Sic itur ad astra

Олег не двигался. Запись в его проигрывателе пошла на седьмой или восьмой круг — он давно сбился со счёта, потеряв ощущение реальности в этом глухом, вычеркнутом из всех навигационных карт секторе, время здесь словно утратило свою линейную, упорядоченную лиантарскую сущность, к которой Волков так привык за века службы. Голос в динамиках сделал короткую паузу, мимолётно и как-то совсем по-живому вздохнув в конце, а затем, повинуясь бездушным алгоритмам зацикленной программы, зазвучал снова. (Не)знакомец говорил спокойно, чуть хрипло, с так полюбившейся Олегу мягкой, обволакивающей интонацией. Именно этот далёкий, трудноразличимый в шумах помех звук, заставил Волкова сорваться с места, нарушить все мыслимые и немыслимые Лиантарские законы и пролететь в одиночку через половину известной Вселенной. Теперь же этот голос казался изощрённой, тщательно продуманной пыткой. Каждое непонятное, но живое и тёплое слово, доносившееся из динамиков, с размаху падало на оголённые, готовые воспламениться за секунду нервы военачальника, словно капля кипящего железа. Волков медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела, отлепил лоб от поверхности штурвала. Мышцы шеи и плеч тут же отозвались тупой, тянущей болью, тело Олега, за сотни лет привыкшее к безупречным, принимающим любую форму эргономичным креслам высшего командного состава Лиантара, сейчас яростно протестовало против этой застывшей, изломанной позы, в которой он провёл последние несколько десятков стандартных минут. Но эта физическая, вполне осязаемая боль была ничем по сравнению с той глухой, чёрной воронкой, которая медленно разверзалась у него в груди с каждой секундой пребывания здесь. Олег поднял глаза и посмотрел на центральный обзорный экран. Оптические фильтры космолёта продолжали на автомате выполнять свою стандартную работу: они послушно убирали резкие, слепящие блики клонящегося к своему закату Солнца, подсвечивали контуры дрейфующего космического мусора и выводили на периферию дисплея сухие телеметрические данные. В правом углу экрана ровным, ядовито-зелёным светом горел системный маркер: «Объект: Терра. Статус: Стабилен. Атмосфера: Непригодна для белковых форм жизни». Стабилен! Какое точное, безжалостное слово для описания этого гигантского планетарного кладбища. Олег смотрел на этот грязно-серый, покрытый глубокими шрамами тектонических разломов сфероид, который медленно подставлял блёклым солнечным лучам свои изуродованные бока, и чувствовал, как внутри него образуется холодная, ослепляющая ярость. Это была ярость на самого себя, на то, что он, опытный военачальник, прошедший через десятки жестоких кампаний, позволил своей железной броне дать слабину. Он ковал этот внутренний стержень шесть сотен лет, выжигал в себе любые проявления слабости, но поддался на глупую, сентиментальную уловку. Позволил какому-то случайному радиоэху обмануть себя, превратить грозного тактика и прагматика в жалкого дурака, который бросил всё и прилетел на край Вселенной искать призраков прошлого. Он резко, сжав зубы до хруста в челюсти, протянул руку к панели проигрывателя, пальцы зависли над сенсором отключения. Одно движение — и этот проклятый голос смолкнет навсегда, а космос снова станет понятным, беспристрастным и безопасным. Олег просто развернёт корабль и вернётся обратно. Он придумает правдоподобную легенду о том, что ничего не нашёл, для Вадима, отчитается перед Верховным Советом, примет абсолютно любое, даже самое суровое наказание за дезертирство и снова станет тем, кем был всегда — идеальным исполнителем чужой воли. Без глупых надежд, без детских иллюзий. Без права на чувства. Но палец так и не опустился на мерцающее стёклышко. Вместо этого Волков с внезапной, яростной судорогой в руках ударил по клавишам бортового сканера, заставляя сенсоры корабля выкрутить мощность излучения на критический максимум. Он заставил систему буквально пробивать тяжёлый, ядовитый саван газов и вековой пыли до самого твёрдого скального основания планеты. Мониторы тут же покрылись ломаными графиками. Приборы Лиантара, способные уловить колебания биополя одиночного организма на расстоянии нескольких световых лет, выдавали леденящую душу пустоту. Вердикт был однозначным и окончательным: мертва. Планета была абсолютно мертва. Никаких скрытых подповерхностных сигналов, никаких затухающих электромагнитных полей древних городов, никаких признаков работы ковчегов, ни-че-го, лишь спёкшийся базальт, тонны радиоактивного шлака и застывшая вечность. Терра не была пригодна для их форм жизни даже теоретически, ни на единый процент, и древний спутник, который нашли лиантарские кадеты в груде мусора, просто продолжал транслировать в пустоту предсмертный хрип цивилизации, которой не стало тысячи лет назад. И в этот самый момент отчаяния по всей обшивке кабины прокатился низкий, вибрирующий гул. Системы жизнеобеспечения космолёта требовательно замигали раздражающим жёлтым светом, дублируя предупреждение на лобовые экраны. Корабль, выжатый до капли серией широких подпространственных прыжков и жёстким маневрированием сквозь хаотичный ад Облака Оорта, требовал немедленной остановки. Манёвровым двигателям нужна была полная разрядка, а основным накопителям длительная стационарная подзарядка от внешнего источника, иначе энергосистема просто схлопнулась бы, превратив космолёт в дрейфующий гроб. Глупо? Да, Волков тоже так думал, но эту серию кораблей списали уже давненько, и новая лиантарская флотилия была куда круче. Олег бросил короткий взгляд на навигационную схему сектора и перехватил штурвал, переводя управление в ручной режим. В паре сотен тысяч стандартных километров от него, на самой границе орбиты Терры, дрейфовала одна из тех самых примитивных, полуразрушенных орбитальных станций, и где, по его предположениям, всё ещё должна была сохраниться посадочная площадка. Космолёт мягко, повинуясь точным и скупым движениям пилота, скользнул в полуприоткрытый, ржавый зёв стыковочного дока конструкции. Раздался металлический скрежет соприкосновения переходных шлюзов, и станция с кораблём зафиксировались. Оставаться внутри кабины, напичканной аппаратами и экранами, которые то и дело напоминали об оглушительном, позорном провале его безумной миссии, было физически невыносимо, Олегу казалось, что стены корабля медленно сжимаются, пытаясь раздавить его. Он резко поднялся из кресла, закрепил на бедре тяжёлый плазменный резак, проверил заряд наручного импульсника, активировал автономный энергощит шлема и решительно шагнул наружу, в открывшийся шлюз древней конструкции. Ему нужно было движение, нужно было занять руки и голову чем-то конкретным, чтобы не сойти с ума от тишины и осознания собственного одиночества. Вокруг пристыкованного космолёта валялись сотни кабелей различного диаметра, и Олег на секунду замер, раздумывая, подойдёт ли, по какой-нибудь счастливой случайности, один из них и для лиантарского летающего барахла. Перебрал один за другим, на глаз сравнивая стыковочные порты, и впихнул в разъём один, показавшийся наиболее подходящим. Кабель вошёл идеально, а космолёт мгновенно заурчал, начиная подпитываться. Невероятная удача была в том, что на станции до сих пор была энергия, и Волков в удачу не верил. Нужно было разведать обстановку. Станция встретила его почти осязаемой даже сквозь защитный энергодоспех прохладой и кромешной темнотой, которую тут же безжалостно прошил яркий, сфокусированный луч его наплечного фонаря. На лиантарский взгляд Волкова, избалованного биоморфной, плавной архитектурой, самовосстанавливающимися материалами и мягкими, тёплыми композитами живых кораблей, здесь абсолютно всё казалось нелепым, невероятно грубым и одновременно с этим — пронзительно, до боли трогательным в своей наивной простоте. Эта станция была построена существами, которые ещё не умели гнуть пространство и подчинять себе гравитацию, они сражались за каждый крон жилого модуля с помощью грубой силы и железа. Олег шёл вперед, и тяжёлый шаг его спецсапог гулко разносился по пустым переходам и заброшенным отсекам, порождая жутковатое эхо, и заставляя удивляться тому, что внутри этой станции всё ещё сохранилась кислородная среда, позволяющая распространяться звуку. С другой стороны, кислородный купол вокруг не выглядел изношенным... Повсюду из стен, из-под сорванных защитных панелей, торчали толстые пучки разноцветных проводов в резиновой изоляции, и если современные лиантарские корабли использовали световоды и энергоблоки, то здесь ток шел по жилам из чистой меди. Массивные гермодвери между отсеками не имели сенсоров; они удерживались огромными, покрытыми слоем окисшего налета чугунными ручными вентилями, которые существу послабее Олега пришлось бы крутить обеими руками, упираясь ногами в стену. На панелях управления внутри комнат красовались длинные ряды выпуклых кнопок, тумблеров, которые нужно было щёлкать с усилием, и круглых стрелочных индикаторов давления с мелкими делениями. Все эти штуковины на Лиантаре можно было увидеть разве что на голографических проекциях для лекций по истории развития младших рас или в специализированных музеях первого уровня… Хотя, наверное, даже там такого уже и нашлось бы. Луч фонаря Олега медленно скользил по стенам, выхватывая из темноты куски чужого прошлого. Вот у стены стояли грубые железные кресла, намертво прикрученные к полу массивными болтами, наверное, чтобы не скользили по поверхности, когда станция ускоряла свой ход. Вот на переборке зацепилась треснувшая пластиковая табличка с мутными, едва понятными символами, который Олег не мог прочесть, отличными от тех, что были на его спутнике. Внутри Волкова росло странное, ему незнакомое, давящее чувство благоговения пополам с тоской: он топтал сапогами следы мира, который породили такие же, как и тот, кто говорил с ним через пластинку. Волков продвигался всё глубже и глубже в недра этого примитивного лабиринта, ориентируясь по силовым кабелям, пока не уперся в массивную бронированную дверь, за которой, судя по всему, располагался центральный операционный узел — святая святых станции, рубка главного управления. Олег упёрся ладонью в холодный металл двери, с силой, помноженной на энергию импульсника, надавил, заставляя петли заскрежетать на весь коридор, но всё-таки открыться, и решительно шагнул внутрь. Он сделал ровно два шага и замер на месте, схватившись за висевший на бедре резак. Весь его колоссальный боевой опыт, все рефлексы, которые он приобрёл после сотен штурмовых операций, заставили мышцы подобраться мгновенно. Глаза под щитком шлема сузились, сканируя пространство, потому что центр управления станцией совсем не выглядел заброшенным. На пультах и инструментных стойках не было того ровного, многовекового слоя космической пыли и грязи, который Олег видел на протяжении всего своего пути. Всё было чисто, словно здесь регулярно проводилась уборка, и более того, на одном из центральных навигационных терминалов в дежурном режиме мерцал одиночный зеленый светодиод. Но окончательно Олега заставил похолодеть другой факт: на металлическом покрытии пола, прямо в проходе, отчетливо темнели свежие, чёткие следы от тяжелой обуви. Здесь кто-то был. Причём этот «кто-то» находился в рубке совсем недавно, возможно, буквально за несколько стандартных суток до прилета Волкова. Дыхание Олега стало тяжелым, в ушах застучал пульс. Он медленно перевёл яркий луч наплечного фонаря с пола на центральный рабочий стол рубки, представлявший собой массивную матовую плиту. То, что он там увидел, заставило его на секунду забыть, как дышать: прямо на металлической поверхности стола лежала небольшая плоская капсула. Это была совершенно новенькая, отливающая характерным перламутровым блеском таблетка нейролинка. Олег слишком хорошо знал этот дизайн и геометрию интерфейса, потому что именно такими модулями прямой ментальной связи пользовались на самом Лиантаре еще каких-то шесть-семь тысяч стандартных лет назад, до того, как цивилизация перешла на глобальные интегрированные биосети. У Волкова даже немного голова закружилась от дикого, абсурдного контраста. Высокотехнологичная таблетка связи на насквозь проржавевшей, примитивной станции, принадлежащей мертвой Терре. Быть не могло! Вся логика здесь рушилась. Кто-то из развитых секторов Вселенной прилетал сюда, в эту самими звёздами забытую систему. Но зачем? Ради чего проделывать этот опасный путь к радиоактивному, выжженному трупу планеты? Что этот неизвестный искал здесь и, главное, куда он делся? Пытаясь найти хоть какой-то ответ, хоть какую-то зацепку, или хотя бы бортовой журнал, Олег рванулся вперёд, к навигационному пульту, стоявшему вплотную к стене. Он протянул руку и с силой дернул на себя одну из тугих стальных секций выдвижных ящиков, который поддался с визгливым скрежетом. В спешке, подгоняемый внезапной вспышкой адреналина и непонимания, Волков совершил ошибку: он не рассчитал свои габариты, помноженные на многочисленное оружие и прочие приспособления. Отворачиваясь, он неловко задел выступающим плечевым щитком оголённый жгут силовых кабелей высокого напряжения, который уходил куда-то в стену за пультом, и в ту же секунду вспыхнула ослепительная фиолетовая дуга короткого замыкания. Мощный электрический разряд с треском рванул по металлу пульта, на долю секунды полностью ослепив Олега даже через оптические фильтры шлема. И в это же мгновение станция словно сошла с ума, активируя консервационные протоколы защиты. В уши ударил рёв аналоговой механической сирены, от которого завизжала уже и умная система энергодоспехов, оповещая о критическом уровне шума. Под потолком закрутились красные лампы аварийных маяков, заливая всё пространство тревожным багровым светом, и Олег, мгновенно оценив потенциальную угрозу, бросился назад, к выходу из рубки, но было уже поздно, потому что прямо перед его лицом, чуть не раскрошив его выставленную вперёд ногу, рухнула плита аварийного гермозатвора. Затвор встал на место, подняв в воздух каменную крошку и наглухо отрезая Волкова от коридора, ведущего к стыковочной площадке, запирая его в центре управления. — Чтоб вас к’морхи сожрали! — сквозь зубы выругался Олег, подскакивая к рухнувшей плите. Он не стал тратить время на поиск скрытых кнопок разблокировки, даже если они и работали, то на это ушло бы слишком много времени, потому что он совершенно не понимал логики местных населенцев. Он схватил с бедра плазменный резак и выставил мощность излучения на абсолютный, критический максимум. Из сопла инструмента с шипением вырвался тонкий луч направленной плазмы, Олег упёр его прямо в стык между плитой и стеной, ожидая, что высокотехнологичный инструмент Лиантара в считанные секунды проплавит древнюю переборку, но сплав, из которого была отлита эта дверь, внезапно оказался странным. Примитивное на вид сочетание камня и металла, под воздействием колоссальной температуры плазмы не текло, не превращалось в жидкий шлак, а лишь немного багровело, резка продвигалась невыносимо медленно, стандартный крон за кроном, требуя от Олега колоссального физического напряжения и времени, которого у него не было. Но всё же Волков упрямо вёл луч вниз, пока пот крупными каплями заливал глаза под шлемом, а комбинезон под броней начинал подмокать от жара тела. И именно в этот момент, когда переборка всё же поддалась, Олег краем глаза уловил отчётливое движение на огромном панорамном экране, который занимал всю противоположную стену рубки и выходил прямиком в открытый космос. Олег замер, не гася резака, и медленно повернул голову в его сторону. Там, прямо за пределами кислородного купола станции, в паре сотен стандартных километров висел крохотный космический аппарат, его тёмно-серый корпус был густо покрыт сложной сетью мелких манёвровых дюз, а на выступающем заднем жальце горел сканирующий фоторецептор, похожий на огромный глаз. Олег без труда узнал этот характерный силуэт — это была разведывательная капсула ближнего радиуса действия класса «Апис». Такие устаревшие, но невероятно быстрые, манёвренные корабли до сих пор активно использовались каперами, наёмниками и контрабандистами в самых диких и опасных окраинах известных галактик, типа Живописца. В голове Волкова мозаика фактов, наконец, начала складываться в общую картину. Кто-то всё еще жил в Солнечной Системе, прятался на её глухих задворках среди астероидов или же, что, по мнению Олега, было ещё хуже для него, этот неизвестный обладал технологией сверхстабильных пространственных червоточин. Ведь этот «Апис» сумел за какие-то несчастные несколько стандартных минут материализоваться именно здесь, прямо у этой конкретной орбитальной станции. Кораблю не потребовалось много времени, чтобы появиться сразу после того, как Олег случайно закоротил проводку и поднял тревогу. Вполне возможно, что за ним следили с самого момента его входа в систему. Челнок за стеклом развернулся на месте, нацелив фоторецептор прямо внутрь, ядовито-синий луч сканера скользнул по стенам рубки, прокатился по полу и замер ровно на фигуре Волкова. Олег понял, что его одинокое путешествие на край Старой Вселенной только что окончательно перестало быть одиноким. Неизвестный в «Аписе» ждал его, и, судя по всему, эта встреча не обещала ничего хорошего.