не вылезать — закрыть глаза, уши, рот и абстрагироваться, но это лишь иногда. И это иногда никогда не воплощалось в жизнь — рациональная необходимость сближения с целью наиболее верного исполнения плана, затем — рациональная необходимость дать путь цветения чувствам делали своё дело и даже сквозь животную необходимость безопасности, Хосок снова и снова, спустя маленькие акты "насилия" над собой, находил её в Джуне — находя, и сразу прибиваясь к тому тёплому уголку.              — Что за глупости ты говоришь, Джун, — перекатывая голову с груди на нетронутое плечо изо рта вырывается смешок, хотя уголки губ всё ещё преданно негативу угодят вниз. — Я хочу с тобой... Быть... — тело обмякшее, будто подержанная в чае печенька. Надкусишь — сама в рот упадёт. — Я же говорил уже, что мы здесь наедине друг с другом. И никто и ничто нам не помешает. Когда ещё такое будет? Только здесь мы можем спокойно, не торопясь узнать друг друга. Вот, что ты узнал обо мне за то время, пока мы тут? Помимо шрама, — голос по-прежнему мешался со слезами, хотя смысл их был уже абсолютно в другом. — Я, к примеру, узнал, что ты любишь джаз. Что ты в целом любишь жить дорого-богато. Что... ты вкусно готовишь! Не так вкусно, как я, конечно, но ты и не владелец ресторанного бизнеса, — холодные руки тянутся вперёд и ложатся на поясницу, пальцы медленно гуляют то наверх, то в стороны, то сходятся на позвоночнике. — Я узнал, что ты, при возможности, предпочтёшь подольше полежать в кровати, — ресторатор постепенно успокаивался, хоть плечи всё ещё совсем редко дёргались наверх вместе с едва слышным сдавленным скулежом или всхлипом.              — И всё это в тебе мне так безумно нравится... Когда мы выплыли из-под воды, я клянусь, я потерялся в твоих глазах... — Чон чуть сильнее давит пальцами на поясницу, тут же возвращаясь к привычным невидимым узорам. — Нет, я не уеду отсюда... Не тогда, когда здесь ты.              О чувствах хотелось кричать, говорить всем подряд, ведь концентрация компонента "влюблённость" превышала любые установленные когда-то границы, если они вообще были. А если их и не было, значит они появились и были нарушены самым неожиданным и сладким образом.              Намджуну всегда нравилось наблюдать. Не вмешиваться, не перебивать, не задавать вопросов — просто быть в тени, быть рядом. В шуме размышлений Хосока он находил особую, почти лечебную музыку. Его пальцы лениво двигались по спине мужчины, словно играя на старом виниле, который скрипит, но всё ещё звучит лучше любой цифры. И вдруг он улыбнулся. Без причины. Без просьбы. Словно внутреннее напряжение, годами стянутое ремнём по груди, на секунду ослабло. Он даже не успел осознать, как брови изогнулись вверх, а уголки губ — вниз. Это была не просто радость. Это было принятие.              Ему нравилось всё. Не потому, что слова Хосока были правильными или идеальными — наоборот, в них была честность, которая всегда обжигала, как спирт в свежей ране. Но Намджуну нравилось именно это жжение. Он сам не был бы способен на такую открытость. Ни с женой. Ни с дочерью. Ни с друзьями, если такие у него вообще были. Даже с Хосоком... Наверное, тоже нет. Но в этот момент он не чувствовал себя за это виноватым. Он просто слушал. И в этом слушании находил не меньше веры, чем когда-то в утренних молитвах.              — Хорошо, Ангел мой, — выдохнул он с хрипотцой, когда губы приблизились к уху Хосока, а рука скользнула по его запястью, точно запечатывая обещание. Их пальцы на мгновение переплелись, и этот короткий контакт оставил послевкусие тепла, как будто выпил чай с корицей и мёдом на голодный желудок.              Было что-то удивительно нелепое и трогательное в том, как этот властный, холодный мужчина, которого уважали, боялись и цитировали в деловых изданиях, сейчас сидел у бассейна как промокший подросток, впервые узнавший, что значит любить и быть любимым. Футболка облепила его тело, подчеркивая не столько силу, сколько хрупкость момента. Вода капала с его волос, сбегала по скулам, как будто даже она решила принять участие в этом очищении.              — Нечего сидеть здесь, простудимся, — голос прозвучал мягко, почти с извинением. — Переоденемся и будем выбирать тебе пластинку на память.              Безмятежность, преследовавшая их уединение, вдруг выставила вместо себя яркое восхищение, давящее из души слёзы. Хосок увидел улыбку. Потрясающую, удивительной красоты улыбку, подтягивающую щёки наверх и складывающую ямочки на щеках, которые Хосок видел лишь дважды и вот — третий раз, как Ким показывает при нём такую необычную и особенно притягательную индивидуальность, свойственную только ему одному. Непонятно почему, но ресторатор придавал этому особое значение и сейчас душа, так безбожно растроганная родителями, вновь посылает на глаза слёзы — не горечи, не скорби, не сожаления, а самого искреннего и неподдельного счастья, сияющего звёздами в глазах вместе с влагой. Хосок почувствовал лёгший на его плечи груз ответственности — любыми способами сохранить эти ямочки. А знает ли сам Намджун об этих ямочках? Улыбался ли он когда-нибудь сам себе?              — Хорошо, мой Дьявол, — кивает в плечо мужчина, полностью поддаваясь действиям Намджуна.              Джун не отпустил Хосока. Ни физически, ни эмоционально. Поднял его, как поднимают дорогую реликвию, дрожащими руками, боясь уронить, и только потом позволил ему снова стать на ноги. Их шаги по дому звучали особенно глухо, как будто пол впитывал каждую ноту их переживаний. Воздух в гардеробной был густой, как перед летним ливнем. Намджун стянул с себя мокрую одежду без стеснения. Зеленый костюм сел на него легко, как будто он уже был впитан в текстуру этой комнаты. Цвет надежды. Цвет новых привычек, новых слов.              — Все-таки, не оставлять же твои новые вещи висеть здесь нетронутыми, — произнёс он почти в шутку, но внутри этой фразы звучало: не оставлять тебя больше ждать...              Когда они спустились, за окнами хмурилось небо, но тепло все равно окутывало дом — не от солнца, а от близости, которую они оба боялись принять, но уже не могли отрицать. Воздух пах не дождём, а чем-то домашним — как старое дерево, как пластинки на полке, как тишина, которую не хочется нарушать.              Если когда-то и были опасения по поводу того, что Намджун давно знает и презирает Хосока за ложь и убивающие компанию действия, сейчас, будь они даже правдой, они теряли бы всякий смысл. Абсолютно любой, каким бы он ни был. Сейчас есть только розовый — романтика. Розовый, сиреневый, мягкий салатовый и шёлковая мягкость. Не на руках — на душе. Чон держался за краешек мокрой футболки, шагая следом за, наверное, самым дорогим ныне человеком — тем, что одним своим присутствием способен наградить щедрой чашей комфорта и тепла.              Гардероб, сухая одежда. Для Хосока всё это становилось реальностью, мягко выплывающей из впечатления о забвенном сне. Вокруг него было реально всё — этот дом, постепенно вбирающим в свои стены трепет душевного единения, каждый едва намекающий на себя запах — свежесть после стёртой с полок влажной тряпкой пыли, будто знаменующей не только чистоту временно заброшенных поверхностей, но и оживление чувств — самых светлых, самых потрясающих в человеческой природе — искренних и безвозмездных, в которых нет ни единой примеси. Только любовь.              Чон мог бы надеть ту одежду, в которой был ранее, до того, как прыгнуть в бассейн, но мокрые трусы и часть майки сморщили ресторатору нос, из-за чего глянув на одежду, что надевал Джун, переведя взгляд на шкаф, увидел там такой же костюм, только чуть больше и лилового цвета. Возможно когда-то он принадлежал госпоже Ким. Но это не так уж важно. Главное, что сейчас он в пору господину Джей-Хоупу.              Намджун медленно опустился на диван, словно тело не хотело покидать ощущение чужого тепла. Он откинулся назад, взглядом отмеряя пространство, в котором, как ни странно, сейчас не было страха.              — Можешь сам включить, — сказал он спокойно.              И всё же внутри него что-то продолжало шуметь, как ветер, застрявший между ставнями. Что-то тревожное, неотпущенное. Он не понимал, заслужил ли он всё это. Эту любовь. Это доверие. Это спасение. И оттого в груди всё ещё оставалась пустота — не зияющая, но настырная. Пустота, которую мог заполнить только Хосок, если останется. Или — если уйдёт.              Он смотрел на мужчину, не отводя взгляда, и в его тишине было больше чувств, чем в тысячах речей.              Хосок любил человеческие эмоции, какими бы они ни были и сейчас, когда Джун улыбается, открывается перед ним, Чон наконец чувствовал, что «они» действительно существуют и в «них» не один человек. Даже в том, как Ким без толики задержек или смущения переоделся перед ним, как нежно он произносил «Ангел мой», как бережно и крепко его руки касались тела ресторатора — словно он дорогое украшение, что надевают лишь слишком богатые люди по слишком важным поводам.              От воли, отданной, словно переданная из рук в руки напуганная птица, Хосок и сам взволновался. Конечно, он видел, как и что делал Намджун, когда ставил иглу на наверняка дорогостоящую виниловую пластинку, но ведь в этом наверняка есть тонкости! Которые ресторатору, увы, неизвестны. Но хотелось похвастаться навыком приспосабливаемости, поэтому, неуверенно шаркая тапочками по светлому, видно, липовому (из дерева липа, а не фальшивому) паркету, Хосок подошёл сначала к шкафу — покопошившись от силы секунд двадцать, в руках оказался конверт с прописанным «Chris De Burg», что весьма привлекло Чона, от того следующую минуту Хосок прожужжал у граммофона — сначала очень-очень осторожно вытащил винил, затем, внимательно контролируя каждое собственное действие, положил на отведённое для пластинки место и тревожно оглянулся на Намджуна, мол, «Я правильно всё делаю?»              Акт насилия над собой закончился, как только исправно заиграла чарующая мелодия. У Хосока основательно отлегло, поэтому он поторопился разнежиться на диване, максимальной площадью тела прижавшись к Намджуну. Радостно было вновь подобраться поближе, бочком сесть на колени, положить голову на плечо и облегчённо вздохнуть — он справился.              Намджун думал, что он выберет любую другую мелодию. Он даже заранее приготовился к нейтральному смешку — как будто сам заранее отрепетировал, как отреагирует на рок, джаз, может, даже на старую композицию группы Queen. Варианты проносились в голове, словно он наблюдал за сценой издалека, отстранённо, как взрослый — за детьми, играющими в угадайку. Но когда Хоуп извлёк из конверта пластинку с Chris de Burgh, всё внутри Намджуна на миг сжалось. Слишком тихо, но ощутимо. Как будто где-то под рёбрами кто-то вдавил в сердце невидимую кнопку. Слишком личный выбор. Слишком узнаваемый.              В ушах зашуршал винил — первый знакомый звук, словно предвестие откровения. И он сразу понял: именно это и было самое страшное. Песня, которую он когда-то ассоциировал с сентиментальностью детства, с бессонными ночами и мягким голосом матери, неожиданно звучала теперь как послание из другого времени. Как будто кто-то откопал часть его души, закатанную в асфальт, и протянул ему на ладони, молча, не требуя ни объяснений, ни покаяния.              Он смотрел, как Хосок наклоняется над проигрывателем, как его пальцы касаются рычажков и пластика. Всё казалось замедленным — даже воздух в комнате стал гуще, как будто его можно было пить. Пахло деревом, старым лаком и чем-то горьким, чуть кисловатым, словно грозой вдалеке. А ещё — его кожей. Хоуп пах не гелем для душа, не дорогим парфюмом. Пах настоящим. Домом. Пах так, что хотелось вдыхать глубже, до головокружения. Намджун невольно улыбнулся, наклоняя голову набок, будто давал себе слабину — только на секунду. Только в этом мгновении.              Когда зазвучала «Lady in Red», сердце вздрогнуло. Мелодия легла в комнату мягким пледом, как дождь, который шелестит не по окну — по коже. Он чувствовал, как она пробирается под рубашку, касается сердца и стекает в живот тёплой волной. Не больно. Но беззащитно. Он чувствовал, как напряжение уходит с каждым аккордом, как под кожей оседает пепел воспоминаний, как кости становятся мягче — не от усталости, от того, что кто-то наконец нашёл ключ к замку, который он сам когда-то закрыл.              Он не сопротивляется, когда Хосок подходит и ложится на него. Просто обнимает. Его рука скользит по чужому плечу, находит точку между лопатками и замирает. Вторая — в волосах. Намджун зарывается в них пальцами, как будто хочет не только прикоснуться, но и запомнить. Знать на ощупь, на вкус, на звук. Его затылок касается спинки дивана, глаза закрываются. Он слушает. Музыку. Его дыхание. И тишину между ними — ту, что звенит, как струна, натянутая между двумя душами.              Песня заканчивается, и он осторожно отстраняется. Не отталкивает — просто создаёт расстояние, будто чтобы снова собраться по кусочкам. Поднимается и подходит сначала к граммофону, чтобы поставить на повтор эту пластинку, а затем к бару. Рука привычно тянется к виски, но он вспоминает бильярд, ту небрежную фразу, брошенную на полуслове. Кальвадос. Его пальцы скользят по стеклу, касаются рельефных граней, словно читают по Брайлю что-то, чего сам он уже не помнит. Он выбирает бутылку, достаёт два толстостенных бокала, ставит их на стол. Напиток разливается с мягким плеском, янтарный, как закат перед бурей.              Один стакан он протягивает Хоупу, другой подносит к губам, но почти не пьёт. Только чуть касается. Горечь обжигает язык, но тепло от неё разливается внутри, и он наконец решается. Подходит, протягивает руку. Без слов. Только взгляд. Только безмолвное «давай станем ближе, чем позволено».              Ким чувствует, как сердце начинает биться чаще, когда их пальцы сцепляются. Он подводит его к свободному пространству комнаты, где уже не звучат ни слова, ни шум мыслей — только приглушённый шелест винила и музыка, ставшая вдруг их общей тайной. Он кладёт ладонь Хоупу на талию, другую — на его ладонь, и делает шаг вперёд.              Они начинают двигаться. Медленно. Почти незаметно. Никакой хореографии, никаких правил. Только движение — как дыхание, как признание. Хоуп прижимается ближе, его щека касается шеи, дыхание щекочет кожу. Намджун закрывает глаза. Пространство вокруг растворяется. Комната исчезает. Прошлое, будущее — всё уходит. Остаётся только ритм. И тишина между ними. Такая звенящая, как канат над бездной. Но он не боится упасть. Потому что впервые в жизни он падает в мягкое. В того, кто держит.              Он понимает, что не молится больше Богу. Он молится в танце. Каждым прикосновением. Каждым вдохом. Каждым шорохом одежды, мягко скользящей по телам. И знает: эта молитва — самая искренняя из всех, что он когда-либо произносил.              Почувствовав желания Джуна встать, Чон нехотя переполз на диван, оказавшийся неожиданно холодным. Тело ресторатора всегда было тёплым, создавало вокруг себя почти ничем нерушимый барьер, в котором ему было комфортно, но когда обстановка, ситуация, человек рядом самостоятельно неосознанно создают этот комфорт, причин поддерживать вокруг себя барьер не было резона — от того каждое слово, мимолётное движение, даже дыхание подпускалось к душе слишком близко, отдавалось даже в кончики волос.              Поджав ноги к груди, Хосок набирает полные лёгкие воздуха, что, на удивление, тянулся очень легко и на выдохе выходил медленно, мягко. Окутывающее со всех сторон спокойствие, почти безмятежность, мажорной флейтой отзывающееся вокруг, дополняющее вновь заигравшую Lady in Red.              «Это называется счастьем? Когда расслабившись на диване, ты чувствуешь такое безграничное спокойствие, что остаётся только лужицей растечься в руках человека, которого ты любишь. В руках человека, которому ты доверяешь и уверен в том, что можешь ему доверять. Счастьем ли называется знание того, что это не первая и, главное, не последняя ваша встреча, когда ты знаешь, что вы оба этого хотите? Счастьем ли называют спокойствие спустя двадцать лет страха?»              Очередной вздох, пока за закрытыми веками раздаётся звук льющегося напитка.              «Уж не знаю, для кого что есть счастье, но лично для меня счастье — быть рядом с Наджуном.»              Чон разлепляет глаза, видя перед собой бокал и не задумываясь его принимает, поднося и втягивая запах кальвадоса, о котором Хосок упомянул лишь однажды, да и то думал, что Ким не запомнил, ведь это было ещё до того, как появились "они". Или они тогда уже были? Хотя бы в глазах того, что предпочёл удовлетворить предпочтения другого человека, вместо своих собственных. Для Хосока это было таким... необычайно приятным жестом, что стоило об этом подумать, как вместе с жаром алкоголя, стекающего по пищеводу и разливающегося в желудке, тот же жар расцветает и в душе. Сам ресторатор был весьма эгоистичен, но чувствуя насколько приятным может стать столь незамысловатое действие, как пренебрежение лично излюбленным в пользу излюбленного любимым человеком, эгоизм в своём прямом понятии рассыпался, оседая развевающимся по ветру пеплом далеко-далеко за границами этого дома.              Танец?              «Я не умею, Дьявол...» — голова стыдится, а тело уже льнёт навстречу единственному человеку, с которым Хосок был готов броситься в пропасть. Ведь если ресторатор, вопреки всем сложившимся предрассудкам о самом себе, ступает в неизвестность по невидимым плитам над пропастью, ничего кроме готовности головой вперёд разбиться о скалы на обрыве вместе с тем, с кем сейчас начинает танцевать, осторожно кладя одну ладонь на повреждённое плечо, а вторую сцепляя со слегка шершавой ладонью Кима, он не может подразумевать.              И всё же тревога из-за незнания поражала конечности паралитическим ядом — ноги не хотят слушаться, из-за участившегося пульса Хосок не может контролировать своё дыхание, что раздражает, руки невольно сжимаются и мысль о соприкосновении их шрамов режет грудную клетку стяжками. Точно ли сейчас всё правильно? Не чувствует ли Джун стеснения из-за происходящего? Точно ли он делает всё это потому, что сам хочет? Чон сбивается, пытается вести сам, не понимая структуру их танца. Конечно, будучи заядлым танцором, Хосок раньше импровизировал в своих движениях, но он никогда не увлекался вальсом, всегда считал слишком сложным сохранение положения тела по струнке вытянутым, когда нет возможности выплеснуть эмоции через танец, а только лишь зарядиться ими.              — Дьявол, нам нужно остановиться, я не умею так танцевать... — шумно сглотнув, голос сипит, дрожит, слишком извивается в своей интонации. Хосок боится, что всё пойдёт не так, как должно по его вине. Как произошло и тогда. Хосок боится допустить ошибку.