Ронин

Только в крестьянском королевстве Тодороки ощутил всем своим телом чужое презрение наряду со страхом. Это чувство ползло по его позвоночнику, как сколопендра, шустро перебирающая ногами и оставляющая на коже ядовитую слизь, что прожигала насквозь. Ему с трудом удается не морщиться и смотреть прямо, и делать это становится легче, когда Бакуго, который обычно держал своего коня позади, вдруг внезапно равняется с ним. Их ноги почти соприкасаются, копыта мягким стуком колотят по вымощенной камнем тропе, когда они идут по улице сквозь город. Тодороки может чувствовать жар, исходящий от мощного тела чужого животного, и недовольное фырканье собственного чалого коня, которому такое тесное знакомство явно не по душе. Он слегка хлопает по шее упрямого жеребца, призывая к спокойствию. Тодороки переводит взгляд на сосредоточенного Бакуго, который, не поворачивая головы, внимательно осматривал каждого прохожего. Он знал, что портовый город, залегший меж двух рек на границе с морем, яро отказывался признавать власть феодалов, и потому прозвался Крестьянским Королевством, где после свержения дайме обитали лишь священники, торговцы и крестьяне. Было ли это сектой, как рассуждал его отец, или актом самонадеянности, Тодороки не знал, но любому невеже было понятно выгодное положение окруженного реками города между цепью горных хребтов и морем. Неподступная природная крепость, не иначе. — Почему мы идем здесь? — Тодороки не знает, почему шепчет. Торговая улица, покрытая грязью и сырым налетом из слякоти, оживленно щебетала неуемными птицами, что заговорщицки распушали хвосты перед потенциальными покупателями. Они явно не были настроены радикально, хотя и смотрели с явным пренебрежением и опасением, потому что по его дорогой одежде и по самурайскому оружию Бакуго было прекрасно понятно, кто они такие. Ему кажется, будто с каждым его вздохом тишина вокруг них лишь усиливается, погружая их обоих в вязкий и липкий сосновый деготь, тяжелый, поблескивающий на свету. То самое ледяное предчувствие, когда всем телом ощущается прогорклое напряжение, но совершенно неясно, откуда ждать беды. — Царь Демонов пока не нацелился на это место, — за прошедшие два дня они едва разговаривали, но, по крайней мере, это было больше, чем пустое безликое молчание. Тодороки снова поворачивает голову, стараясь незаметно рассматривать погруженную в зимнюю серость улицу. Редкие снежинки еще падали с неба, но таяли в нескольких метрах от земли, растворяясь в безобразном застоявшемся воздухе. Грязь под ногами пробегавших мимо детей, чумазых и одетых в тряпье, расплескивалась в стороны и вновь стекала в прежние лужи, пачкая ноги их коней. Дети остановились. Восторженный взгляд мальчика, на вид лет семи, прошелся от макушки его коня до седельной сумки и поднялся на Тодороки. Непонятный страх, смешанный с восхищением, разъедал что-то горькое и холодное в глубине его темных глаз, а он лишь крепче сжимал в ладони плечо девочки, прижавшейся к его боку, и что-то отчаянно ей нашептывал. Тодороки, стискивая челюсти, старался удушить в себе желание остановиться и дать этим детям немного денег. — Не стоит, — он лишь повернул голову в их сторону, когда самурай заговорил, вынуждая посмотреть на него с явным вопросом на лице. Бакуго даже не повернулся. — Двое воришек. Откроешь сумку — третий украдет ее, пока ты будешь улыбаться им или трепать их по голове, — всадник коротким кивком указывает куда-то назад, и Тодороки, как по команде, слегка разворачивается корпусом. Он не знает, почему сделал это. Может, чтобы доказать самому себе, что Бакуго неправ, а, может, чтобы убедить самого самурая в его неправоте, но юноша был там. Выглядывал из-за ларька, вцепившись в палку для навеса худой и костлявой рукой, рассматривал его своими черными бездонными глазами, полными ненависти, которые позже скосил чуть в сторону, на самих детей. Взгляд заполыхал чем-то яростным и бешеным, как у больной дворовой собаки, у которой отобрали кость с ошметками мяса. Рядом стояла хозяйка, подозрительно похожая на этих трех ребят, и недовольно морщилась. Тодороки коротко и резко выдыхает, после чего снова разворачивается, чтобы следить за дорогой. — В этой дыре даже священник попытается тебя обокрасть. Будь бдительнее. На душе стало гадко. Ему не пристало опускать голову и смотреть, как заплетенная жесткая грива, растрепавшись за неделю, подпрыгивает от каждого движения, но сделать это хотелось. Рассмотреть свои замерзшие пальцы, которые, по ощущениям, вцепились в тканные поводья с нашивками кожи, проследить за узором, что вышит на его рукавах, сосчитать, сколько мозолей и ранок из содранной кожи появилось за последние дни. Тодороки было паршиво и мерзко, и что-то густое и плотное быстро опускалось прямо над ним, сдавливая, затягивая, убивая. Дышать становилось труднее под натиском этого гнетущего чувства. — Для этого есть вы, Бакуго-сан, — он так и не опустил голову, продолжая смотреть прямо на серые и поломанные лавчонки. Бакуго оскалился, но ничего не сказал в ответ. Они прошли до края городка и остановились у затхлого одинокого домишки. Коновязь, подстать жилищу, представляла собой покосившуюся деревянную балку с трухлявым от влажности деревом, пронизанным мелкими отверстиями от насекомых. Он не знал, было ли это безопасно, потому что оба коня, в теории, спокойно смогли бы выдрать столбы из земли или разжевать перекладину. Однако вода, наполовину высохшая в длинном корыте, явно интересовала их куда больше. Бакуго спешивается и достает из своей седельной сумки аккуратно уложенный кусок веревки. Он затягивает на одном конце петлю и перебрасывает материал за ушами коня, быстрым движением просовывая свободный конец в эту самую петлю уже под головой жеребца. Тодороки внимательно рассматривал его движения, удивленный тем, как просто самураю удалось заарканить животное — он и раньше наблюдал за подчиненными его отца, которые занимались этим, но это никогда не выглядело настолько естественным. Уздечка в пару движений сбрасывается, и Бакуго вешает ее на свое плечо, прежде чем оттянуть веревку слегка вниз и взять петлю в правую руку, сделав параллельной ей в левой руке похожую петлю в два оборота. Свободный кусок веревки перебросился через храп коня, и Бакуго сунул его в новую петлю с левой стороны, после чего аккуратно привязал животное к коновязи и подошел уже к коню Тодороки. Он наблюдал за этим уже несколько дней, хотя и рассматривал без должного внимания при почти полном отсутствии света, но ему все равно удалось вовремя подгадать, когда надо спешиться и позволить самураю сделать свою работу. — Я думал, всадники привязывают коней за поводья, — Тодороки снимает седельную сумку и вешает одну из них себе на плечо — остальное забирает самурай. Бакуго хмыкает с ощутимым пренебрежением и вскидывает рассеченную бровь, отчего несколько синяков на его лице заметно сминаются. Это выглядело болезненным. — Чтобы они переломали себе челюсти, когда испугаются или разозлятся? — услышать язвительный ответ было однозначно лучше, чем получить сухой или не услышать никакой совсем, но все равно неприятно. Изнутри лачуга выглядела еще хуже, чем снаружи. Темная и пропитанная гниющей сыростью, она рассыпалась прямо на глазах. В каждой стене были видны заметные щели, через которые, завывая, постоянно проникал ледяной ветер. В нос ударил мерзкий, незнакомый доселе запах мертвой рыбы, и Тодороки пришлось закрыть нос рукой, чтобы хоть как-то от него оградиться, но смрад, казалось, огнем выжигал ему глаза и ложился тухлятиной на язык. Влага собралась в уголках глаз, когда он стал оглядываться, но стоило только повернуть голову в сторону, как все, на чем Тодороки смог сосредоточиться, это на развешанных на веревке мертвых рыбах. Он отшатывается назад, неуклюже не устояв на собственных ногах, ударяется головой об более старую партию умерщвленных животных и снова отпрыгивает в противоположную сторону. Бакуго, которого он случайно толкает спиной прямо в грудь, даже не дергается — крепко хватает его ладонями за плечи, издавая недовольное цоканье языком, и отодвигает от себя так, чтобы Тодороки сделал ровно шаг вперед. У прилавка сидел сгорбленный пожилой мужчина с окровавленными ладонями и мясницким ножом в скользких пальцах. Его скрюченный силуэт был похож на надломленное дерево — так сильно его позвоночник был искривлен. Кончик его седой бороды волочился по мертвой рыбе на разделочной доске, от мутных и выпученных глаз которой было невозможно отвести взгляд, а его брови, разросшиеся на манер плюща, доставали аж до уголков рта. Слабое жужжание снующих вокруг старика мух, играющих в догонялки, внезапно прервалось громким ударом, когда мужчина отрубил рыбью голову и отбросил ту в стоявший сбоку таз с противным треском, после чего принялся разделывать тушку. — Дед, нам бы легким мясом закупиться. И переночевать, — Бакуго хмурится, когда мужчина замирает. Мертвая скользкая рыба шлепается об деревянную доску с противным звуком, когда он медленно поднимает голову. Старый монгол с прикрытыми веками, обвисшей кожей и слепым, белым глазом рассматривает Тодороки до того внимательно, что, кажется, мгновенно считывает всю его историю вплоть до тайных мыслей и желаний. Мужчина двигается и слегка ерзает, как старый медведь, залегший на зиму в берлоге, и на полу лязгает тяжелая цепь. — Уходите отсюда. Ты и твой господин, — сухой скрипучий голос трещал в ушах и мерзко, неправильно сворачивался скисшим молоком внутри головы. Тодороки чувствует, как Бакуго, стоящий перед ним, зло хмурится и кривит губы. — Здесь вам не пережить ночь. И продать не могу. Хозяин не позволит, — монгол снова опускает голову вниз, чтобы занести повыше свой нож и обезглавить мертвую рыбу. Бакуго с досадой выдыхает, до того шумно и яростно, что Тодороки чувствует неприязнь и отвращение к такому проявлению эмоций и неуважению к старшим людям, будь они хоть трижды рабами. В углу лачужки лениво и сонно рычит пес прямо во сне, черный, как воронье крыло, с проседью на морде, голове и боках. Вязкая кровавая слюна капает с влажных челюстей на пол, но пес, кажется, не обращает на это внимания. Его губы быстро шлепают друг об друга, как при судороге, а лапы, словно животному что-то снится, то и дело дергаются, отчего не до конца обглоданная кость гремит по полу. Старый монгол только незаметно вздрагивает, и Тодороки с особой внимательностью разжевывает это движение в своей голове. Бакуго, кажется, не был таким воодушевленным. — Мы уже с неделю в пути, неужели даже вымыться негде? — он закипал все сильнее с каждой секундой, но у Тодороки не было власти над ним, чтобы приказать успокоиться. Он и имя-то узнал только два дня назад. Старик только тяжело вздыхает. Он выглядел так, будто уже очень давно достиг прозрения, и трепещущая ярость в голосе Бакуго, скрытая, как ядовитая змея среди кустов, казалась ему не более чем шипением домашнего котенка. Тодороки желчно подумал о том, как именно старик мог постичь такой уровень мудрости пожизненной резкой рыбы. — Город не любит таких. Ваш господин слишком очевидно одет и слишком знакомо выглядит. А вы стоите подле него с семейной реликвией наперевес, — подслеповатый мутный взгляд, абсолютно такой же, как у отрубленных рыбьих голов в тазу, останавливается на катане и вакидзаси, что висели на поясе воина. Бакуго чуть поворачивается боком, словно это могло скрыть оружие общей длиною в метр от пытливого взора. — Прошу, уходите, пока хозяин не пришел, — монгол вскидывает руку, из-под рваного и мокрого от грязи и крови рукава выглядывает сморщенная старческая кожа с длинными седыми волосками. Тодороки цепляется взглядом за шрам от укуса мощных челюстей, как за брошенную утопающему веревку. Смотрит на приоткрывающиеся во сне клыки пса, чуть гниющие в одном месте у десен, и снова на худую костлявую руку. — Если я заплачу за этого раба хозяину, его отпустят? — Тодороки знал, что деньги, выделенные дайме, нужно беречь, потому что их не было много из-за возможности нападения разбойников. Тем не менее, ему действительно хотелось поспать на кровати, вымыться в горячей или хоть в какой-нибудь воде и нормально поесть что-то, что не будет поймано в силки или насажено на стрелу его телохранителем, пресное и безвкусное. Старик на этот раз не поднимает нож и не выбрасывает рыбью голову в таз сбоку. Тодороки видит свирепый взгляд Бакуго, развернувшего к нему голову, но его это не волнует. — Даже если самурай этого господина проткнет сердце хозяина, это ничего не изменит. Город просто будет более изобретательным в попытке убить этого господина, — старик не выглядел хоть сколько-нибудь заинтересованным. Он продолжал свои методичные действия, заученные за много лет наизусть, и больше не смотрел ни на него, ни на Бакуго, который пытался сказать ему что-то яростным взглядом. Они ушли из лавки, когда, все же, забрали шесть рыбин, пару свежих и четыре копченых — полностью пропитанные углем и завернутые в плотный мешок, они заставляли пустой желудок Тодороки недовольно сжиматься и требовать еды. Бакуго шел впереди, не открывая перед ним дверь и не позволяя ему выйти прежде, чем самурай осмотрится. — Мы же найдем, где переночевать? — Тодороки останавливается возле своего коня и пристально рассматривает воина, который убирает рыбу в седельную сумку и принимается набрасывать поводья обратно. Бакуго кажется слишком сосредоточенным для человека, который часто занимается этим, и Тодороки знает, что его спутник просто хочет избежать разговора, но ему необходимо знать ответ. Он больше не может спать на корнях сосен рядом с затухающим костром, и ему надоело каждый раз стряхивать иней и сырой снег с внутренней части своей меховой накидки — наружная, с мехом, укрывала его ночью. — Если я умру от болезни, уговор с дайме… — Заткнись, — хриплый голос Бакуго был агрессивным и звонким, но тихим, как у крупного кота, что схоронился в кустах. Тодороки стало не по себе от такой огромной ярости в одном только слове, как будто Бакуго был сосудом для лавы и вот-вот лопнет от того, что наполняет его. — Не пытайся манипулировать мной с помощью моей матери, щенок, — он разворачивается, шурша железными наручами, скрытыми под хаори, до того медленно, что это напомнило Тодороки аллигатора, которого он видел на улицах Киото у странствующего торговца с экзотической живностью — тот предлагал его брату купить змею. Бакуго выглядел слишком неспешным, но Тодороки даже не понял, в какой момент мощные пальцы вцепились в его шею. Он хватается руками за запястье самурая в тщетной попытке ослабить захват, скребет ногтями по уязвимой коже и старается отцепить пальцы от себя, но только оставляет красные полосы на себе. Бакуго без усилий поднимает его на несколько сантиметров — Тодороки все еще может касаться носками земли, но теперь он хватается за руку самурая, чтобы не умереть, а не чтобы избавиться от мозолистых пальцев. Его голова болела, он мог вдыхать воздух, но тот не уходил в легкие, и от этого паника и страх заставили его задрожать. — Мне неважно, в каком состоянии ты доберешься до дома Датэ, главное, чтобы твои конечности и твой член были целыми — с остальным разберутся лекари. Ты понял меня? Тодороки старался сделать вдох. Его легкие жгло, а в голове, в самом ее центре, словно разрастался огромный металлический шар. Слезы стекли вниз по горячим щекам. Он не мог кивнуть, не мог ответить и не мог вырваться из захвата. Тодороки чувствовал себя так, будто вокруг его шеи почти сомкнулась львиная пасть. Ему удалось прохрипеть сдавленное "да" только после того, как Бакуго опустил его на землю и совсем немного ослабил хватку. Больше в тот день они не разговаривали.