(not) almost ruined

Давит абсолютно все. Начиная от воздуха в до ужаса душной машине, заканчивая тесно жмущимся Исаковским, седлающего колени своего однокурсника. Губы были столкнуты в поцелуе еще до того, как Юра перебрался с пассажирского сидения в водительское. Сейчас кислорода в легких начинает казаться катастрофически мало. Пары начались десять минут назад, уже давно забытые телефоны разрываются от назойливых звонков разозленной старосты где-то рядом с педалями автомобиля — результат упрямства. Но ничего из этого не останавливает ни одного, ни второго. Обоим до последнего хочется думать, что это — лишь способ выместить пар. Что все их нелепые обжимания просто мимолетная слабость, которую они периодически позволяют себе. И даже если Илья не дает видеть себя слабым почти никогда, губы Юры слишком настойчивы, чтобы отказаться. Университет вовсе не подходящее место, и если они попадутся хотя бы единожды — без проблем никто не останется. Но они не попались ни разу. А сейчас целуются в машине Тихонова, где об этом узнает только видеорегистратор. Илья Тихонов и Юра Исаковский друзьями никогда и не были. Хорошими знакомыми тоже. Они посылают на хрен, все время пакостят друг другу и без конца твердят знакомым о том, как же, черт возьми, ненавидят все что происходит между ними. И не знают даже что сказать, когда эти же знакомые ненавязчиво интересуются причиной появления гематом на их шеях, обкусанных покрасневших губ и помятой одежды. Неприязнь всегда была обоюдной. Шла от одного другому, никогда не оставалась проигнорированной или незамеченной. Это то, к чему они привыкли за второй год совместного обучения. А Илья, вообще-то, не тот человек, который любит делиться. Даже чем-то настолько глупым. Поэтому всякий раз стоит Юре Исаковскому перекинуться колкостями с кем-то кроме него, челюсти сжимаются абсолютно неосознанно. Но это все еще, наверное, просто способ снять стресс. Это просто невозможность — или нежелание — отстраниться от него. Это просто до боли сжимающиеся на талии руки, которым определенно нравиться располагаться на этой части тела. Это просто вечно искусанные губы, память о вкусе чужой крови, который сопровождает каждый их поцелуй. Это без конца кружащаяся голова от недостатка воздуха и абсолютное безразличие к такому неудобству. И это все еще Илья, не желающий делиться. Не отстраняясь, Исаковский нащупывает рукоять микрофлита, надавливает и резко опускается с креслом вниз, наваливаясь на Илью всем телом. И так лучше. Ногами сжимает чужие бедра, отрывается от губ, наконец получая возможность перевести дыхание, пока сам Тихонов зря времени не теряет. Пальцы в русых волосах сжимаются, кулаком оттягивая пряди, чтобы заставить Юру поднять голову, чему тот не противится. Рту находится применение на шее, где есть возможность пройтись языком по выпирающей пульсирующей вене, укусить в место рядом с плечом, чтобы зализать место укуса и вновь впиться зубами так, чтобы услышать тихий, но уловимо жалобный скулеж. Ладони Юры скользят по плечам, сжимаются на них мертвой хваткой, что после себя оставит синяки, но следы на теле для них — дело вовсе не безобразно. — Да хорош мне шею сосать, — недовольно ворчит Исаковский, на что в ответ ощущает, как рука в волосах сжимается, с болью оттягивая пряди. Под тихое шипение и шумные рваные вздохи, Илья ведет языком от шеи выше, чтобы прижаться поцелуем в месте где-то под ухом, слыша, как Юра сглатывает скопившуюся во рту слюну. — Тебе нравится. — дыхание опаляет кожу, заставляя поежиться. Тихонов нарочно приближается так близко, чтобы едва ли касаться мочки губами, уничтожая этим и себя, и почти растаявшего в его руках Юру. — Это тебе нравится. — Ты первый на меня полез. — В машину меня не святой дух затащил. — И ты не сопротивлялся. — Будешь скидывать всю вину на меня? — лица касается вторая рука и Илья медленно ведет носом по линии челюсти. — Ты ведь готов принять. — мурчаще бормочет Тихонов, от чего по коже бегут едва ли ощутимые мурашки. Юра сглатывает немного приподнимая голову и расслаблено прикрывая глаза, чем пользуется Илья, в очередной раз примыкая к шее. — Я готов врезать тебе. Снизу слышится смешок, и Юра убеждается в заветности своего желания, когда Илья поднимается по подборку, кусает и оттягивает его нижнюю губу. Исаковский же на зло отворачивается, избегая таких соприкосновений, а отстраниться не дает лишь рука, крепко удерживающая на месте. Но как часто были такие случаи, чтобы у Юры не оставалось выхода? Скользнув ладонями вверх по шее, пальцами обхватывает нижнюю челюсть, вынуждая Илью поднять голову. Взгляды встречаются и обоим даже смешно с того, как расфокусированы глаза и расширены зрачки. Илья выдыхает, когда Юра сам прижимается к нему с поцелуем. Вновь жмет руку на талии, сильнее оттягивает волосы, вызывая у верхнего недовольное мычание. Но оба знают, что никому от этого не становится неудобно. С громким вздохом Исаковский отстраняется, тяжело дыша и стараясь вновь восстановить сбитое дыхание. Илья же, смотря на него снизу вверх, нагло ухмыляется, снова вызывая желание врезать. — У тебя что, мания какая-то? — возмущенно прилетает от Юры, определенно имея ввиду помешанность Ильи на его отросших волосах, а в ответ следует лишь безразличное пожатие плечами. — Не знаю, — честно признается Илья и вздрагивает, когда холодные руки Юры заползают под футболку. От контраста температур тянущее ощущение снизу живота завязывается тугим узлом, заставляющее судорожно вздохнуть. — наверное, это просто ты. — Это признание? — С чего взял? — Господи. Исаковский раздраженно вздыхает, поднимаясь ладонью по чужому торсу, пока другой возится с ширинкой. Делать это одной рукой, как оказывается, очень неудобно, поэтому Илья любезно помогает ему, вместе с этим справляясь и с его штанами, наконец отпуская русые волосы. Они забывают, как можно ощущать себя кем-то, когда Илья обхватывает их обоих. Темп медленный, поддразнивающий, а ладонь широкая и теплая. Илья в целом до жути теплый, временами слишком горячий, полыхающий. В нем много всего и в мыслях Юра часто сравнивает его с огнем. Сначала чиркнувшей зажигалкой, потом костром, а затем и лесным пожаром. Беспощадным и поглощающим все, что попадается на пути. Юре вообще не нравится жара и огонь, но рука Илья слишком хорошо ложится на него, согревая и взбудораживая одновременно, пока он постепенно ускоряется. Убирая волосы с шеи свободной рукой, Илья держит их сзади, расслаблено откидываясь на спинку сиденья. Юра, кажется, и вовсе в иной вселенной: тяжело дышит, бегает глазами по выражению лица однокурсника, громко сглатывает. Кажется настолько нереальным, что если бы он не толкался в сжатую снизу руку, и Илья не ощущал этого так четко, у Тихонова бы появилась мысль о том, что это сон. А такие сны у него случались до безобразия много раз. О таком нельзя говорить с кем-то, как минимум потому что это неправильно. Аморально. Но Илья уже давно не тот человек, который будет поедать себя только за то что ему нравится видеть подобные сны. И Илья никогда не был кем-то, кто будет кому-то рассказывать об этом. Потому что это его. Юра изо всех сил сдерживается от слишком громких звуков, прячет лицо в собственном плече, расставив руки по обе стороны головы Тихонова. А тот, смотря на все это, готов кончить только от вида того, как нелепо теряется Юра, пока Илья придерживает вечно мешающиеся волосы. В машине до ужаса душно и почти нечем дышать. Но сейчас он слишком занят Исаковским, чтобы думать о том, как же тяжело делать вдох с каждой замеченной попыткой Юры сдерживать стон. Тихонов тот человек, которому вечно мало. Это нагло, это неправильно. И с этим ничего не получается поделать. Даже когда Исаковский буквально на ладони. Илье слишком мало и он не готов брать больше, пока ему не дадут понять, что можно. Но Юра понять не дает. Он берет сам, а затем делит на двоих. Почти дрожа от возбуждения, одной рукой Юра мечется по чужой коже под футболкой, поднимается через ворот к шее, чтобы сжать на ней пальцы. Илью это медленно, но точно сводит с ума, хотя у обоих так же неторопливо едет крыша, когда Тихонов ускоряет темп и приближает обоих к необходимой разрядке. Юра не в тех силах, чтобы продолжать сдерживаться. Но он не считают Илью кем-то, кто будет достоин чего-то такого. Впившись зубами в чужой бицепс, Исаковский глухо стонет, крепко жмурится, изливаясь в настойчивую ладонь. Тихонов в приливе эмоций боли почти не чувствует, лишь довольно улыбается, кладет руку на русую макушку и перебирает сухие пряди. Дрожь какое-то время пробивает обоих, отпуская лишь со временем. Уложив голову на грудь парня, Юра облегченно выдыхает расслаблено прикрывая глаза, чтобы отдышаться. — Ты меня замарал. — хрипит Илья, нарушая молчание. — Вини в этом только себя. — Эй, мы вместе это наделали. — Тогда не делай виноватым только меня. Вздыхая, Юра ощущает себя действительно хорошо. И это странно. Потому что ему начинает нравиться. — Ты отвратителен. — выносит вердикт, понимая, что сам не лучше. — Это еще не отвратительно, Исаковский. — Илья усмехается и Юра сам не замечает, как улыбка расплывается на лице. Выдыхая, он поднимает голову и замолкает. — Блять, ты че делаешь? — с отвращением морщится и отдергивается, принимая сидячее положение на чужих ногах, пока их обладатель облизывает свои перепачканные в сперме пальцы. — Что-то более отвратительное. Улыбка на губах Ильи появляется чем-то злорадствующим, заставляющим сглотнуть и подавить желание наконец вмазать ему. Язык собирает на себя всю влагу, глаза следят за реакцией Юры, и как бы тот не старался состроить на своем лице презрение к нему, взгляд в любом случае цеплялся за каждую секунду этого момента. Словно завороженный, Исаковский не в силах отвести взгляд в сторону. Илья раскрепощен, лицо расслаблено, на губах усмешка. Илья выглядит блядски хорошо и Юра слишком взбудоражен, чтобы отрицать это. Это грязно. Отвратительно. От этого должно тошнить, до ужаса сильно и так, чтобы они не занимались впредь нечто подобным. Но Исаковский перехватывает его руку, подносит к своему лицу и слизывает с пальцев все остатки, смешанные с чужой слюной. Проходится языком по фалангам, обволакивает собственной слюной и совсем едва посасывает, обхватив губами. Какое же блядство. Улыбка на губах Ильи становится еще более довольной, лицезрея все то, что происходит сейчас. Эта улыбка бесит, заставляет испытывать какое-то необъяснимое раздражение. Эта же улыбка не исчезает, когда Тихонов поднимается с места и целует Юру. Жадно, с напором и желанием. Кусает и оттягивает губы, устраивает его на своих бедрах так, чтобы он был как можно ближе, но этого словно не хватает. Давит на поясницу, вынуждая прижаться плотнее, сам льнет еще сильнее, без конца водя ладонями по чужой спине. И у Ильи действительно сносит крышу, когда Юра отвечает ему тем же. Тихонов отстраняется, собираясь что-то сказать, но Исаковский приближается вновь, в попытке вовлечь его в поцелуй вновь, после чего остается в провале. Подняв взгляд, непонимающе смотрит и хмурит брови. — Что? — Больше не сри Добровольского. — Прости? — Я говорю, хорош цапаться с Кириллом. — голос звучит серьезно, как и сам Илья. Юра все еще не понимает, хлопает ресницами, а потом рука Тихонова поднимается к шее, притягивая к себе. — В чем дело? — интересуется Исаковский, выговаривая прямо в губы и внимательно наблюдая за глазами напротив. Илья бы ответил, что дела нет. Но оно есть. И он знает, что Юра все прекрасно понимает. Юра видит это по глазам, поэтому и смотрит. Илья смотрит в ответ и ощущает себя абсолютно голым, отчего-то испытывая чувство стыда, которое старательно запихивает внутрь себя. — Не делай. — без объяснений повторяет Тихонов. Голос звучит сурово, до ужаса странно, Илье не нравится это звучание, но он не способен изменить. — Запреты мне собрался ставить? — в ответ поступает лишь молчание, и Исаковский отстраняется, пока Илья молча хмурится. — Ты, похоже, перепутал, — застегивая штаны, Юра без церемоний собирается вставать с чужих ног. — Юра. — Мы с не в тех отношениях, в которых ты можешь диктовать, что мне делать. — Тогда давай, — выпаливает Тихонов, от чего Юра прыскает со смеху. — давай вступим. — Ты предлагаешь мне встречаться, чтобы иметь полномочия запретить контактировать с кем-то? Илья открывает рот, дабы возразить, но в итоге оказывается не в силах что либо сказать против. Потому что так и есть. Юра усмехается, но не от того, что ему весело. Это все настолько глупо, что вызывает лишь смех и желание врезать по роже Тихонова. — Готов разочароваться? Ты в любом случае не сможешь. Исаковский хлопает парня по щеке дважды, а затем открывает дверь и выходит из машины, оставляя Илью со своей ревностью и желанием в одиночестве.