“Milk and honey”

у тебя, должно быть,

вместо сердца

медовые соты,

а иначе

как может быть человек

таким сладким

(Белые стихи, от которых распускаются цветы)

Сладко. Безумно. Незабываемо. Обжигающие поцелуи не прекращались, их темп хоть и ослаб и перешел во что-то более ленивое, по большей части из-за алкоголя в крови, но отрываться друг от друга совершенно не хотелось. Хенджин прижимает младшего к стене, удерживая руки на его худощавых бедрах, а тот тихо хрипит и вздыхает ему в губы в ответ на поцелуй, тем самым заводя Хвана все сильнее. Возбуждение старшего становится все очевиднее, судя по тому как его член упирается младшему в бедро, заставляя Феликса умирать и возраждаться заново. Через хлопковые шорты слишком отчетливо ощущался немаленький стояк, а температура между телами вдруг стала выше допустимой нормы. — Феликс, тебе не кажется, нам стоит это обсудить? — отрываясь и тяжело дыша, старший закрывает глаза и прижимается лбом к лбу блондина, жадно хватая при этом воздух. — И не только это, но и… — обхватив лицо Хенджина ручками, Феликс неожиданно дергается, пугливо осматриваясь. Интимную обстановку в мягком приглушенном свете прерывает внезапный шум в коридоре, и ребята слышат, как две пьяные здоровенные туши, до этого казавшиеся вполне себе трезвыми, но теперь упитые в хлам, держась друг за друга и качаясь во все стороны, вваливаются в дом, снося небольшую вешалку на своем пути. По-хорошему бы помочь парням добраться до кроватей, но у Феликса есть дела поважнее, поэтому, хватая Хенджина за руку, он тащит его за собой вверх по лестнице, а когда они поднимаются, старший перехватывая руку парня, резко разворачивает его к себе и снова впивается в манящие губы-бантики, подхватывая блондина под соблазнительно мягкую задницу и внезапно отрывает от земли, позволяя обвить себя ногами. — Знаешь, где моя, да? — шепчет улыбаясь Феликс, а затем утыкается куда-то в шею, влажно мазнув ртом, кажется, самое желанное ушко на свете, крепко обнимает, вжимаясь в парня. Он хоть и кажется сильным, но пьян не меньше него самого, и если упадут, то вопросов не оберутся. — Только тише, Джинни, — а услышав ласковое прозвище глухо стонет, ускоряя шаг до такой нужной им пустой комнаты. Влетев в комнату зверем, ощутимо громко, Хенджин захлопывает дверь спиной Феликса, безотрывно выцеловывая его шею, а тот рукой тянется с ручке, и в тишине комнаты, разрываемой лишь причмокиваниями и щелчком замка, остаются двое. Хенджину кажется, что целовать этого сногсшибательного паренька просто уму непостижимо, но отрываться было бы еще глупее. Этой ошибки он совершать не хочет. Ему казалось это аморальным, неправильным, те самые первые, волнующие порывы в сторону младшего, от которых он отмахивался, как мог, но увы, желание обладать кажется ему сильнее. Поэтому сейчас вжимать в кровать этого паренька ощущалось слишком волнующе, сильно слишком. В голове крутились мысли вроде тех историй о первой любви, мимо которой проходишь каждый день, а потом в прекрасный момент «ВОТ ЖЕ ОНА!», или он… И как все пошло под откос для самого Хенджина? Как вообще до этого дошло? Он отгонял эти мысли до последнего, ведь его не поймет ни Крис, ни Чанбин, может, на Минхо разве что была надежда, а как отнесется мама? Черт… Выводя губами и языком понятные только ему траектории по ложбинке живота, он вновь задумывается: «а что будет завтра ?» и, поднимая глаза, натыкается на мутный и возбужденный взгляд, и вновь плавится, будто бы нет этого завтра и нет никого в принципе. Только он и Феликс. Только его глаза, смотрящие с беспокойством и нежностью. Только его руки, которые трогают с теплом и заботой. Только его губы, говорящие о поддержке и чувствах поцелуями. В огромных лапищах Хенджина он кажется ему маленьким, хрупким эльфом, который будто светится в сумраке небольшой комнаты. А сам он будто бабочка, летящая на этот свет, и что иронично, уже горит и сгорает. Феликс притягивает его к себе, с силой впиваясь в пухлые, уже опухшие губы, а горечь алкоголя становится уже родной, становится зависимостью, которая теперь все время будет напоминать ему об этих мгновениях. Он тянется к брюкам старшего, чуть нахальнее подминая его под себя, и усаживается ему на бедра с довольной и хитрой ухмылкой. Расстегнув ширинку брюк, чуть приподнимается и тянет их вниз. Стаскивает их почти до середины и,закусив губу, нагло и пьяно таращится на внушительное очертание стоящего члена в трусах Хвана. Хенджину неловко и он пытается прикрыться руками от наглого взгляда, за что получает по ним же. — Не прячься... — Мне кажется, я слышу, о чем ты думаешь. И если что, это не обязательно… — подает хриплый голос старший, пока Феликс стягивает с него боксеры, не встречая особого сопротивления. — Обязательно,— Феликс быстрым движением перемещается к его лицу и небрежно, но слишком мокро, мажет по лицу, возвращаясь к дальнейшему любованию. — И я новичок в этом вопросе, поэтому буду рад, если ты будешь помогать, а не сопротивляться. — Хоро…шооо…ох! Он не успевает понять, когда Феликс неожиданно сочно облизывает головку, а после, смакуя, скользит языком от нее вниз по всей длине. Хенджин растягивает этот момент, пытаясь запечатлеть в памяти ощущения губ на своем члене, а руки ложатся на белобрысую макушку, которая и сама по себе делает все очень даже правильно. Одной рукой Ликс водит по члену, помогая себе, другой перебирает и слабо оттягивает машонку, после чего беря их в рот, всасывает по очереди, доводя старшего до звездочек, а наигравшись вдоволь, вбирает длинну целиком, пытается, по крайней мере, и прячет зубы от тихого шипения сверху, но дальше все идет как по маслу. Чтобы не разочаровать старшего, у себя в голове он судорожно пытается собрать все отрывочные знания об этом во что-то одно и целостное, поэтому пробует и вакуум, добавляя язык пока насаживается глубже, и его самый первый минет в жизни уже почти горловой, он поднимает глаза, проверяя реакцию своего единственного испытуемого, и она не заставляет себя ждать. — Оох..боги, блять, Феликс, ни за что не поверю, что ты делаешь это впервые… Пьяный минет вообще лучшее, что придумало человечество. Феликс чувствует крепкую хватку пальцев в своих волосах, и ему нравится эта ненастойчивая сила. Он получает дичайший кайф от мысли, что Хенджин под его натиском низко стонет, кайф от того, что тот его хочет, кайф от того, что старший уже сам насаживает Феликса до упора и слез. Парень творит подобное впервые в своей жизни, и эмоций, в совокупности с ощущениями круче он еще не получал. У самого нещадно стоит, но хочется не сколько дрочить, сколько вставить в себя пару влажных от слюны пальцев, что он и делает, приспуская с задницы свободные шорты, не отвлекаясь от важного. Стенки не тугие, и подобным заниматься не впервой, но трясущимися руками от напряжения, выходит, честно говоря, хреново, но все же выходит. Растяжка для двух пальцев и не нужна, поэтому он пытается проталкивать третий, на что хрипит и продолжительно мычит, продолжая активно вбирать в себя член. От вибраций Хенджина почти подбрасывает, и, пытаясь отстраниться, он кончает ярко, как не кончал, кажется, никогда за свою недолгую жизнь. Феликс же с честью принимает все, но, увы, часть белесой и вязкой жидкости все же попадает куда-то в область веснушек, а внимание изможденного Хвана наконец переключается на то, что происходит прямо перед ним. От вида такого Феликса, хотелось проснуться и надавать себе по щекам за чересчур разыгравшуюся фантазию, но увы, это не сон, и тот действительно, подогнув под себя ноги, пальцами одной руки размазывал остатки спермы по члену и по блядски опухшим губам, и беспардонно продолжал трахать себя пальцами. Хотелось только одного — спросить, когда он успел стать таким плохим мальчиком, который, казалось, только вчера таскался за ними, как младший братишка Криса, и буднично бегал за водой, если того попросили. Сейчас же, он буднично имел сам себя. Точно не сон? То, как Феликс поднял на него затуманенный взгляд, будто с немой мольбой, момент, который хотелось запечатлеть и хранить в самых тайных уголках, чтобы ни одна душонка не обнаружила, чтобы только Хенджин мог лицезреть подобное и чтобы только он был достоин. В его голове вмиг сменились приоритеты, а вопросы задавать разом перехотелось. На это место пришло желание, желание подмять под себя это перевозбужденное тело и дать ему то, чего оно хотело. Близости. Он не спеша привстал, притягиваясь к блондину, разум отключился и остался только животный инстинкт. Он вторгается, влажно проталкивая язык в чужой рот. Большими пальцами растирает по солнечным веснушкам слюну и слезы, перемешанные с собственным семенем, и слышит часто прерываемое дыхание младшего, который будто тонет от переизбытка возбуждения. С его уст слетают самые чудесные, низкие стоны, похожие больше на прекрасную симфонию звуков, и каждый Хенджин хватает собственными губами, ловя себя на мысли, что на такое представление он бы ходил хоть каждый день. Обхватывает жадно чужую молочную ягодицу, сминая как спелый персик, только что сорванный с дерева — того и гляди пойдет сок. На замену губам, он вкладывает в рот младшего указательный и средний, явно давая понять, что он должен делать, а лицом опускается к шее, выпирающим ключицам и соскам, таким по юношески маленьким, ровным, что хочется их искусать до сочно-красного. Кажется, его Хэнбок(«счастье» с Кор., в корейском это слово созвучно с Ёнбок, но в этой истории Феликса зовут просто Феклис) задыхается. Вылизывая пальцы, Феликс откровенно говоря, забыл, кто он и где. Знал только, с кем. Теперь ему кажется, что каждое необъяснимое обмусоливание взглядом старшего, не было таким уж необъяснимым. Он просто его хотел. Доходчиво и ясно. Просто нужно было время. Хенджин красив, греческий бог, по другому не скажешь. От каждого его движения у Феликса замирает дыхание, особенно сейчас, с пальцами воздыхателя во рту. Каждый кусочек кожи чудится ему оголенным нервом, а Хенджин, будто разряд, обволакивает всего, но от этого хочется только больше. Интересно, а есть вообще какие-то ограничения в том, что они творят ? — У нас нет ничего, Ликс, и мы не будем делать глупостей, да? Феликс кивает, и его, такого послушного, Хенджин укладывает спиной, забирая его руки в свои, отчего тот почти хнычет, ведь приходится оторваться от такого приятного действа и вытащить пальцы. Старший нависает сверху, подцепив своей пятерней сочное бедро парня, который уже душу готов променять на что угодно, лишь бы пытка в виде наслаждения уже пришла к логическому концу. — Я просто сделаю то же самое, что делал себе ты — войду пальцами, — проводит пальцем по истерзанным губам и аккуратно убирает растрепавшуюся прядь с лица за ушко, — но я тоже новичок, парней у меня не было, но был интернет, и все равно, если что, не стесняйся, — ухмыляется от вида немного испуганного взгляда, ведь в этих глазах минуту он назад рассматривал совершенно другую картину. Хенджин медленно спускается, выводя языком влажную дорожку вдоль торса, и резко задирает обе ноги парня вверх, открывая себе вид, сплевывает щедро, на неплохо так разработанную младшим дырку. Теперь густая слюна медленно стекает в нее, а Хван чувствует как в нем снова просыпаются силы и эрекция. Но договоренность непроникновения вроде еще в силе, хотя на подкорках уже: «гори оно все огнем». — Оближи хорошенько еще раз, — старший пихает свои пальцы в маленький рот, который снова послушно делает все, что ему говорят. Пока Феликс слюнявит и лижет, Хенджин обхватывает себя другой рукой у основания, не желая оставаться в стороне, и от очередных фрикций, водя рукой по члену и захватывая головку, срывает себе тормоза. С чмоком отбирает у младшего игрушку, в виде облизанных пальцев, и медленно обводит ими влажный вход, и вставляет сразу два до упора, поджимая их внутри кверху. Судя по тому, как Феликса изгибает, он понимает, что находит все нужное сразу. Повторяет и двигается внутри, добивая. Не растягивает под себя, понимая, что тогда точно сорвется. — Хен…Хендж…пожалуйста, Хен… — дышит часто, глотая воздух словно воду. Хенджин отпускает себя, как нибудь переживет, хотя уже был готов кончить еще раз, но главное сейчас не он. И, обхватив этой же рукой чужой член, немного меньше, чем собственный, крепкий и готовый, подводит движения к ритму стимуляции внутри. Алкоголь выветрился. Хенджин уже осознанно наслаждается своими стараниями. И в очередной раз понимает, что видеть такого Феликса — почти дар. Хочется большего. Хочется ближе. Но всему свое время. — Ахаххх, Хенджииин-а…аххх, да — Феликса кроет, кажется, его в прямом смысле подкидывает и трясет. — Хен…пож…ахахххх…по-пожалуйста! Старший поплыл. Он слишком завороженно всматривается и вслушивается, продолжая действия, но благо, успевает включиться, понимая, что если их услышат, случится лютый пиздец. Быстро освобождает одну руку, продолжая другой надрачивать, и стискивает маленькое лицо крепкой хваткой за подбородок, крепко целует, не позволяя громким вздохам и имени Хенджина, выйти за пределы спальни, впивается, вылизывая уже известную ему территорию, и через секунду чувствует как по пальцем обильно стекает густая жидкость, а Феликс в его объятьях медленно затихает, уже через раз отвечая на поцелуй. Отключился. Потерял сознание или, утомившись, уснул? Главное, чтобы с утра не подумал, что все было лишь сном. А Хенджин и не позволит. И не уйдет, останется и напомнит. ***** Феликс пытается разлепить глаза, не получается, слишком сладко. Луч солнца, пробивающийся через широкую щель плотных штор будит его из-за дня в день, как по часам, поэтому он и не закрывает их до конца. В комнате душно, кондиционер с вечера не был включен, и он, зажмурившись, тянется через широкую, теплую постель, пытаясь дотянуться до тумбы, на которой лежит заветный пульт с ожидаемой прохладой. Шаркает рукой по скомканным неестественной кучей одеялам, не открывая глаз, в надежде не вставать и достать пульт из такого положения. Рука ощупывает мягкость и тепло чужого тела, и парень вздрагивает. Это точно не одеяло. Он пугливо щуриться, приоткрывая одно веко, а после раскрывает оба, широко, замирая с лицом пуганного кота. И давно на него так пялятся? Хенджин лежит напротив, устроившись на боку, сладко подложив ладошки под голову и мягко улыбается в солнечном свете того же окна. Его взъерошенный вид говорит о том, что он провел здесь ночь, а его улыбка — о том, что он явно доволен положением дел. Какое бесстыдство. Хенджин любуется младшим, пока Феликс в своей памяти включает “play” и самую быструю перемотку, а с каждым всплывающим в голове кадром уже и без того пунцовое лицо становиться только ярче. — Господи… — хнычет и закрывает лицо руками, уползая червяком куда-то в закрома простыней и подушек, прячась от совести и любопытных, но улыбчивых, раскосых глаз. — Хенджин, ничего не говори, ни-че-го. Просто молчи. — Я и молчу, — прикрывая глаза, делает вдох для спокойствия, чтобы не заулыбаться слишком сильно, потому что вся ситуация кажется ему чересчур забавной. — Вот и молчи. — Молчу-молчу, Хэнбок, — он смотрит и не может перевести взгляд на что-то иное, тянется пальцами к младшему, нежно поглаживает по внутренней стороне предплечья, и резко притягивает парня на себя — это блондинистое чудо хочется обнимать до хруста. — Ты только что назвал меня счастьем ? — выглядывает удивленными глазами на Хвана, не понимая. — МЫ ПЕРЕСПАЛИ, КАКОЕ БЛЯТЬ СЧАСТЬЕ?! — Еще ночью подумалось, что ты именно оно, и знаешь ли, захотелось озвучить. И не кричи, остальные вроде еще спят. — Прижимает крепче, приглаживая светлое гнездо на голове. — Тебе разве не понравилось? — ЧТО?! — Т-тсссс, — шипит в макушку, — а то я заткну тебя по другому, вчера так и сделал, кстати говоря. Так что, понравилось или нет? — А? — Говори как есть. — Вроде? Не с чем сравнивать, но да, понравилось… — совсем тихо отвечает куда то в шею, но Хенджин слышит, он всегда слышит. — И что теперь? — Мне тоже, — зажмуривается и обнимает сильнее, — давай просто еще полежим так, а вечером сходим на пляж? Только не на твой, а туда где можно искупаться, ладно? Феликс еле заметно кивает, будто сам себе, не верит, и все ему странно, Хенджин будто свидание выклянчивает, или так и есть? А улыбка на лицо младшего ползет сама собой, но прячется в крепком плече, в которое он уткнут. Старший горяч, безусловно, но как быть со всем остальным? Ведь временами он неистово бесит так, что закопать хочется под ближайшим деревом. Ну, присмотрится он к нему, ну влюбится, если не уже, а дальше? Остальные-то их по головке не погладят, а Хенджину — и того, напинают, будь здоров. Он вообще, так-то, живет на другом континенте! Мысли ворохом кружат в голове не покидая ее, вплоть до момента, пока мягкие губы старшего не скользнули по лбу, а тут уже, и думать расхотелось, эти губы будто стирают все плохое из жизни непутевого Феликса, поэтому да, не сейчас. — Вдвоем? Хах, это вряд ли. — Вдвоем, вдвоем…