(not) almost ruined

Это странно: вновь сидеть с ним в той же машине. Не стыдно, — такое чувство будто незнакомо абсолютно никому из них, — а именно странно. Они не разговаривали недели. Молча смотрели в курилке сквозь неплотную толпу студентов, в минуты пар мимоходом подглядывали друг за другом, и на одних стычках глазами все и заканчивалось. Все это время они могли думать. И всегда все приходило к тому, что они до боли разные. Юра ценит свою свободу, ему не нравится отдавать слишком много контроля над собой. Илья слишком зациклен. Он презирает факт того, что его выводит из себя наличие неприятных Юре людей помимо него. Илье бы хотелось, чтобы он ненавидел только его, как бы отвратительно это не было. Однако в своей глупости сходятся как нужно. Они не в тех отношениях, как сказал Исаковский. И правильно сказал то, на самом деле. Но Илье бы ужасно хотелось бы быть в тех, которые нужны, если Юра после этого окажется кем-то ближе и кем-то больше, чем тем, кто он для Тихонова сейчас. За год они слишком сблизились. За год они настолько же возненавидели, — и не то чтобы слишком. Никому не нравилось это необъяснимое чувство, все время притягивающее их, заставляющее ползти друг к другу вновь и вновь. Вечная привязанность не давала найти кого-то другого, давила своим напором. А они оба понимали, что накинули друг на друга ошейники и отдали поводки в руки еще с тех пор, как позволили себе обнажить каждую слабость, которую пропихивали внутрь себя годами. Илья никогда не определял Юру тем, к кому можно будет завалиться в общежитие в стельку пьяным, будучи уверенным, — и правым, — что его не выгонят. Но когда это происходило в комнате Исаковского всегда было на одного спящего придурка больше. Юра никогда не считал, что руки Тихонова способны оказывать какое-то странное, но нужное в моменты необъяснимой грусти влияние. Даже если оказываясь зажатым в объятиях Ильи у него появлялось желание раствориться. Они медленно уничтожают друг друга. Так же медленно собирают по кусочкам вновь, оставляя себе. Видят друг друга абсолютно разбитыми, потерянными, с пустыми и уставшими глазами. Поглаживают щеки, лишь однажды вытирают слезы с них, изучают и зализывают каждый обнаженный шрам. Оказываются до ужаса близко, но все равно слишком далеко, ненавидя это расстояние. Они бы не молчали и не старались избегать друг друга слишком долго в любом случае. Но если бы куратору их группы вдруг не понадобилось отвезти до квартиры несколько мешков с сахаром, переданных одной из родственниц, если бы Илья не лишился водительских прав и Юра не проходил мимо отчаявшегося куратора, они бы не сидели сейчас в одной машине. Свои права на вождение машины Исаковский редко использовал, а за автомат в зачете поводить чужую машину не кажется великой проблемой. Жена куратора оказалась доброй женщиной, с благодарностью улыбнулась каждому, всучила пачку печенья, когда парни затащили на балкон мешки, и оставила осадок действительно хорошего настроения. Уставши потирая глаза ладонью, Юра удерживает свободной рукой руль, сонно глядя на дорогу. Проклинал он решение куратора селиться в другом районе, дорога до которого лежит через лес. Вот купил бы хату ближе к работе, или работал в университете своего района, на хрен такой геморрой наживать? Юре не понять, но он и не стремится. Молчание в машине напрягает не так сильно, как сама атмосфера. Она наколенная. Илья вновь ощущает себя душно. Не так, как тогда, а так, словно он задыхается в собственном волнении. И это закапывает живьем. Но Илья сам не понимает, что смотрит. Даже пялится. Долго и пристально. Он изучал профиль Юры тысячу раз, разглядывал каждую черту, мысленно восхищался и действительно признавал, что Исаковский до ужаса красивый. Сейчас же волнует не внешность, а выражение лица. Такое расслабленное, спокойное. Юра кажется родным, и Илью самую малость все еще это пугает. Только потому что такого у него раньше не было. Пугает неизвестность, ему непривычно. Но Юру их привязанность пугает не меньше. — Пялишься. — все-таки его разглядывания не остаются незамеченными. Исаковский не смотрит в ответ, но знает, что Илья даже сейчас не отвел взгляд. — Пялюсь. — без проблем соглашается. Это, оказывается, не так тяжело: быть согласным. Илье нравится быть таким с Юрой, потому что с другими он никогда не был. Желания кивнуть на любую подмеченную им вещь он не боялся, а презирал. — Прекрати. — Почему? — Потому что бесишь. — Чтобы бесить тебя, мне не обязательно беспрерывно пялиться. — Илья поворачивается корпусом к нему, прижимаясь щекой к мягкой обивке пассажирского сиденья, а на губах расплывается улыбка. Он скучал по желанию улыбаться рядом с ним. — Просто ты обнаглевший мудак. — выносит вердикт Юра, и Илья вновь готов с ним согласиться. Так проще. Тихонов не заметил, как признавать Исаковского со вторым годом стало куда легче. Если на первом курсе он без конца старался как можно сильнее избегать, отрицать и не думать, то на втором он готов пустить все на самотек. Ему не хочется нынче считать все что происходит с ним просто нервным срывом. Потому что Юра куда больше, чем он может представить для себя. Потому что он нуждается и действительно хочет. Молчание становится не таким гнетущим. Илья расслабляется в тишине и с каким-то облегчением ощущает, как плечи перестают напрягаться. — Тебе нравится учиться на медика? — голос Юры нарушает это молчание, но не умиротворение Ильи. И он задумывается. Работать врачом действительно никогда не было его желанием, медицина абсолютно неинтересна, а больницы он терпеть не может. Юра в какой-то мере скрашивал учебу, давал на время забыть о будущем. Это стало одной из причин, почему он стал чем-то нужным. — Нет. Исаковский сглатывает. Сказать хочется слишком много, но с чего начать он даже понятия не имеет. Вся суть тишины в том, что слышно абсолютно все. И этот звук тоже не остается без внимания. Илья все время следит за его почти не изменяющимся выражением лица, тихо вздыхает, когда замечает дергающееся движение кадыка, задумчиво жует губу, смотря на сжавшие руль руки. У Юры руки красивые, аккуратные. Едва выпирающие вены заставляют вспомнить, как пальцы Ильи проходились по ним, вызывая ощутимую щекотку. Губы дергаются вверх, когда он думает не об учебе, а о смешно хмурящемся Юре в такие моменты. — Останови машину. — подает голос Тихонов, чем привлекает внимание Исаковского. Взгляд голубых глаз наконец встречается с потемневшими в вечерней полумгле зрачками. — Зачем? — Хочу покурить. Юра пожимает плечами, сворачивает на обочину и глушит мотор, пока Илья берет свою куртку, роясь в карманах, чтобы найти вниз нужную сейчас пачку. — Я возьму, — просто кидает Исаковский, выходя из машины, давая ему понять, что собирается курить вместе с ним. Поджигая сразу концы двух сигарет, зажатых между губ, Юра вдыхает дым, сразу выдыхая, чтобы протянуть одну из сигарет подошедшему Илье, и нормально затянуться. Подобное происходило чертовски часто: Исаковский начинал сразу две штуки, а Тихонов с охотой докуривал за ним. Обычно молча, но они слишком много затыкают рты в последнее время, чтобы не говорить ни о чем и сейчас. — Что ты думаешь? — По поводу? — Не важен повод. — Юра выдыхает дым, опираясь о капот черного мицубиси. — Я спрашиваю, о чем ты думаешь. Илья сглатывает. Мыслей много, они бессвязны, не имеют ни начала, ни конца. Сколько не ищи им взаимосвязь, она остается чем-то непостижимым. Но конкретно сейчас он точно уверен, что каждая мысль сводится к Юре Исаковскому. И это не удивляет, а дает стабильность. — Злишься? — его сейчас интересует состояние Юры, его отношение к Илье сегодня, его ощущения. Сейчас интересует, может ли Илья вот так стоять и курить с ним, как делал это раньше. Лично для Тихонова злость чувство естественное. Он ничему не поражается, когда кто-то испытывает подобное. Он понимает и принимает, потому что сам является таким. — Много чести: злиться на тебя только потому что ты придурок. — они усмехаются, осознавая всю правдивость. Илья затягивается, копаясь в своей голове. И очередные попытки что-нибудь найти сводятся к Юре. Слишком уж много Исаковского у него на уме. — Ты всегда считал мои раздумья элементарными, — начинает Илья, стряхивая стлевшую часть сигареты пальцем. — но твои такими никогда не были. До этого Юра тупил взгляд в асфальт, рассматривал уходящие в даль деревья и считал разметку на дороге. Сейчас он смотрит на находящегося совсем близко Илью. Смотрит так, как они привыкли. Во взгляде почти ощутимая кончиками пальцев угроза, которую хочется прочувствовать, прикоснувшись. Это не внушает страх. Это завлекает и ничего не обещает. Как хорошо, что никому из них не нужны обещания. — Ты не захочешь слышать. Он следит за тем, как Илья отходит от капота, чтобы встать напротив. Разница в росте заставляет глядеть сверху-вниз и Юре приходится поднять глаза. Зрительный контакт всегда был, есть и останется чем-то чертовски напряженным, будоражащим. И настолько же желанным. — Я могу захотеть увидеть, — Илья делает шаг, сокращая расстояние между ними. — я хочу знать. Он может захотеть все, что захочет Юра. Может принять каждую прихоть, может стать тем, что ему нужно. Может согласиться на любую авантюру, мысль. И жутко хочет знать, что происходит в русой голове. Исаковский окидывает его взглядом снизу-вверх, скептически вскидывая бровь. Тихонов мог бы подумать, что он выглядит сейчас ужасно, но думать не нужно, потому что он знает об этом. Под льдистыми глазами он всегда ощущает себя именно так, словно он позор всея мира. Но у Юры никогда не было цели позорить его и внушать мысль о ничтожности. Сигарета в руках тлеет с каждой секундой, вместе с ней будто и они оба. Сгорают так же медленно, абсолютно обреченно. Но терпения Юры хватает лишь на какое-то время, потому что обе сигареты оказываются у него в пальцах, а затем тушатся о поверхность капота. Они смотрят друг на друга какое-то время так, будто заново изучают, вновь пытаются узнать что-то новое, хотя уже знают больше того, что нужно. На расстоянии меньше вытянутой руки, Илья убирает с чужого лица выбившуюся из хвоста прядь, и этот жест служит неким пересечением «финишной» черты. Юра берет его за шею, тянет на себя и с напором цепляется в губы. Они льнут друг к другу, шумно выдыхают в поцелуй, такой трепетный и чувственный прямо сейчас, что внутри все не замирает, а взрывается. Слишком сильно скучали, слишком сильно тосковали. Илья мычит больше с наслаждением, чем недовольством, когда Юра больно кусает нижнюю губу и углубляет поцелуй, не переставая считать его чем-то нужным. Прижимаются к машине, а после Исаковский и вовсе оказывается в сидячем положении на капоте, обхватывая обеими ногами чужое тело. Все кажется правильным. Настоящим. Илье не хочется думать, Юра не думает вовсе. Цепляется в блондинистые волосы обеими руками, сжимает у самых корней и оттягивает, в очередной раз слыша жалобный стон, который проглатывает в поцелуе с Ильей. Нравится. Им до ужаса нравится. Отказываясь от этого и отказываясь друг от друга — они отказываются от себя. Уничтожают изнутри, пока не сорвутся и не бросятся друг на друга вновь. Так жадно и бездумно, с бесконечным потоком чувств, которые кипят рядом с ними ужасно сильно. Они готовы целоваться пока искусанные губы не начнут кровоточить, пока окончательно не начнут терять рассудок от недостатков кислорода, пока не отдадут себя полностью. Но Исаковский отстраняется первым. — Я бы хотел ненавидеть только тебя, — на одном тяжелом дыхании выпаливает это шепотом. Обжигает чужие губы, пока Илья щенячьими глазами мечется по всему его лицу. — Только хотел бы? — Блять, — Исаковский раздраженно закатывает глаза, сглатывая слюну. — так сильно я ненавижу лишь тебя, хорошо? — перефразировав предыдущее признание, произносит немного громче. У Ильи перехватывает дыхание и он действительно начинает думать, что сходит с ума. Берет чужое лицо в руки, прижимается к губам в очередной раз так, чтобы выразить через поцелуй все свои эмоции, дать ему прочувствовать все то, что чувствует сейчас он. Илья целует не так, как целовался раньше. Сейчас это мимолетный трепет. Нежное поглаживание щек. Прежними остаются только напор и желание, которые окутывают их всякий раз, когда происходит нечто подобное. С этим поделать никто ничего не может и не желает, просто потому что не считают нужным. Нужным считается и как можно малое количество свободного пространства между ними, поэтому Илья жмется ближе. Вновь разрывает поцелуй, тяжело и загнанно дышит, так же крепко сжимая чужое лицо в своих ладонях. На улице вечереет, дует холодный ветер, но Юре сейчас не то что тепло. Он сгорает заживо, пока Илья языками пламени поглощает его. Исаковский в моменте думает, что произойдет очередной поцелуй, когда он тянется к нему. Но вместо этого Илья заключает его в кольцо своих рук, обнимая так сильно и крепко, как только получается и насколько хватает сил. Цепляется за него, как за последний шанс спастись, — в частности от самого себя, — и выглядит настолько потерянным, что Юра находит единственным правильным решением только обнять его в ответ. Ответить взаимностью. Илье достаточно лишь понимать, что его чувство не одностороннее, и ощущать, как Юра сам прижимает его к себе. — Мы все еще не в тех отношениях? — Уже придумал, что начнешь запрещать мне? — Нет, — Тихонов выдыхает в шею и проводит носом по коже, наблюдая за появившимися мурашками на ней. — я не считаю, что мы нуждаемся. «Мы» звучит лучше, чем «я». Юра редко признавал это, зачастую просто старался не думать, откладывать на потом. Но, слыша слово «мы», желание сжимать Илью в кольце собственных рук одерживает верх над всей неопределенностью. — Поехали. — Исаковский кладет одну из рук на светлую макушку, едва сжимает пальцы в волосах, чтобы оттянуть пряди. — Пора домой. Илья отодвигается, выдыхая, уже зная, что обоим понятно одно — они итак дома.