Sic itur ad astra

Кабинет следователя Генеральной прокуратуры Российской Федерации Евгения Борисовича Стрелкова находился на одном из верхних этажей ведомственного здания и выглядел именно так, как должен выглядеть кабинет человека, который не выходил на рядовые вызовы уже очень много лет. Здесь не было ничего лишнего: массивный дубовый стол, высокий книжный шкаф с аккуратно подшитыми делами вдоль стены, несколько аккуратных деревянных стульев для посетителей и широкое окно, за которым медленно засыпала вечерняя Москва. Стрелков любил порядок. Любил, когда документы лежали на своих местах, когда подчинённые не задавали лишних вопросов, когда обвиняемые признавали вину, а дела закрывались в заранее им поставленные сроки. В последнее время этому порядку, правда, мешал только один человек. Игорь Гром. Кстати, вот о нём. Сегодняшним вечером Игорь Гром вошёл внутрь, демонстративно проигнорировав всякие правила приличия и даже не удосужившись постучать, но следователь даже бровью не повёл, намеренно не отрывая взгляда от раскрытой папки с документами. Майор выглядел паршивато, как человек, который не спал несколько суток подряд и окончательно сдался под тяжестью обстоятельств. Он тяжело рухнул на тот самый аккуратно расставленный стул для посетителей и небрежным, размашистым жестом швырнул свою неизменную кепку на край стола. — Твоя взяла, Евгений Борисович, — глухо, едва ли не выдавливая слова сквозь плотно сжатые зубы, процедил Гром, уставившись невидящим взглядом куда-то в лакированный паркет. — Не буду я больше соваться в дело Разумовского. У меня и так очередной строгий выговор на подходе, а Прокопенко из-за моих бесконечных фокусов того гляди со дня на день с инфарктом в реанимацию свалится. Короче, я умываю руки, пускай этим дерьмом занимается кто угодно, как ты и хотел. Стрелков аккуратно, с подчеркнутой неторопливостью отложил в сторону папку, и на его лице проступила тонкая, едва заметная, но бесконечно торжествующая ухмылка сытого хищника. — Рад, весьма рад, что спасительное благоразумие наконец-то возобладало в Вашей горячей голове, Игорь Константинович, — вкрадчивым голосом отозвался следователь. — Но, полагаю, Вы притащились в мой кабинет в столь неподобающем виде вовсе не для того, чтобы делиться со мной своими служебными неудачами и плакаться в жилетку? — Есть одна идея, как разобраться с этим цирком побыстрее, — Гром резко подался вперед, опёршись локтями о собственные колени и понизив голос до заговорщицкого, едва различимого шёпота. — Разумовский в СИЗО уже больше десяти дней, упёрся рогом так, что его оттуда только вперед ногами вынести можно. Он же из этих, идейных фриков, которые скорее заживо сгниют в сырой одиночке, чем подпишут чистосердечку. Но я вчера ездил в Роскосмос, потолковал с одним, другим и выяснил, что есть у него одно слабое место, работница одна, Маргарита Воронова. Они вместе из одного сиротского приюта, всю жизнь спина к спине. Так вот, она сейчас на грани форменной истерики бьётся, до смерти боится, что её закроют как соучастницу шпионажа. Я с ней вчера неофициально потолковал, и она согласна пойти к нему в камеру и поговорить, объяснить Разумовскому, что да как сейчас у них. Там взаимоотношения такие, что Разумовский ради неё костьми ляжет, не задумываясь, не то что бумажки подмахнёт за секунду. Тебе, Евгений Борисович — триумфально закрытый кейс и премия от министерства, мне — железная гарантия, что меня не попрут с позором со службы за самовольное расследование дела, от которого меня отстранили. Стрелков задумчиво постучал подушечками пальцев по полированному дереву стола, взвешивая каждое слово майора. Предложение Грома, хоть и неожиданное, потому что Стрелков был наслышан о знаменитой громовской неподкупности и принципиальности, было именно тем универсальным языком выгоды, который следователь понимал и ценил лучше всего на свете. — Могу дать им десять минут, Игорь Константинович, — в конце концов сказал Стрелков, быстро вытаскивая из стопки и широким росчерком заполняя официальный бланк пропуска. — Так уж и быть, сегодня я добрый, так что без лишних свидетелей со стороны конвоя. Охрану на посту я предупрежу лично. Но учтите: если эта девица попытается передать подследственному хотя бы обломок скрепки или клочок бумаги — Вы лично пойдете под суд за соучастие в побеге. Вы меня поняли?

***

Первые дни в одиночке Сергей ещё пытался считать сутки. Это было сложно: в его камере не было окна, свет, порой, не выключали даже на ночь, а единственным человеком, который к нему приходил, был надзиратель, три раза в сутки пропихивавший через крохотную дверку безвкусную мазню. Поэтому чтобы не сойти с ума в этой глухой тишине, он начал говорить сам с собой, размышлял над проблемам астрофизики, строил мысленные графики и решал уравнения. Но спустя несколько дней его сознание всё-таки поплыло: Серёжа Разумовский стремительно терял зыбкую связь с реальностью. Она вымывалась из его воспаленного сознания по капле, уступая место тяжёлому лихорадочному делириуму. Когда он в очередной раз открыл глаза, в углу камеры, прямо на сером бетонном полу, сидела женщина. Сергей совершенно не помнил её лица, безжалостное время и сиротское детство давно стёрли все черты, оставив в памяти только длинные, рассыпанные по плечам светлые волосы, которые пахли речной травой, озёрной прохладой и далёким детством. Мама. Она мягко улыбалась ему, беззвучно шевеля бледными губами. — А помнишь Онегу, Серёнечка? — тихо, словно шуршание сухого камыша на ветру, шелестел её голос, и каким-то совершенно странным образом этот шёпот перекрыл монотонный гул вентиляции. И Серёжа помнил. Помнил то далёкое, бесконечно редкое и единственное счастливое лето своего седьмого года жизни, когда они ненадолго уехали из необычайно душного, плавящегося под августовским солнцем Питера. Помнил, как закинул голову назад, лёжа спиной на жёстких, немного рассохшихся и всё ещё прогретых за долгий день на солнце досках старого деревянного причала, и замер тогда от первобытного, парализующего ужаса и звенящего восторга. Там, над его головой, не было привычного петербуржского свинцового купола, сотканого из тумана и станционного дыма. Там было небо. Оно не просто было, оно дышало, пульсировало, мерцало и переливалось сотнями тысяч живых огней. Звёзды на Онеге казались пронзительно яркими, словно кто-то пригоршнями швырнул сверкающую алмазную крошку на иссиня-черную бархатную ткань космоса. Они были повсюду, гроздьями заползали за самый край горизонта, отражались в зеркальной неподвижности древного озера так, что в какой-то момент полностью стиралась грань между верхом и низом. Казалось, будто причала уже совсем не было, и ты сам безвольно плыл посреди этой бескрайней светящейся бездны. Этот звёздный океан манил к себе с непреодолимой, почти гипнотической силой, он беззвучно шептал, обещал ту звенящую свободу, которой никогда не существовало тут, на земле. Серёжа смотрел в космическую бездну и задыхался, физически чувствуя себя крошечной песчинкой, которую вот-вот сорвёт легким выдохом ветра и утянет вверх, туда, в эту ослепительно-прекрасную вечность. Именно тогда, лёжа на досках старенького причала Онежского озера, он раз и навсегда понял, что его истинный дом там, и что теперь вся его жизнь станет поиском пути к звёздам. Ему виделся его «Резонанс». Разумовский видел траекторию полета своего детища так отчетливо, с такой детализацией, словно сам парил рядом с ним, оберегая. Зонд бесшумно скользил сквозь чёрную пустоту, и вдруг… какая-то неведомая разумная сила, нечто одушевленное, соткавшееся из этого плотного звёздного света, бережно поймала его. Серёжа отчетливо видел, как невидимые пальцы аккуратно распаковывают титановый корпус, как они находят золотую пластинку, разбираются, как извлечь из неё информацию. В его собственной голове, прямо между висками, вдруг зазвенела музыка: чужой, великий разум заворожённо слушал Баха и хриплый голос Пиаф. И этот разум, пропитавшись внезапно острым, почти детским интересом к маленькой, затерянной на окраине галактики планете, нарушал суровые законы собственного мира, разворачивал свои исследовательские корабли и упрямо, сквозь световые года и скопления космической пыли, пробивался к Земле только ради того, чтобы встретиться с ним. С создателем пластинки и «Резонанса». С самим Сергеем. Внезапный лязг дверного засова жестко вспорол тишину его камеры. Космическая бездна со свистом схлопнулась, оставив после себя лишь спёртый, пахнущий сыростью и хлоркой воздух изолятора. Тяжелая бронированная дверь медленно отворилась, и на пороге возник силуэт в длинном тёмном плаще. Светлые волосы силуэта растрепались от ветра, а лицо в полумраке казалось зловеще бледным. — Мама?.. — Серёжа судорожно подался вперед, ловя потрескавшимися губами холодный воздух, но когда фигура сделала стремительный шаг под свет диода, его зрачки лихорадочно расширились, а фокус зрения с трудом, но восстановился. — Марго?.. Откуда… почему ты вдруг стала такой большой? Мы же только что… буквально пару минут назад… под крышей приюта сидели и прятались от воспитателей… Что случилось, Марго? Марго почувствовала, как сердце в её груди болезненно сжалось, а к самому горлу подступил горький ком, сглотнуть который удалось с трудом. Перед ней на этом заплёванном полу в грязном изоляторе сидел не руководитель амбициозного космического проекта, не блестящий ученый будущего и не создатель «Резонанса». Это был сломанный, загнанный в угол и абсолютно потерянный ребёнок, чей хрупкий разум дал глубокую трещину под страшным давлением тотального одиночества, холода и могильной тишины. — Серёженька… — шёпотом едва слышно выдохнула она, и плевать ей теперь стало и на строгие инструкции Грома, и на подозрительного Стрелкова и на вполне возможно скрытые где-то под потолком объективы камер. Марго рванулась вперед, не жалея и так промокшего плаща, опустилась на колени прямо на грязный пол и изо всех сил, до хруста в костях, прижала друга к своему телу. Разумовский был ледяным, непрерывно сотрясающимся от крупной, нездоровой дрожи. Он уткнулся носом в её плечо, намертво цепляясь трясущимися пальцами за плотную ткань плаща, и судорожно выдохнул, позволяя себе зажмуриться и почувствовать, как под веками печёт от невыплаканных слёз. Марго бережно, с бесконечной нежностью, гладила его по плечам. — Всё хорошо, птаха, всё хорошо. Я здесь, слышишь меня? Я пришла. Я с тобой, — она осторожно, но уверенно отстранила его от себя, взяв ладонями за бледные, осунувшиеся щеки, и заставила посмотреть прямо себе в глаза. В её взгляде сейчас горело столько непреклонной решимости, что Серёжа словно очнулся от тяжелого сна. Лихорадочный морок окончательно рассеялся, видения из детства растаяли без следа — перед ним была его настоящая, осязаемая, любимая Марго. Она приблизила губы к самому его уху, чувствуя кожей его рваное дыхание, и заговорила быстро, торопясь вывалить всю известную ей информацию: — Слушай меня очень внимательно. Стрелков свято уверен, что я пришла сюда умолять тебя сдаться и подписать признание. Но ты не подпишешь этим тварям ни одной бумажки, слышишь меня, Серёж? Вообще ничего. Нам жизненно необходимо выиграть время. Мы с Игорем, это мент, который вёл твоё дело и с Юлей, она журналистка, уже готовим детальный план, как нам обелить твоё имя и снять с тебя все эти дебильные обвинения. Твоя единственная, главная задача — тянуть резину всеми возможными способами. Требуй официальной перепроверки документов, настаивай на независимой экспертизе подписей, коси под психбольного, падай в обморок, заговаривай им зубы, делай, что хочешь, но дай нам всего несколько дней, Серёж, и мы вытащим тебя отсюда. Чего бы нам это ни стоило. Серёжа неотрывно смотрел на неё, и лихорадочный блеск в его расширенных зрачках мгновенно сменился страхом. Он резко перехватил её тонкие запястья. — Нет… Марго, стой, заклинаю тебя. Не смейте, даже не думайте влезать в это всё. У меня столько времени здесь было, я перебрал в уме всё, что могло привести к моей сейчашней ситуации, и наконец-то я понял. — Серёж, да о чем ты говоришь? — подруга нахмурилась, чувствуя, как его пальцы всё сильнее сжимают её руки. Разумовский тяжело сглотнул, испуганно оглянувшись на входную дверь в камеру, словно сами стены СИЗО обладали ушами и могли передать его слова конвою наружу. Голос его опустился до едва различимого шёпота, и Марго пришлось наклониться к нему ещё ближе, чтобы расслышать. — Продажа наработок «Резонанса» Штатам — это просто ширма, Марго. Неужели ты думаешь, что там не создадут зонд вроде моего? Они ещё в шестидесятых подобное проворачивали. Не-е-ет, настоящая причина того, почему меня заперли в эту клетку и шьют дело о якобы госизмене, скрыта в моем лабораторном сейфе. Они не могут его вскрыть без повреждения содержимого, а код знаю только я. Там лежит вся проектная документация по разработкам низкоорбитального оружия, закрытый оборонный госзаказ, который мне передавал лично министр обороны, а ему президент. И если эта технология попадёт не в те руки, кому-то, кто заинтересован в дестабилизации России и всего мира, кому-то, кто настолько влиятелен, что может без проблем запереть одного из видных деятелей Роскосмоса в СИЗО… Элитам не нужен мирный космос, элитам нужна прибыль, а её можно получить только путём развязывания новых войн и революций. Марго почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, от которого перехватило дыхание. Банальный корпоративный заговор и подстава конкурентов в одно мгновение разрослись до размеров масштабной геополитической катастрофы, грозившей уничтожить всякую стабильность в одно мгновение. Из коридора донесся предупреждающий стук костяшками по металлу двери: Гром давал понять, что их лимит времени полностью исчерпан. В тяжёлом замке заворочались ключи надзирателя, и Марго медленно поднялась с колен, со стоном расправляя затёкшие ноги. Она в последний раз взглянула сверху вниз на Серёжу, а затем потрепала его по грязным рыжим прядям. — Держись, птаха, — твёрдо отрезала она, шагая к выходу. — Мы тебя вытащим. Дверь захлопнулась, опять заскрежетал замок, и Разумовский в очередной раз остался один.