Ронин

Запах моря наполнял легкие и снимал напряжение с его плеч, а морозный ветер из соснового леса, что обрывался на утесе неподалеку, позволял чувствовать свежесть. Впервые за долгие полторы недели Бакуго наконец-то решил, что они могут остановиться в городе, и это была первая счастливая новость для Тодороки за последние несколько лет. Вполне возможно, что за время путешествия его планка явно снизилась, но он определенно не собирался задумываться об этом. Здешний постоялый двор сильно уступал тем гостиницам, где останавливался отец для поклона сегуну. Бакуго смог устроить их коней в старые узкие стойла с прохудившимся навесом, пока Тодороки педантично очищал свою одежду от леса. Из заведения сбоку от входа раздавались громкие крики и смех, и несмотря на то, что Тодороки собирался проигнорировать это и заселиться, раздумывая, взять ли им один номер в целях экономии и безопасности, Бакуго пошел прямо туда. — Куда мы идем? — Тише, — самурай шикает на него, как на глупого ребенка, а затем оттягивает пояс и располагает катану с вакидзаси вдоль своего тела, скрывая оружие с помощью хаори. Несмотря на то, что лук остался прикрепленным к своенравному португальскому жеребцу, Тодороки был уверен, что его украдут. Бакуго, ухмыльнувшись, его опасений не разделил.  Он подкрадывался к заведению тише, чем пикирующая хищная птица, настолько быстрыми и точными были его движения. Тодороки достаточно было просто идти чуть поодаль. Он не знал, что именно делал его телохранитель, но самурай не заметил ни одного другого воина поблизости, а значит его высокое положение не должно было привлекать внимания. Конечно, если не учитывать его заметную внешность и такую сильную удаленность от столицы. В городке, где едва ли наберется пять сотен людей, такая дорогая одежда прекрасно притягивала взгляды. Это тяжело было назвать полноценной комнатой, потому что здесь не было стены, что отделяла бы заведение от улицы. Изнутри все равно веяло жаром от алкоголя и разгоряченных людей, что играли в азартные игры. В самом центре, громко взвизгивая, сидела девушка немного младше самого Тодороки, вся раскрасневшаяся и довольная, как будто выиграла целое имение. Растрепанная прическа вилась, и волосы липли к ее шее и вискам, рукава ее вульгарной одежды были залиты спиртным. Она подняла сразу две чашки с алкоголем и устремила их в свой рот, довольно подвывая. Два ее спутника вовсе не выглядели расстроенными из-за проигрыша, их животный оскал выглядел до того грязным, что Тодороки хотел прополоскать свой рот и сморщиться. Бакуго вздохнул и двинулся вперед уже обычным шагом, вынуждая следовать за ним по пятам. Самурай остановился только возле девушки и позволил встать рядом с ним плечом к плечу, но сразу же отодвинул его в сторону, когда всплеснувшая руками девица едва не залила его. — Надо же! — она взбудораженно вскрикнула и тут же подскочила на ноги, кинувшись обниматься к его телохранителю. Она прижалась к Бакуго специально близко и надолго, отчего воин, сморщившись, крепко ухватил ее за волосы на затылке у самой головы, чтобы не было так больно, и буквально отодрал ее от себя, как репейник. Девушка была смехотворно низкой и до необычного фигуристой, и Тодороки видел таких женщин только один раз, когда они с братом и сестрой прогуливались мимо определенных домов. Его смутила эта мысль. Девушка шаталась из стороны в сторону, ее взгляд словно был неспособен сосредоточиться на неподвижном объекте, и двое мужчин за ее столом выглядели достаточно раздосадованными тем, что они вмешались. Девушка порывисто разворачивается к ним лицом и кокетливо хихикает. — Мы хотим подняться на второй этаж? Уверена, хозяйка простит нам такую шалость, как только вот эти двое господ, — она чуть отклоняется назад, упираясь лопатками в грудь Тодороки, — заплатят за наше веселье, — девушка так обворожительно и сладко улыбается, что у него сводит челюсть, как от приторного вязкого фрукта, но он ничего не говорит. Хотя ему очень хочется спросить, зачем они пришли сюда. Как только неприятные на лицо мужчины озабоченно кивают и скрываются за ширмой, девушка выжидает несколько секунд и сразу же круто разворачивается. Ее юркие грациозные движения были текучими и плавными, и Тодороки почувствовал себя так, словно его за считанные секунды обвила ядовитая змея. Она прижалась грудью к его спине и обхватила руками талию, а стоило Тодороки вздрогнуть, как он почувствовал, будто что-то упирается в его живот. — Что ты здесь делаешь? — ее тихое журчащее шипение на ухо, обращенное в сторону Бакуго, ржавой пилой прогрызало его голову. К шее прислонилось что-то теплое и металлическое, а стоило ему сглотнуть — оно больно вдавилось в его кожу. — Убери свои руки от него, — самурай нахмурился и сжал ладони в кулаки. Его оружие, вытянутое вдоль тела под хаори, внушительно звякнуло. Тодороки не был специалистом в таких ситуациях, но даже он понимал, что девушка со змеиной реакцией гораздо быстрее. — Урарака, я по-хорошему прошу только один раз. Либо отпусти его, либо гнить тебе на привязи, как диковинной зверушке, если доживешь до утра, — Тодороки был напуган, будто ребенок, прячущийся под столом от пьяницы с оружием, но оставался в достаточной мере невозмутимым. Ему удалось убедить себя, что гнев воина был направлен не на него. Глаза Бакуго налились кровью, потому что он ни разу не моргнул с тех пор, как к животу и шее Тодороки были приставлены кунаи. Девушка за спиной глубоко и спокойно дышала, раздумывая над словами. Хотя от нее сильно несло алкоголем, а щеки ее были краснее мака, она стояла очень твердо и уверенно. Тодороки мог чувствовать ее короткие и тонкие пальцы, теребящие край его одежды на вороте, прежде чем она так же юрко убрала оружие в рукав и буквально выскользнула из-за его спины, в тот же момент оказавшись между ними. — Спасибо, госпожа, — он легко, почти незаметно склонил голову, и даже остался довольным тем, что не изменился в лице. Урарака бросила на него внимательный и удивительно трезвый взгляд, а затем улыбнулась ему, как пятилетняя девчушка — настолько восторженным и радостным стало ее лицо. Будто не она собиралась вспороть ему живот и шею всего пять секунд назад. — А вы нравитесь мне, господин! — Урарака потянула к нему руки, намереваясь сделать шаг, но Бакуго сразу же схватил ее за шиворот и оттянул подальше. — Держи свои воровские лапы подальше, уяснила? — он буквально прорычал это ей в ухо, но девушка не испугалась и не смутилась. Она лишь обиженно скуксилась, по-детски выкатив губу и надув щеки, а затем скрестила руки на груди. Тодороки показалось, что они знали друг друга очень хорошо, но взаимоотношения у них были скверными. Вполне возможно, что это касается всех, с кем мог бы общаться такой человек, как Бакуго. — Что ты вообще делаешь в этой деревне? Здесь едва ли пять сотен человек наберется, это не твоя среда обитания. Урарака вздохнула и плюхнулась на плоскую подушку у низкого стола, скрестив перед собой ноги и поправив кимоно. Тодороки решил последовать ее примеру и присел на пятки, Бакуго же сел между ними в той же позе, что и девушка. — Я ищу одну зазнобу с ее подружкой. Как только я вернусь к господам, меня отвезут в то место, где, предположительно, держат этих девушек, — Урарака хватается за горло кувшина и с любопытством заглядывает внутрь, после чего с легкой улыбкой протягивает ее Бакуго. — Я же знаю, что ты подсыпала туда яд. Даже если нет, то сделаешь это, пока я буду брать это пойло, — Бакуго морщится, пока фыркающая девушка бормочет печальное "скучный ты". Тодороки старается внимательнее вглядываться во все, что делает эта девушка, и берет на заметку, что из ее рук ничего нельзя брать. Или подпускать ее к себе ближе, чем на метр. — Собираешься допустить свое похищение и изнасилование? — А ты думаешь, я просто так травлюсь этим ужасным напитком с сонным порошком? — она кривится, будто наступила во что-то неприятное, и в пару глотков допивает все, что оставалось на дне кувшина. Струйка прозрачной жидкости бежит с уголков ее рта по подбородку и шее, впитываясь то в темные волосы, то в одежду. — Ты-то что тут делаешь? Этот господин — твой очередной хозяин? — она хихикает, кокетливо прикрывая нижнюю часть лица широким рукавом, и Тодороки чувствует не только степень раздражения, с которой выдохнул Бакуго, но и странное оцепенение при слове "очередной". Ему действительно казалось, что самураи преданно служат одному господину, но возможно ли такое, что хозяев этого самурая часто убивали? Был ли этот воин таким уж хорошим? Ему внезапно стало страшно за свою безопасность, даже если поводов усомниться в компетентности этого человека не было. — Этот самурай сопровождает меня по поручению дайме… — Это не твое дело, — Бакуго огрызается одновременно с его ответом, и Урарака практически влюбленно смотрит на Тодороки, желая то ли обокрасть его, то ли взять в заложники и потребовать выкуп. — Я подошел к тебе не за этим. Есть идеи, как поправить внешность? Этот… — он бросает полный неприязни взгляд на Тодороки и снова возвращается к девушке, — господин слишком заметен. Урарака вздыхает и нехотя тянется под стол, настолько медленно, будто помощь Бакуго — последнее, чего она хотела бы в этой или в любой другой жизни. Она вытаскивает оттуда легкую сумку, которую можно спрятать под одеждой, и принимается рыться в ней с завидной небрежностью. Тодороки действительно старается не обращать внимания на то, как иногда позвякивает внутри железо об стекло. Вскоре она достает оттуда две коробочки, от которых слишком сильно пахло чем-то цветочным и пряным. — Немного воды, много усилий, и готово, — ее безразличный тон рвется на части нотками легкой сонливости. Кажется, что бы ни выпила эта девушка, оно уже начало действовать. Сумка скрывается под одеждой, когда она встает. — Заплати за меня, и мы в расчете. До свидания, господин, — Урарака отвешивает ему какой-то легкий и неформальный поклон, прежде чем развернуться и направиться за ширму, в ту сторону, где исчезли мужчины. Бакуго останавливает его руку в тот же момент, как он потянулся за деньгами, и закатывает глаза на очевидный вопрос в его взгляде. — Думаешь, она сюда вернется? Спрос будет с тех мужчин, а нас завтра утром уже не будет, — Бакуго объясняет ему это практически на пальцах, и Тодороки чувствует себя глупцом. Он не привык, что нужно беречь деньги, и ему было не по себе от мысли, что он косвенно участвовал в воровстве. Бакуго же выглядел спокойным, как удав, пока с интересом разворачивал деревянные коробки. Тодороки подвинулся ближе и наклонился к самураю, заинтересованно разглядывая красную и белую вязкие субстанции, слегка потрескавшиеся в самом центре. — Что за хрень? Я убью эту… — Подождите, — Тодороки протягивает руки к коробочкам и забирает их к себе, успешно не обращая внимания на раздраженный взгляд самурая. — Какая разница, если мы ничего не потеряли? В следующий раз поквитаетесь с этой госпожой, если не сработает, — он пожимает плечами и встает из-за стола. Бакуго, грузно выдохнув, опирается о собственное колено, чтобы встать и не упустить из захвата оружие. — Эта круглолицая — кто угодно, но не госпожа. Ничего в ней от госпожи нет, — Бакуго внимательно осматривается и сразу же делает шаг в сторону выхода, пока хозяйка не поднялась из-под стойки, а гости не начали смотреть на них с подозрением. Хотя они и устроили тут небольшую потасовку какое-то время назад, столик той девушки стоял ближе к углу, так что в заведении, полном пьяниц и азартных игроков, они могли быть не такими шумными. Особенно если учесть, что Бакуго и Урарака больше шипели друг на друга, чем нормально разговаривали. Они ловко выторговывают комнату с двумя спальными местами, и Тодороки, несмотря на протесты самурая, собирается воспользоваться нагретой горячей водой. К тому же, ему ничто не угрожает, поскольку Бакуго необходимо следовать за ним по пятам. Сумки остаются аккуратно сложенными в дальнем от входа углу комнаты, поближе к окнам и спальным местам, чтобы, в случае необходимости, схватить вещи и выскочить на улицу. Тодороки с упреком в голосе выразил недовольство, потому что Бакуго, как ему казалось, надумывал себе лишнего. Как и в прошлый раз, раздраженный и снисходительный взгляд был всем, чем его удостоили. Нагретая в чане вода пахнет травами и эфирными маслами, когда он спускается вниз. Бакуго со страдальческим вздохом заходит за ним следом, закрывает дверь и подпирает ее стулом, на который садится. Вакидзаси, в напряженных ситуациях скрытый под поясом, сейчас открыто покоился снаружи. Ножны крепились шнуром к поясу, хотя катана и осталась спрятанной под татами в их комнате. Тодороки знал, что самураи из некоторых школ учились использовать и катану, и вакидзаси одновременно, и более короткий меч никогда не снимался вне собственного дома или дома господина. Странно было осознавать, что вооруженный телохранитель находится с ним в одной комнате на расстоянии двух-трех шагов, а не как обычно это было в имении отца — скрытый за дверью в тени, незаметный и практически невидимый. — Вам тоже не помешало бы, Бакуго-сан,— здесь не было ни горячих источников, ни полноценной бани, и гостиница продолжала свое существование только за счет путников, что перебирались от крестьянского королевства до следующего, более крупного города. Здесь было только три небольшие купальни в глубине внутреннего дворика с окнами под потолком и деревянными стенами. Внутри стоял чан с водой, в углу — кипарисовая бочка. На полках — пол дюжины щеток, мыльный корень, смесь молотых рисовых отрубей с березовой золой, эфирные масла. Тодороки медленно снимает юкату и небрежно складывает все свои вещи на полку, прежде чем залезть в чан с водой и развернуться лицом к двери. Бакуго был хмурым, но Тодороки не мог сказать, был ли он огорчен, задумчив или недоволен. Может, это было его обычное выражение, а может, все дело во встрече со старой знакомой. Бакуго сжимал в ладони ножны вакидзаси и отчаянно не смотрел в его сторону, уставившись вниз. Тодороки, признаться, думал, что самурай будет ждать его снаружи. Судя по выражению чужого лица, Бакуго размышлял, почему он не додумался до этого. Внутри было зябко. Большая влажность вкупе с небольшим ветром создавали неприятные ощущения, и вода в чане была скорее остывшей, а не горячей, как ему обещали. Тодороки очень надеялся, что не заболеет, потому что до ближайшего города, где есть лекарь, еще очень долго идти. А до действительно хорошего лекаря идти и того дольше. Он вздыхает и старается расслабиться. Мычит себе под нос, закрывает глаза, сползает по чану вниз и откидывает голову назад. Бакуго укоризненно прокашливается с очевидным замечанием, но Тодороки искренне все равно, чем недоволен его сопровождающий. Удивительно, как могут изменить человека всего несколько минут в хоть немного теплой воде спустя полторы недели в лесу. Он не первый раз моется в присутствии кого-то, но каждый раз было забавно наблюдать за тем, как люди неловко скашивают глаза и стараются совсем не смотреть. Бакуго ничем не отличался от них. Когда Тодороки пошевелился, он чуть не вскочил, с грозным лицом вытаскивая оружие, но стоило только вылезти из чана, как самурай, замерев на пару секунд, тут же сделал вид, будто никого в этом помещении нет. Тодороки откровенно веселился, пока оттирал щеткой застоявшиеся пот и грязь, и действительно старался не улыбаться, пока смывал с себя все это. — Точно не хотите отмыться? — Тодороки облокотился предплечьями о край кипарисовой бочки и прикрыл глаза так, чтобы все еще можно было смотреть на самурая. Бакуго явно никогда не был в личной охране важных семей, и оттого он чувствовал себя донельзя неловко. — Укрепит здоровье.  — Если на это время господин изволит защитить себя самостоятельно, — Бакуго проскрипел это под нос так тихо, что Тодороки едва разобрал слова. Его внимательный и практически нежный, но тоскливый взгляд был направлен на ножны вакидзаси. Бакуго очерчивал пальцем спрятанные под оплеткой декоративные вставки мэнуки в виде пожирающих друг друга драконов и задумчиво хмурился. Тодороки не мог перестать глазеть на то, как Бакуго, дисциплинированный и вспыльчивый, вдруг с таким трепетом относится к чему-то. Тодороки следил за ходом его пальцев — от мэнуки они двинулись дальше, к навершию рукояти, где был закреплен один дракон, как будто удерживающий всю конструкцию в своих лапах; затем снова вниз, к двум драконам; потом еще ниже, прямо к цубе. Она была практически сплошная и не резная, поскольку оружием пользовались, но на ней, все же, снова обнаружился дракон, как будто пронизывающий сплав металла насквозь. Это оружие не было стандартным для армии, а значит, что это действительно было семейной реликвией. Непонятно только, зачем Бакуго взял на войну именно его. — Хотя ты и деньги-то свои не защитишь, даже если у тебя их отбирать никто не будет. Разбрасываешься ими, как мусором. Тодороки пропустил замечание мимо ушей. Его не волновала критика человека, который грозился лишить его конечностей и пытался его задушить. — Бакуго-сан, — он терпеливо ждет любой эмоции или слова, но самурай издает только недовольное мычание, словно любой вопрос Тодороки требовал невероятного терпения. — А кто, все-таки, та легкомысленная госпожа? Бакуго фыркает, на его лице просвечивается пугающий оскал, адресованный не Тодороки. Ему хотелось рассказать, хотелось выставить наглую знакомую в дурном свете, и это порывистое желание было так велико, что самураю было все равно, кому об этом рассказывать. — Эта змея — куноичи, которая никогда не уходит из богатого города, пока не высосет из него все соки и не поубивает половину богачей, — металлический лязгающий звук, с которым вакидзаси исчез в ножнах, заставил вздрогнуть. Ядовитая, с гипнотизирующим взглядом, с изящными движениями и резкими бросками. С угрожающим шипением и ласковой речью. Тодороки думал, что она была всего лишь воровкой или вроде того, но никак не заказной наемницей, которая может отравить и скрыться незамеченной. — Почему вы не сдали ее страже? — он недоуменно приподнимается. Вода плещется об края бочки со звонким звуком, неприятно стекает по позвоночнику, оставляя после себя липкий холод. Бакуго поднял на него мрачный взгляд, словно услышал самый глупый и дремучий вопрос за всю свою жизнь. Вакидзаси остался лежать на его ногах, смиренный и безжалостный, и Тодороки не мог не посмотреть на него. Бакуго бережно придерживал его пальцами, чтобы не дать выскользнуть, и сжимал его до тихого дребезжания от степени своей нетерпимости. — Я не собираюсь потворствовать вашему марионеточному сегуну в его низменных желаниях, которые приводят к тому, что воины лишают себя жизни, — Бакуго морщит лицо. Он сплевывает свое отвращение в сторону бочки, его невежество и хамство шипят белой пеной почти под его ногами, но Тодороки не злится и на это. Не потому что его разнежила горячая вода, а потому что злость и пылкие речи приводят к последствиям. Неприятным, болезненным. Речь наверняка шла о том, что стража насиловала попавшихся под руку неосторожных куноичи, а затем убивала их к утру, если только они не перережут себе горло. Чтобы показать свое отвращение к людям и к этому бестолковому миру, который так и не смог принять их во внимание, свое отвращение к смерти, как будто только они могут выбирать, что с ними будет происходит. — Но ведь кодекс бусидо. Разве вы не делаете то же самое, теряя господина? — Тодороки откинулся назад, уперся лопатками в острый деревянный край бочки и устремил свой взгляд на потолок, так что теперь он не мог видеть, какие эмоции показывал ему Бакуго. Он задумчиво рассматривал трескающиеся доски, продавленные в середине — это было единственное место, не построенное в традиционном стиле. — Между причиной самураев и причиной куноичи слишком большая разница — в случае провала женщины страдает и получает по заслугам только она, а в случае самураев — господин и его семья. Женщины не могут… — Ты можешь просто заткнуться, а? — Бакуго просто перебивает его, как будто это было чем-то нормальным. Как будто статус Тодороки был не больше, чем навоз под копытами его коня. Он хмурится, поворачивает голову и сурово смотрит на самурая, который кривил губы и с презрением рассматривал его. — Ты действительно веришь, что самураи кончают с собой от позора, если господина убили? — Тодороки хмурится — это был совершенно не тот вопрос, который он ожидал услышать. Бакуго грязно скалится и поднимается со стула, его плечи расправляются, и он внезапно напоминает того человека, который явился в дом дайме, весь в копоти и крови. Он знал, что самурай ничего ему не сделает, они оба знали, но какой-то мрачный восторг на чужом лице не давал Тодороки покоя. — Впрочем, нам на руку, что вы, бестолковые и безмозглые богатенькие бездари, верите в эту чушь. — Но ведь, — Тодороки поднимается, чтобы быть выше Бакуго, — кодекс бусидо, о котором вы… — Да что ты заладил с этим кодексом! — Бакуго гаркает на него, как старый хриплый ворон на молодого котенка. Тодороки замирает на месте, сжимая в пальцах края бочки. Вода неприятно стекала по спине и бедрам, по коже прошелся резкий холод. — Это простая байка, которая нужна для того, чтобы молодые рекруты поступали в школы, и чтобы такие тупицы, как ты, брали их потом на службу, типа честь и достоинство у нас на первом месте. Любой самурай в любой момент может уйти от господина, забрав свое жалование, — Бакуго хмыкает. Воздух, резко вырвавшийся из него, холодит кожу. Тодороки терпеливо ждет, когда самурай отойдет на приличное расстояние, чтобы вылезти из бочки. — Чем вы тогда отличаетесь от разбойников, которые носят ваше оружие? — он накрывается полотенцем и медленно облачается в юкату. Он слышит, как Бакуго замирает за спиной. — Которые служили там же, где вы, говорили вашими словами и почитали тех же учителей? — Тодороки подвязывает оби, затягивая его так туго, как позволяет ткань. — Только тем, что у них нет хозяев, которых они могли бы лицемерно бросить, чтобы сбежать туда, где больше платят, — он подбирает свою грязную одежду и подходит к двери, но на Бакуго не оборачивается, чтобы выглядеть эффектнее. Ему нравилось положение, в котором он оказался, нравилось чувствовать чужую растерянность на фоне собственного триумфа. Бакуго сейчас именно там, где и должен быть — всего лишь воин, сбитый с толку словами господина. — Так у кого, все-таки, больше чести, Бакуго-сан? Он чувствовал себя победителем весь оставшийся вечер. Странная эйфория перекрывала все его дурные чувства, хотя вся прошедшая неделя была просто отвратительна. Бакуго с ним в тот вечер больше не заговаривал, как, впрочем, и все время до этого, но это молчание было другим. Тодороки это устраивало.