Sic itur ad astra

Игорь приехал в Роскосмос ближе к вечеру, когда длинные стеклянные коридоры уже начинали пустеть, а сотрудники один за другим исчезали в лифтах с тем особым выражением усталости на лицах, которое бывает только у людей, проработавших, пожалуй, слишком долго. Огромное здание тихо гудело серверами компьютеров, под потолком тонко звенели офисные лампы с холодным белым светом, и всё вокруг казалось каким-то настолько стерильным, что Грома передёрнуло. На проходной его уже знали. Охранник только молча кивнул и пропустил внутрь, но Игорь всё равно поймал на себе несколько косых взглядов. После ареста Разумовского атмосфера здесь стала напряжённее. Люди разговаривали тише, двери закрывались осторожнее, а при слове «следствие» у многих появлялось выражение лица, как у человека, который уже заранее ждёт беды. Рубинштейн встретил его возле лабораторного сектора, помятый, раздражённый, с красными от недосыпа глазами и рубашкой, которая, кажется, уже вторую неделю не видела утюга. — Майор, — сухо бросил он. — Опять что-то забыли спросить? — Да вот думаю, не слишком ли быстро мы всё порешали в прошлый, — спокойно ответил Игорь. Рубинштейн хмыкнул. — А чего тут решать? У Вас есть письма, доступ к проекту был только у Разумовского, мне кажется, это более чем достаточные улики. Или Вам просто нравится топтаться на одном и том же месте? Он говорил ровно, но Игорь уже не впервые заметил: Рубинштейн каждый раз заметно раздражался, когда разговор уходил хоть немного в сторону от официальной версии следствия. Это было… Интересно, как минимум. Лаборатория Сергея встретила Игоря почти болезненной тишиной. На одной из стен всё ещё висели расчёты «Резонанса», по чёрной доске тянулась проекция орбитальных схем, на столе лежали распечатки с пометками от руки. В углу стояла забытая чашка с засохшим кофе, а возле монитора валялась смятая упаковка от энергетического батончика. Гром подошёл ближе, рассматривая всё с удвоенным интересом. Почерк Сергея был везде. На полях документов, на стикерах, на старых чертежах, быстрый, нервный, местами почти неразборчивый. Почерк человека, который явно думал быстрее, чем успевал писать. — Ощущение, что Сергей здесь жил, однако, — пробормотал майор. — Да он вообще домой не уходил, — вдруг откликнулас девушка у соседнего стола за перегородкой, которую Игорь сначала даже не заметил. Молоденькая сотрудница, кажется аналитик, смотрела на пустое кресло Разумовского с какой-то странной смесью злости и тоски. — Я серьёзно, товарищ майор. Иногда по двое суток тут сидел, мы уже ставки делали, отключится он раньше или всё-таки доживёт до выходных. Кто-то тихо фыркнул с другого конца лаборатории. — Какие выходные? Разумовский и выходные существовали в разных вселенных. По помещению прошёл слабый смешок, но быстро затих. Игорь медленно переводил взгляд с одного лица на другое. Люди были уставшие, раздражённые, замученные бесконечной работой, но когда речь заходила о Сергее, в голосах всё равно проступало что-то тёплое. Почти болезненная привязанность. — Он тяжёлый был человек, — признался один из инженеров, когда Гром пошёл опрашивать сотрудников. — Мог в три ночи позвонить и сказать: «Я понял, где ошибка в расчётах, срочно приезжай». И ты ехал, не мог не, потому что если не приедешь, он сам всё переделает и ещё тебя потом виноватым оставит. Хотя, нет, он нас не обвинял никогда, просто смотрел так… Знаешь, майор, прямо в душу. — Проект он любил как ненормальный, это все в Роскосмосе знают, — сказала девушка на ресепшене. — Вы бы видели его, когда первый прототип заработал! Мы все смотрели на запуск, всем интересно было. Он тогда… Господи, он чуть не расплакался. — Разумовский вообще был помешан на всей этой космической гонке, — вмешался ещё какой-то мужчина, стоящий рядом с ресепшеном с кипой документов в руках. — Его аж трясло, когда американцы нас обходили. Он постоянно говорил, что Россия опять должна стать первой в космосе, иначе всё это бессмысленно. — Да он бы скорее себе руку отгрыз, чем продал проект, — едва слышно добавила девушка на ресепшене, на её бейджике было написано «Уля». — «Резонанс» был его ребёнком. Игорь слушал молча, изредка записывал что-то в потрепанную книжечку. Чем дольше он находился здесь, тем сильнее всё дело начинало пахнуть чем-то неправильным: не складывался у него в голове образ человека, который годами рвёт жилы ради проекта, почти живёт в лаборатории, спорит с министерствами из-за финансирования, а потом вдруг берёт и продаёт всё к чёртовой матери. Нет, люди, конечно, ломаются, идеалисты тоже. Но тут… Тут было что-то абсолютно другое. Он ещё немного походил по лаборатории, задержавшись у огромной проекции «Резонанса». На одном из экранов висела старая фотография команды с запуска тестового спутника. Сергей стоял в центре, уставший, худой, с растрёпанными, висящими сосульками грязными волосами и совершенно диким, счастливым взглядом человека, у которого что-то наконец получилось. Рубинштейн тем временем уже сидел у себя в кабинете и раздражённо щёлкал по кнопкам ноутбука. — Камеры я хочу посмотреть, — сказал Игорь без излишних раскланиваний. Рубинштейн даже не поднял головы. — Не получится. — Почему? — Потому что половина камер в тот день не работала, а записи с остальных слетели. Сказано это было настолько спокойно, что Игорь сразу напрягся. — И Вас это не смущает? Рубинштейн наконец посмотрел на него и устало закатил глаза. — Майор, техника иногда ломается. Бывает. Или Вы думаете, мы лично сервера подожгли, чтобы сокрыть какие-то невероятно важные улики? — А Вы будто вообще не допускаете других вариантов. — А зачем? — раздражённо ответил тот. — У меня вообще никаких сомнений насчёт виновности Разумовского не возникает. Что ещё надо? И вот это «что ещё надо» Игорю совсем не понравилось. Ему много что в этой истории не нравилось, и пахла она, откровенно говоря, тухлятиной. Когда Игорь уже собирался уходить, его окликнули возле административного сектора. — Майор Гром? Он обернулся. Женщина в сером лабораторном халате стояла у стены и нервно теребила пропуск на шее. Невысокая, уставшая, с бледным лицом и собранными в короткий хвост блондинистыми волосами. Такой человек легко растворяется в толпе, и ты забудешь его через пять минут после разговора. — Да? Она быстро оглянулась по сторонам. — Можно с Вами поговорить? Только не здесь. Игорь поднял бровь в немом вопросе, но всё-таки кивнул, и они отошли в пустой технический коридор, где гул вентиляции почти заглушал голоса. Женщина долго молчала, явно собираясь с силами. — Меня зовут Валерия Макарова, — наконец сказала она. — Я работаю здесь лаборанткой. Игорь кивнул: в Роскосмосе действительно было очень много младшего обслуживающего персонала. — А раньше… раньше я несколько лет работала на Гречкиных. — В какой должности, если не секрет? — Секретарём. Иногда разбирала документы, архивы, счета. Меня там никто особо не замечал, я была просто обслуживающим персоналом. И я думаю… нет, я уверена, что Вам нужно перестать верить в вину Разумовского. — Почему? — Потому что если Вы копнёте глубже… Вы найдёте кое-кого гораздо ужаснее, чем просто учёного, которого решили сделать крайним. Она замолчала, будто сама испугалась того, что уже сказала, но назад забирать слова явно не собиралась. Игорь не перебивал, только смотрел внимательно, отмечая, как дрожит у неё подбородок и как судорожно она продолжает теребить пластиковый пропуск на шее. В техническом коридоре было холодно, вентиляция продолжала гудела где-то под потолком, по стенам полз тусклый белый свет, и от этого Валерия казалась совсем бледной, почти прозрачной. — Я долго молчала, — наконец тихо произнесла она. — Очень долго. Потому что такие люди, как Гречкины… они умеют делать так, чтобы остальные молчали. Игорь чуть нахмурился. — Что Вы имеете в виду? Она коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Всеволод Гречкин никогда не был просто бизнесменом, о нет. Ему мало денег, мало контрактов, мало того, что его компании строят половину космопортов страны! Он хочет гораздо большего. Макарова отвела взгляд куда-то в сторону, словно снова увидела перед собой длинные коридоры особняка Гречкиных, отполированный мрамор, лестницы, по которым она когда-то носила документы и кофе. — У них дома постоянно кто-то был. Не чиновники, не вся эта показная элита с улыбками для камер, а другие люди. Машины приезжали поздно вечером, чёрные, с тонированными стёклами, некоторые с дипломатическими номерами, некоторые вообще без. Понятное дело, охрана сразу перекрывала половину дома, меня просили не подниматься на второй этаж без необходимости, но… — она пожала плечами. — Прислуга, — она указала воздушные кавычки пальцами, — всегда всё слышит. Это богатым кажется, что мы мебель. Гром молча слушал. — Они говорили по-английски, — продолжила Валерия. — Я не идеально его знаю, но достаточно, чтобы понимать общий смысл. И чем дольше я там работала, тем страшнее мне становилось. Они обсуждали власть так, будто это уже решённый вопрос. Будто страна — это просто что-то, что можно купить, поделить на части, переделать под себя. Я слышала разговоры про нефть, про северные месторождения, про космос, про контроль над орбитой. Один мужчина сказал… — она нахмурилась, вспоминая, — что тот, кто будет контролировать космические технологии в ближайшие десятилетия, будет контролировать вообще всё остальное: военных, ресурсы, политику. Игорь почувствовал, как внутри неприятно холодеет. Да что за чертовщина с температурой в этом помещении? — И Вы уверены, что речь шла именно о захвате власти? — Они не называли это так напрямую, — тихо ответила Макарова. — Но когда люди за закрытыми дверями обсуждают, как «мягко сменить политический курс», как «ослабить старую систему» и кто должен стоять во главе страны через несколько лет… тут сложно ошибиться. Она нервно провела рукой по лицу. — Всеволод очень умный человек, майор, очень. Он никогда не говорит ничего прямо. Но я видела, как он смотрел на всё это, как слушал. Ему нравилась сама мысль, что однажды он сможет решать судьбу всей страны, как решает судьбу своих компаний. Повисла короткая тишина. — А Кирилл? — спросил Игорь, и у Валерии резко дёрнулся уголок губ. — Кирилл просто избалованный ублюдок, который вырос с уверенностью, что ему ничего не будет, он даже не понимает половины того, что делает отец. Его просто используют, как красивую вывеску, типа, вот, молодой, перспективный, «новое поколение». А за спиной у него стоит папочка и дёргает за ниточки. Она говорила всё быстрее и сбивчивей, будто эти слова слишком долго сидели внутри и теперь, наконец, получили право выйти наружу. — А потом появился Разумовский и его «Резонанс». И все вокруг начали носиться с этим проектом как с чудом, Сергей ведь действительно гений, тут даже враги не спорят. И я думаю… — она запнулась, — я думаю, он просто оказался не тем человеком, которым можно было управлять. Игорь внимательно посмотрел на неё. — Почему Вы так решили? — Потому что я видела таких людей рядом с Гречкиными, сначала их пытаются купить, потом приручить, а если не выходит… — Валерия замолчала и опустила глаза. — Они просто тихо исчезают из игры. Гром продолжал внимательно смотреть на женщину, будто хотел понять, в чём мог быть её интерес, чтобы она сейчас рассказывала всю подноготную бизнесмена. — И при всём этом Вы продолжаете работать здесь. — А Вы думаете, я сама сюда попросилась? Мой брат — Лёша Макаров, тот самый, которого Гречкин-младший насмерть сбил пять лет назад. — Она подняла на него взгляд, полный такой усталости, будто ей было не двадцать с небольшим, а все девяносто. — После смерти Лёши ко мне пришёл Всеволод Гречкин лично. Представляете? Сам. В дорогом пальто, с охраной, с этим своим идеально спокойным лицом. Сел напротив меня в приёмном покое нашего детдома и сказал, что их семья глубоко скорбит о трагедии. На последних словах её голос дрогнул. — Трагедии! — повторила она с горькой усмешкой. — Как будто мой брат сам решил лечь под колёса машины его Кирясика! Лёшка был совсем мелкий ещё, двенадцать всего, худющий, вечно лохматый, с этими дурацкими тетрадками в звёздах. Он космос обожал. — Она улыбнулась на секунду, и от этой улыбки у Игоря внутри сжалось ещё сильнее. — Через пару недель, как мне стукнуло восемнадцать, Всеволод устроил меня сначала к себе секретаршей, а потом сюда, в Роскосмос. Она подняла глаза на Грома, и теперь в них не осталось ни страха, ни сомнений, только застарелая ненависть к тому, кто уничтожил последнего близкого ей человека. — Думаю, он считал, что купил моё молчание. Но знаете, что самое смешное? Чем дольше я рядом с ними жила, тем сильнее хотела увидеть, как всё это однажды рухнет к чертям. Валерия шагнула ближе и впервые за весь разговор посмотрела Игорю прямо в глаза. — И если для этого мне придётся помочь вам вытащить наружу всё их дерьмо, я помогу. Потому что всё гречкинское ройло должно было сесть ещё тогда, когда был убит мой брат.