Светотень

Металлический кулак врезался в стекло витрины, разбивая её вдребезги. Острые когти ласкающе прошлись по осколковому пистолету и хищно обхватили рукоять. Довольная улыбка скользнула по губам Кейла, внимательно осматривающего оружие и вешающего его на пояс. Айрен наблюдал за этим, прислонившись к стене у двери в кабинет мон-кая, в который они недавно вошли, но слышал не звон стекла, а вопли, стоны и визг тех, кто… Насытил твою душу. На секунду изгою показалось, что друкари шепнул это ему на ухо, но тот продолжал внимательно изучать витрины, не обращая на него никакого внимания. О том, что совсем недавно Кейл зверски убил несколько человек, напоминали только брызги крови на чёрном доспехе, а лицо… Оно излучало довольство и сытость, зелёные глаза сияли и даже на бледных щеках играл едва заметный румянец. Почти то же самое азуриани видел несколько минут назад, когда бросил взгляд в большое зеркало, висевшее в спальне. Он прекрасно помнил, как паршиво выглядел сегодня утром, а теперь… Энергия чужой боли бурлила в теле, наполняя его силой, а изматывающий сосущий голод разжал ледяные когти, неохотно выпуская из них душу. Слабость отступила, смытая алым потоком пролитой крови, но никуда не делись ужас и отвращение к себе, наслаждавшемуся страданиями мон-кай точно так же, как друкари. Воспоминания об испытанном удовольствии жалили, словно кинжальные осы, от которых невозможно спрятаться и сбежать. Они копошились в объятом беспокойством рассудке, причиняя почти физическую боль. Айрен снова и снова задавался вопросом — почему послушался Кейла и оборвал жизнь мон-кая, только когда закончился кровавый спектакль? От тошнотворной очевидности ответа мутило, но, как он ни старался, солгать себе не получалось. Месть. Он жаждал её всем существом и упивался каждой секундой мучений своего палача. Запредельная боль, которую мон-кай испытывал, когда тёмный потрошил его семью, оказалась настолько пьяняще-сладкой, что заслонила собой всё. Жаркая волна острого удовольствия, почти экстаза, затопила душу, заглушив терзающий зов Той-Что-Жаждет и это было… Отвратительно. Жутко. Прекрасно… Слишком похоже на то, что он испытал, погрузившись в навеянную дремолистом грёзу, но в тысячи раз сильнее. Это случилось в реальности и до сих пор не отпускало, пульсируя в крови в такт частому сердцебиению. Так неужели друкари прав и между ними действительно нет никакой разницы? Неужто всё, чему учили наставники Алайтока, оказалось на поверку... ...пустой тратой времени? Нет! Этого не может быть! Дело вовсе не в ошибочности Путей, а в нём самом. Это он оказался слишком слабым, чтобы совладать с живущей внутри жестокой и кровожадной частицей Кхейна. В очередной раз не удержал эмоции в узде и всецело отдался пожирающему душу пламени. Однажды это уже стоило ему почти добровольного изгнания с мира-корабля, а сейчас… — Кей-морагх! — удивлённый возглас Кейла заставил Айрена вздрогнуть и утонул в стеклянном звоне ещё одной разбитой витрины. Криво ухмыляясь, тёмный вытащил оттуда длинный гибкий, утыканный шипами хлыст. Изгой услышал лёгкий щелчок и по гладкой чёрной поверхности пронеслось холодное голубое сияние, а едва различимый треск смешался с поддразнивающим вопросом: — Ты знаешь, что это, кузен? — Нет, но выглядит как… — изгой осёкся и поёжился, словно в комнате резко похолодало. — Договаривай, — голос друкари упал до шёпота, а в глазах заплясали изумрудные искры, — не бойся. — Плеть, — с трудом вытолкнул сквозь зубы Айрен, ощущая, как заныли уже зажившие шрамы на спине, — из Комморры. — Почти, — Кейл шагнул к нему, пуская по хлысту новый разряд, — это — агонизатор. Изысканный инструмент боли и утехи… в умелых руках. Показать? — Нет, — резко бросил азуриани, на всякий случай отступая на шаг, — я — не ты, и не испытываю удовольствия от… такого. — Разве? — вопросительно приподнял бровь тёмный. — А совсем недавно ты… — Это — другое! — запальчиво перебил Айрен. — Я знаю, что вас… возбуждает боль, но я — не друкари. — Пока что, — тонко улыбнулся Кейл, — но ты на верном пути. Не веришь? Спроси у дохлого мон-кай! — Перестань, — процедил изгой, сжимая руки в кулаки и прожигая его взглядом, — не я вырезал тут всё живое! — Конечно нет, — улыбка тёмного превратилась в оскал, — ты просто не мешал и насыщался их муками вместе со мной. Ну давай, солги, глядя мне в глаза — скажи, что тебе не понравилось! Взгляды эльдар скрестились, высекая невидимые, но ощутимые искры. Пересохшие губы Айрена шевельнулись, но не проронили ни звука. Не стоит и пытаться отрицать очевидное, когда на тебя смотрят так, заглядывая слишком глубоко и видя непростительно много. За ложью не спрячешься от того, кто чувствует, читает тебя, словно… — Не смей стыдиться этого! Наслаждаться местью так же естественно, как дышать, — низкий полушёпот Кейла нарушил затянувшееся молчание, — а бороться с собой бессмысленно и глупо. — Я… — начал изгой, но палец друкари тут же прижался к губам, понуждая замолчать: — Эльдар. Кровавая ярость Кхейна — неотъемлемая часть тебя, — одним плавным движением тёмный придвинулся вплотную, — она течёт по твоим венам и пылает в душе. Она — это ты. Айрен сглотнул, видя своё отражение в расширенных зрачках Кейла, и вытянулся в струну, пытаясь отодвинуться. Слова друкари падали отравленными зёрнами в охваченный сомнениями разум, а непрошенная близость была слишком… опасной. Зелёное пламя горело в потемневших глазах, обжигая и пугая до дрожи, а палец сильнее надавил на губы. Откровенный донельзя намёк на то, чего ещё никогда… — Нет, — выдохнул азуриани, ловко выскальзывая из живой ловушки и оказываясь за спиной Кейла, — всего лишь часть, подвластная воле. — Неужели? — язвительно спросил тёмный, поворачиваясь к нему лицом. — Жалкая попытка солгать себе! Неубедительно, Айрен. — А я и не собирался тебя в чём-то убеждать, — с деланным спокойствием произнёс изгой, стараясь выровнять почему-то участившееся дыхание. — Не меня, — ухмыльнулся друкари, скрещивая руки на груди, — ты пытаешься проделать это с собой, вместо того, чтобы просто принять свою истинную суть. Ты лжёшь себе и это настолько очевидно, что даже смешно! — Неправда, — буркнул азуриани, вызвав у Кейла саркастичный смешок, и резко сменил тему: — Мы можем, наконец-то, уйти, или ты ещё не закончил громить мон-кайские витрины?

***

Стремительно углубляясь в лес, Айрен надеялся, что в его прохладной тени будет гораздо проще не думать о резне. Отгородиться от терзающих воспоминаний плотной стеной деревьев, спрятаться в густых зарослях и зашвырнуть сожаления в высокую траву. Потерять в тёмной зелени отвращение к себе и больше никогда не найти. Забыть. Стереть. Снять, как боевую маску, вот только… Он не научился делать это, пытаясь идти Путём воина, а теперь поздно. Остаётся лишь попробовать загнать эти залитые кровью мгновения в самый дальний угол сознания и наглухо запереть. Неразумно и опасно ослаблять себя запоздалыми сожалениями. Это не воскресит растерзанных Кейлом мон-кай, да и… Разве животные не заслужили смерти, после всего, что сделали с тобой?.. Возразить не получалось даже сейчас. Мешала ненависть, вспыхнувшая в глазах палача при виде его, вломившегося в окно. Не позволяли слова — оскорбительные и грязные, брошенные лысым ему в лицо за миг до того, как скрестились мечи. Не давала боль, мгновенно воскресшая в теле, познавшем ад мон-кайского застенка. В конце концов, на его руках только кровь мучителя, пролитая в честном бою. Священное право на возмездие, которое не сможет оспорить никто. В удовлетворении воздаянием нет ничего, достойного осуждения, а значит хватит изводить себя! Да и разве экзарх не говорил, что сожаление для воина так же опасно, как и клинок? Выбор между жизнями ничтожеств и собственной душой очевиден, а она отчаянно нуждалась в защите от Той-Что-Жаждет и получила её. Зов, мучивший Айрена с самой ночи, заглушили крики жертв, сосущая пустота внутри сменилась незнакомым прежде, но приятным насыщением, а тело окончательно восстановилось. И что бы там Кейл ни говорил, он вовсе не превращается в друкари, а просто спасает свою душу. Повторяя про себя эти слова, словно мантру, изгой быстро шагал вперёд, радуясь тому, что тёмный молча следует за ним. Раздражённое шипение и сдавленные проклятия не в счёт, их можно просто игнорировать, сосредоточившись на поиске знакомых ориентиров. Таких, как едва заметно поблёскивающий обломок цепного меча, спрятанный среди ветвей иссохшего дерева, указывающий нужное направление. Следуя за метками, азуриани уверенно углублялся в чащу и замедлил шаги только оказавшись на небольшой поляне. Именно здесь — среди поросших густым моховым ковром, некогда белоснежных руин Айрен и собирался заночевать. Осталось сообщить об этом Кейлу, пропустить мимо ушей очередной поток недовольства и заняться куда более важными делами. Разведение костра и приготовление нехитрого ужина из подстреленного по дороге иади — спасительная рутина, в которой так легко утопить последние отголоски мучительных раздумий. Собирая ветки и разжигая огонь, изгой ощущал пристальный взгляд друкари, ожидаемо не попытавшегося ему помочь. Но это было и к лучшему, ведь колючая близость тёмного не позволила бы Айрену плавно переместиться из кровавого «сегодня» в недавнее прошлое. Тогда он точно так же всматривался в пламя, напрасно пытаясь избавиться от становящегося всё острее ощущения, что снова ошибся. С каждым прожитым среди экзодитов циклом изгой всё яснее убеждался в том, что прилетать сюда не стоило. Свободы, которой он жаждал, здесь было ещё меньше, чем на Алайтоке. Аскетизм и жёсткие рамки, в которых существовала эльдарская община той планеты, душили Айрена, не давая дышать полной грудью. Он надеялся, что со временем привыкнет жить по строгим правилам и наконец-то обуздает ветер чувств, но… Стать для зкзодитов своим изгой так и не смог, хоть и научился охотиться, ухаживать за мегазаврами, разжигать огонь и готовить на нём еду. Невидимая стена между Айреном и остальными упорно не желала исчезать, а жёстко подавляемые эмоции бурлили, словно ядовитое варево. Он проводил всё больше времени в медитации, пытаясь усмирить себя, но тщетно. Не спасали даже беседы с миропевицей — её мудрые и взвешенные речи вызывали отторжение и яростный протест. Айрену казалось, что эльдарка просто бездумно повторяет чужие слова и даже не пытается понять и успокоить его мятущуюся душу. Он невольно ощетинивался в ответ, провоцируя собеседницу на эмоциональный отклик, но… Миропевица молча улыбалась, оставаясь совершенно спокойной, и это всё сильнее раздражало и… пугало. Он небезосновательно опасался, что бушующая внутри буря сломает хрупкий барьер воли и вырвется наружу, снося всё на своём пути. Камень душ стремительно теплел и часто пульсировал, словно второе сердце, а прикосновение к нему обжигало, будто Айрен неосторожно сунул руку в костёр. Но взрыва, которого он так боялся, не случилось. Спасли не медитации и набившие оскомину слова сородичей, а посетивший планету корабль изгоев. Перемолвившись парой слов с капитаном, Айрен поднялся на борт судна, летевшего на Фуэ-хег — захваченный мон-кай первозданный мир. Предложение влиться в разведывательный отряд казалось настоящим спасением от себя, а в итоге он едва не погиб и сейчас снова сидел у огня, но уже в компании недовольно морщащегося тёмного. — Отвратительно! — фыркнул Кейл, обводя взглядом лагерь. — Я — не дикарь, чтобы спать на земле и есть… это, — он ткнул пальцем в уже слегка зарумянившуюся и аппетитно пахнущую тушку. — Ну, так не спи и не ешь, — огрызнулся Айрен, бесцеремонно вырванный из воспоминаний. Последнее слово утонуло в разъярённом шипении, а горло сдавила рука друкари, мгновенно оказавшегося рядом. Кейл навис над ним, сверкая полными ярости глазами и цедя сквозь зубы: — Не зарывайся, ничтожество! Разделённое пиршество не сделало нас равными! Ты непростительно быстро забыл, кому принадлежит твоя жизнь! Напомнить? Айрен судорожно вцепился в запястье тёмного, безуспешно пытаясь ослабить хватку, и отрицательно покачал головой. Кейл скривился, награждая его презрительным взором, преувеличенно медленно разжал пальцы и подался назад. Изгой машинально провёл рукой по горлу, ощущая, как саднит содранная когтями кожа, и заставил себя сказать: — Мы не доберёмся до убежища засветло, а просто бесславно сгинем в чаще. Ты этого хочешь? — Я хочу поскорее убраться с этой помойки и вернуться в… — зло начал тёмный и осёкся, а по бледному лицу пробежала тень, словно само воспоминание о доме причиняло боль. Сердито нахмурившись, Кейл бросил ещё один взгляд на будущий ужин — тонкие ноздри расширились, вдыхая вкусный аромат жарящегося мяса, а с губ сорвалось негромкое ворчание. Истолковав это как почти согласие со своими аргументами, Айрен продолжил: — Остатки стен и защитное поле помогут нам дожить до утра, а эта еда ничуть не хуже корнеклубней. — Надеюсь, — буркнул Кейл, возвращаясь на облюбованное место напротив, и угрожающе добавил: — Но если меня стошнит… — Только если объешься, — как можно убедительнее произнёс азуриани, уже не раз утолявший голод нежными иади, — но столько мяса у нет, — с этими словами он подался к костру, перевернул импровизированный вертел и посыпал тушку солью и специями, прихваченными в мон-кайском доме. Продолжая внимательно следить за мясом, Айрен пытался понять, почему обычные слова вызвали столь бурную реакцию у тёмного. Списать эту вспышку на жажду не получалось — души обоих были сыты до сих пор, а значит… есть что-то ещё. Неугасимая потребность постоянно демонстрировать свою власть обычно присуща познавшим тяжкий гнёт превосходства сильных. Испивший до дна горькую чашу унижений одержим жаждой реванша, особенно если это — полурожденный друкари. Кажется, именно так комморриты называют таких, как Кейл. Израненная, болезненно обострённая гордость заставляет его молниеносно бросаться в атаку, даже если никто и не думал нападать. На мгновение Айрену стало жаль изуродованного Тёмным Городом сородича, живущего по принципу — бей первым или умри. Материнская любовь, отцовское тепло, дружеское сочувствие — всё это неведомо вскормленному ненавистью тёмному. Даже говорить об этом с ним бесполезно — не поймёт и высмеет ядовито и жестоко. Но кое в чём Кейл всё же прав: резня действительно не сделала их равными, ведь само понятие равенства неизвестно друкари. Доминируй или подчиняйся, а третьего — не дано. Именно поэтому каждый взгляд, слово и прикосновение пропитаны желанием сломать и подмять под себя. Особенно — последнее. Пожалуй, только сейчас Айрен начал по-настоящему ценить сдержанность сородичей, никогда не позволявших себе бесцеремонно касаться кого-то. Между едва ощутимым соприкосновением кончиками пальцев и грубым хватанием за горло — пропасть размером с Великое Колесо. А о том, чтобы без разрешения прижать палец к чьим-то губам, не стоит и говорить. Это позволяли себе только эльдар, давно делящие одно ложе, или очень близкие родственники. Сестра делала так, когда Айрен слишком увлекался, пересказывая ей недавно прочитанную и восхитившую его историю, а отец — призывая к молчанию мать во время их редких ссор. Но даже тогда это было мимолётное легчайшее касание, не имеющее ничего общего с тем, что сделал Кейл. Дрожь пробежала по коже Айрена, стоило только вспомнить, как непростительно близко стоял друкари, а сердце снова застучало быстрее, словно чёрный металл опять обжигал губы. Непозволительная интимность этого жеста возмущала, но к гневу вновь примешивалось что-то ещё. Оно не имело ничего общего с негодованием и было слишком сильно похоже на… Беззвучно выругавшись, изгой с силой воткнул кинжал в успевшую покрыться румяной корочкой тушку. Прозрачный сок выступил из пореза и густо закапал в огонь — готово. Осталось вытащить из рюкзака две тарелки и чистый кусок ткани, расстелить его на траве, а после разделить мясо на две равные части и позвать Кейла «к столу». Ужин и отдых — вот что сейчас действительно нужно обоим, а всё остальное — потом.