Ронин

Бесконечные зимние леса уныло серели в течение дня, покрываясь тонкой серой паутиной скорби по летнему теплу. После заката широкие лапы елей и худощавые ветви сосен мрачнели, соединяясь над головой в чернилах ночи в зловещие силуэты. Тодороки чувствовал себя неуютно в седле — обычно ему не приходилось путешествовать верхом на открытой местности, максимум — в повозках, окруженных самураями из личной охраны. Обычно он вообще не путешествовал, что уж говорить о дороге длиной в месяц. "Это заняло бы шесть дней без остановок", — заявил самурай со скрещенными на груди руками, рассматривая карту, на которой прокладывал маршрут с дайме и одним из его советчиков. Не то чтобы Тодороки обязан был присутствовать на той встрече — ему даже не было интересно. — "Но здесь повсюду идут сражения. Придется идти в обход и петлять, чтобы не наткнуться на войска, которые в лицо знают молодого господина". Самураю не нужно было уточнять, что он имел в виду. Тодороки и без этого прекрасно понимал, о чем речь. Так что они ехали уже четвертый день, и за это время безликие леса и пожухлая трава, примятая инеем большую часть времени, совсем перестали удивлять. Воин совсем не разговаривал, Тодороки даже не слышал его голос с тех пор, как они отъехали от родового поместья — тихие и сиплые ругательства, обращенные то к коню, то к неровной дороге, не считались. Первое время он оглядывался каждый раз, заслышав какой-то треск за спиной, но даже это он перестал делать спустя день пути, когда взгляд самурая стал совсем мрачным. Ему уже наскучила эта поездка, хотя она только началась. Они делали по две или три остановки в сутки. Днем — чтобы напоить лошадей и справить нужду, и вечером — чтобы лечь спать. Иногда останавливались, чтобы перекусить или отдохнуть. Впрочем, отдыхал только Тодороки, потому что самурай даже не слезал со своего коня, что в холке был на добрых десять сантиметров выше его собственного. К концу четвертого дня Тодороки хотел удавиться от скуки и несправедливости, а к концу пятого — сбежать.  Он всерьез раздумывает над этим, свернувшись на импровизированном лежаке посреди леса спиной к огню. Чем дальше вперед они уходили, тем сильнее в воздухе пахло свежим морем, и тем сильнее Тодороки думал о том, как, должно быть, хорошо тут было в спокойное время. Ночная мгла разгонялась приятным рыжим светом, мягким и аккуратным, и потрескивание костра за спиной разбавляло опустившуюся на землю тишину, похожую на толщу воды. Ветра не было, но, обычно, соснам было на это все равно — на большой высоте их громоздкие кроны, несмотря на легкую древесину, постоянно качались и скрипели под тяжестью своей ноши, но сейчас казалось, словно они были заперты во времени. Скованы в свисающей с травинки капле росы, застрявшие в узком пространстве без возможности шевельнуться. Тодороки ощущал себя таким же. Стянутым, скованным, со сжимающимися на шее крепкими пальцами двух пар рук. Самурай за его спиной встал с насиженного места. Его своенравный конь, привязанный к дереву, бесцеремонно улегся на промерзшую землю, и всадник был ему подстать. Он сидел в нише между корнями, облокачивался о сосну с облезающей корой и, скрестив руки на груди, все время наблюдал за всем вокруг с починенным луком наготове. Тодороки не знал этого наверняка, но чувствовал внимательный взгляд на своей спине. Слышны медленно приближающиеся шаги, невероятно тихие из-за ковра из шишек, мха, иголок и слоев коры, но все равно громкий из-за хруста. Ему удается не вздрогнуть, когда прямо за его лопатками спутник начинает топтаться на одном месте, усиленно шаркая ногой. Свет мгновенно пропал, в воздух взлетел клуб сажи и газа, разнося запах гари повсюду. Кажется, тот затушил костер, подумав, что Тодороки уснул. Кажется, это был его шанс. Без поддержки клана с севера его отец не переживет ближайший год. Может, Царь Демонов действительно сможет стать убийцей драконов? Он ждет, кажется, еще больше часа. Его глаза слипаются, когда веки становятся похожими на две липкие паучьи сети, что притягиваются друг к другу из-за ветра. Холод не дает уснуть, протягивая сквозь каждую его мышцу тонкие иглы, его ноги к тому времени замерзают настолько, что он их не чувствует, а пальцы на руках буквально становятся синими. Тодороки приподнимается, стараясь не шуршать при этом одеялом, и оглядывается. Самурай спал сидя, все в той же нише, что и несколько часов назад, только на этот раз его лук не был сжат в мощных пальцах, а лежал немного сбоку. Вместо этого тот держал в руках рукоять катаны, словно зверь, готовый в любой момент броситься на защиту. Его конь тоже спал, но он был на порядок ниже и медленнее португальского гнедого скакуна, и даже если Тодороки каким-то чудом удастся уйти верхом, для начала необходимо избежать напряженного ржания или фырканья животного при попытке разбудить его. Или волнения у второго коня, более нетерпеливого и агрессивного. Этого, очевидно, он сделать не сможет. Возможно, он не продумал план побега так хорошо, как ему изначально казалось. Его вещи все еще были собраны, чтобы в любой момент можно было вскочить на коня и умчаться прочь — на этом настоял самурай. Изначально эта идея показалась ему чрезмерной, но прямо сейчас он был благодарен за то, что последовал молчаливому приказу. До рассвета оставалось еще около четырех часов, за это время ему наверняка удастся уйти.  Он не умел заметать следы, но, в теории, он мог попытаться сделать это. Или он мог уйти осторожно, практически не оставляя следов от своей обуви. Тодороки не был уверен в том, как это работает, но это, наверное, не должно быть так уж сложно. Он медленно встает с лежака, оборачивая одеяло вокруг своего тела, и неспешно, крадущимися шагами подходит к спящему самураю. Он старается не разбудить спутника не столько из-за того, что тот не даст ему сбежать, сколько из-за того, что от резкости движения воин действительно может убить его, даже если это не будет специально. Двигается он осторожно и неспешно, стараясь походить на крадущуюся в тени пантеру, и замирает каждый раз, когда дыхание спящего изменяется. Тодороки отчетливо видит размеренное и спокойное движение чужой груди на каждом вдохе, подмечает любое изменение в положении мышц лица и даже невольное подрагивание пальцев — настолько он осторожен. — Что ты делаешь? — недовольный голос несколько дней молчавшего самурая, грубый, низкий и хриплый, прозвучавший ровно в тот момент, когда он взял сумку в руки, заставляет вздрогнуть. Тодороки не поднимает взгляд и продолжает тянуть сумку на себя, чтобы все выглядело естественно, словно он собирался что-то достать, а не сбегать. — Ты собираешься доставить мне проблемы? — Я собираюсь взять свою теплую накидку, — грузно выдохнув, Тодороки, все же, стреляет в него осуждающим взглядом исподлобья, невербально спрашивая ядовитое "можно?" — Кажется, костер потух. Стало холодно, — он без понятия, зачем добавил это, словно не знал, что это именно самурай затоптал костер, но, с другой стороны, может, именно это могло помочь ему казаться невиновным. Тодороки лезет руками в самый низ, раздвигая пальцами ненужные предметы первой необходимости, и достает из сумки шерстяную теплую накидку. Самурай пристально следит за каждым его движением, его взгляд настолько ясный, словно он и не спал вовсе. Тодороки усаживается обратно на свой лежак, когда одеяло падает с его плеч, заворачивается в шкуру животного и снова накидывает одеяло. Его руки и ноги все еще были холодными, когда он попытался полностью уместиться под защитные слои, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Плечи задрожали. — Если ты попытаешься сбежать, я тебя из-под земли достану. И доставлю на север связанным за три дня, — серьезность его голоса не оставляет Тодороки сомнений в том, что самурай действительно может это сделать. Он ложится обратно, решив, что бессмысленно что-либо отвечать. Тодороки не мог винить его в грубости или невежестве, потому что его отец, все-таки, похитил его больную мать и оставил ее пленницей, и им до сих пор неизвестно, начали ли ее лечить. Самурай ясно дал понять, что он сделает все ради ее защиты. — Мы отклонились от пути, который обсуждали в поместье. Почему? — Тодороки не мог написать об этом отцу, да и, если честно, не особо хотел. Этот человек не тронет его и не причинит вреда, а еще сделает что угодно ради завершения миссии, так что для волнения не было никаких причин. Самурай смотрит на него какое-то время прищуренными глазами, прежде чем отвернуться к коню. Воин явно был слегка удивлен его внимательности, будто полагал, раз Тодороки редко покидал имение семьи, то не сможет сориентироваться на местности. Приятное чувство удовлетворенности засело где-то в животе. — Потому что я не доверяю твоему отцу. — Правильно делаешь, — Тодороки хмыкает и, наконец, ложится обратно на бок, чтобы иметь возможность смотреть на самурая. У него было еще несколько часов сна, прежде чем они снова отправятся в путь, и ему очень хотелось этим воспользоваться. Юноша снова сжимает в руках отставленные лук и стрелу, поудобнее устраиваясь так, чтобы ничего не мешало натянуть тетиву. Тодороки рассматривает расслабленное тело напротив сквозь прикрытые глаза, подмечая в своем телохранителе небольшую напряженность. Бесшумное дыхание и почти полное отсутствие движения, как будто тот концентрировался на звуках вокруг них. Скорее всего, он затоптал костер с целью уменьшить шум и скрыть их местонахождение — Тодороки все еще помнил о битвах, упомянутых самураем. — Как тебя зовут? Они оба знают, что это не имеет значения, и самурай даже не служил ему, чтобы раскрывать такое. Хотя он совершенно ничего не знал об укладе жизни этих воинов, слухи постоянно ходили разные, затмевая друг друга: о нескончаемой преданности, о покорности, о боевых навыках. Тодороки даже слышал, что катаной при должном умении можно разрубить врага пополам. И если господин этого человека, как сказал дайме, погиб, будет ли самурай служить его сюзерену? Или будет верен семье хозяина? Тодороки хотел спросить обо всем, но вряд ли ночь — подходящее время для такого. — Бакуго. Кацуки Бакуго.