Blood on Their Tongues
12 декабря 2025 г., 18:00
«Ничто никогда не заканчивается поэтически. Всё заканчивается, и мы превращаем это в поэзию. Вся эта кровь никогда не была красивой. Она всегда была просто красной»
Чимин мазнул глазами по следам крови на снегу, нахмурил брови в попытке угадать сколько времени прошло с её пролития: по словам обеспокоенной матери, её дочь ушла в лес на поиски пса ещё два дня назад. Да только ни вчера, ни позавчера ничего найти не удалось, и теперь Чимина терзало чувство, что он тратил время в пустую — девушка, скорее всего, была мертва. Но убитая горем мать требовала дочь живой или, хотя бы, нуждалась в доказательстве, что та больше не вернётся. И потому приходилось искать дальше. Вблизи не было ни единого следа ног или животных лап, а гончая не обнаружила сильных посторонних запахов, тщетно обнюхивая окрестности. Кровь могла оказаться как человеческая, так и животная — котам, собакам и прочей живности был чужд мнимый запрет церкви на приближение к лесу ввиду полнейшего отсутствия у них понимания простой человеческой речи. Названия у леса не водилось, но благодаря плотному серому туману, который, казалось, не рассеивался, а только уплотнялся, и налёту мрачности на кронах деревьев прославился у местных, как Лес Смерти. Прозвище, которое он оправдывал с поразительной жадностью. Священникам то и дело приходилось заниматься поисками селян, набравшихся смелости пополам с глупостью, чтобы проигнорировать ветхий деревянный знак у входа в лес, предупреждающий об опасности. А если учитывать, что священников в их захудалой церквушке было до ничтожного мало, а такие, как Чимин и вовсе считались пугающей редкостью, то работать приходилось до тех пор, пока усталость не начинала когтями царапать черепушку и ноющие кости. Гончая завыла, привлекая внимание, и Чимин машинально двинулся в её сторону, зная, что ей удалось что-то найти. Он нахмурился сильнее прежнего, брови почти сошлись в одну угрюмую линию, стоило ему приблизиться. Крови оказалось ещё больше, чем там, где он осматривал секунду назад: та алыми пятнами пачкала снег, полые ветви кустов и стволы деревьев; тянулась рваной линией вглубь леса, словно кто-то отчаянно пытался спастись, скрывшись из виду. Всё вокруг слишком очевидно говорило о том, что хищник играл со своей жертвой, наслаждаясь страданиями и пустыми попытками сбежать. И от этого противно скребла под рёбрами тревога. — Вот чёрт, — тихо ругнулся Чимин, вынимая изо рта гончей клочок тёмной ткани. Он до последнего надеялся, что набрёл на разборки не поделивших добычу волков, которые водились в лесу, но ткань в руке была уж слишком явным опровержением его надежд. Смысла задерживаться здесь и дальше Чимин не видел — вряд ли удастся найти что-нибудь ещё, а клочок ткани то ли юбки, то ли тяжёлого зимнего плаща, пропитанный кровью и мягким, явно омежьим запахом, был достаточным доказательством, чтобы прекратить волнения бедной матери и растоптать надежду в её любящем сердце. Он свистом подозвал к себе гончую, спрятал клочок ткани в карман рясы и зашагал в сторону деревни, по щиколотку утопая в снегу. В деревне было слишком оживлённо для раннего утра вторника; Чимин провёл в лесу целую ночь и лишь недавно на небе стало появляться вялое утреннее солнце. Люди толпились у магазинных лавочек и доски объявлений, сбивались в небольшие кучки посреди дороги. Что вызвало подобное настроение у селян — непонятно, но Чимин и не думал этого выяснять, не желая задерживаться на кусачем морозе дольше положенного. Смазанной тенью он нырнул в заднюю дверь маленькой деревенской церквушки. Стряхнул снег с ботинок и подола рясы у порога, и только затем вошёл внутрь — пахло воском от зажжённых свечей, древесиной и яблоками, щекотливо дразня нюх воспоминаниями. Прошёл мимо ровных рядов тёмных древесных скамей и расписанных окон, подёрнутых лёгкой корочкой льда. В первом ряду нашёлся Чонгук, с ленивым интересом слушающий стоящего за кафедрой Намджуна. Мышцы свело в напряжении, затылок холодило стойкое чувство подвоха: обычно Чонгук воспринимал чужие речи с нездоровым блеском в глазах, словно перед ним по меньшей мере стояло само божество, а не такой же священник, как и он. Хотя, признаться честно, Намджуном было трудно не восхищаться, тем, каким сильным, надёжным и добрым он был, родившись в бедной семье, никак не связанной с церковью, и умудрясь таким оставаться, при этом купаясь в грязи изо дня в день. И раз это восхищение сменилось и без того раздражающим запахом жжёного сахара, ставшим более едким, и явно показательно натянутой скукой — что бы здесь ни происходило, ничем хорошим это не закончится. — Ты как раз вовремя, Чимин-и, — протянул Чонгук с раздражающей приторностью; от его тона, в сочетании с запахом, невольно заскрипело на зубах. — Как тебе нравится идея посетить роскошный бал-маскарад? Чимин на его слова нахмурил брови и недовольно прищурил глаза, давя желание их закатить и ткнуть Чонгука в тот факт, что выражение его лица и намекающий на медленно разгорающуюся злость запах совсем не вяжутся со вдруг проснувшимся весельем в голосе. — Не нравится. Чонгуку, методично очищающему алое яблоко от кожуры небольшим кинжалом, — Чимин отчего-то заметил это только сейчас, — казалось, эта идея не нравилась тоже. Вот только что-то в красноречивом молчании Намджуна отдавало неминуемым проигрышем. Мириться с которым Чимин не собирался. Правда, Намджун не дал ему и шанса разбить сомнительного удовольствия идею в пух и прах. — Как бы то ни было, — начал тот, и Чимин уловил глупый проблеск надежды, моментально разлетевшейся в щепки, стоило ему продолжить, — но придётся смириться, потому что именно нам выпала честь охранять высшее общество в эту пятницу. — Разве это входит в наши обязанности? — спросил Чимин, задавливая зачатки раздражительности. Не то, чтобы они совсем не занимались лишней работой. Маги, примкнувшие к церкви, были обречены справляться с тем, что обычным священникам не по силам. Со стороны верхушки это преподносилось равноценным обменом: их способности на борьбу с тьмой, что рыскала в ночи, скрывалась в тенях и очернённых сердцах. Не то, чтобы у них был выбор. Чимин мог без зазрения совести признать, что веры в нём, как в пересохшем от затяжной засухи колодце и, будь судьба справедливее, ни за что бы не сунулся в церковь. Но таким, как он, не место в запуганном призрачными угрозами обществе. Ты либо живёшь под маской святого, играя в спасителя человечества от злых сил, которые уже много лет не показывают носу из своих затхлых склепов и плотной тьмы, либо становишься центром всеобщего презрения и страха. — Это ведь не простой бал заносчивых богатеев, а ежегодный праздник в честь омеги, избранной Магохальмони, — тон альфы весь пропитался какой-то отеческой снисходительностью, словно они оба — маленькие дети, которые не в силах запомнить элементарные вещи. Как, например, держать вилку в руках, чтобы ненароком не выколоть себе глаз. И это раздражало тоже. — Я всё равно не понимаю зачем там мы, — продолжал настаивать на своём Чимин. — Неужели верхушка боится, что на бал хлынут полчища нечисти? — Прекрати быть такой занудой, Чимин-и, — попросил Чонгук, и Чимин скосил на него глаза: он пережёвывал яблочную дольку, при этом сам весьма сильно походя на непослушного ученика, мечтающего побыстрее сбежать со скучного урока. И кто из них двоих здесь зануда? — Нам редко выпадает шанс просто отдохнуть, а отдохнуть в шикарном замке на балу с кучей вкусной еды и танцами — никогда. Считай, мы с тобой везунчики. Даже если Чимин сомневался в собственном везении, с Чонгуком спорить не стал, только выдохнул безнадёжно, признавая своё поражение. Тот вёл себя крайне странно, противореча своему обычному желанию не показываться в высшем свете, да ещё и по приказу сидящих вверху священников, доводящих его до сумасшествия, не говоря уже о ставшем ещё насыщеннее запахе, от которого начинала кружиться голова, но разбираться в чужих настроениях совершенно не хотелось. У него вымокли сапоги, а в теле томилась усталость — проще было согласиться на всё, чтобы поскорее разобраться с найденным клочком ткани, а затем вернуться в тёплый, прогретый жаром печи дом. Быть может, Чонгук попросту решил взять за привычку доводить его до потери рассудка. Со звонким хлопком в ладоши, который вопреки намерению Намджуна привлечь их внимание, обернулся попыткой их оглушить, альфа принялся объяснять. О Маго — или Магохальмони, как называли её последователи, проявляя большее уважение, чем она того действительно заслуживала, — Чимин знал и без него: древняя ведьма, само воплощение той немногочисленной магии их мира, удерживающая баланс всего живого в своих руках. В то время как её в своих руках держат не только церковная верхушка, но и три великих клана. Которые раньше не приминали хвастать и сильными магами, и едва владеющими магией выскочками, а теперь отправляют своих отпрысков служить искусственному Богу, чтобы те не позорили свою семью порочным даром. Правда, тех с каждым поколением становилось всё меньше. В сути своей Маго являлась куклой, марионеткой в руках людей, наделённых силой, и не замечали этого лишь слепые в своей непоколебимой вере идиоты. Даже её могущество и бессмертие были не более, чем блёклой сказкой, выцветшей со временем. Потому как каждый служитель церкви знал: избранные Маго омеги ничто иное, как еда для поддерживания потока её магии и жизни. Она ежегодно отбирала омег — молодых и здоровых, девушек и парней, — питалась ими, восстанавливая свои силы, а в их честь устраивали роскошные балы, выставляя отправление на убой за великое достижение, что те когда-либо могли совершить в своей жизни. Откуда Маго взялась не знал никто — летоисчисление велось от начала её правления и насчитывало девятьсот тринадцатый год, — а церковь хранила это под строжайшим секретом. Однако не было никого, кто не слышал об истории трёхсотлетней давности. То, как она бесстрашно сразила абсолютное зло, что отравляло земли: с тех пор ни один вампир, ни один дурной маг или ведьма, ни один оборотень, которых с каждым годом становилось всё меньше, не смели идти против церкви и самой Магохальмони. От этих россказней в горле щекотал невесёлый смешок. Вампиры, может, и затаились, вот только лес, что лежал за их деревней, тянулся к самой столице, рассекал всю страну, словно смертельная зараза, жаждущая поглотить как можно больше жизней, приютил в своих объятьях кровожадных волков, что позабыли путь к человечности, поражённые древним проклятьем. Полнился заблудшими душами погибших в нём людей, так и не отыскавших покоя. — В качестве охраны на эти балы всегда отправляются маги, но полиция на всякий случай сторожит тоже. В прошлом году ходили Хёнщик и Тэмин, — наверное, упоминая старших, Намджун рассчитывал убедить их, что от одного вечера в обществе знати мир не распадётся на кусочки, покрывая трещинами промозглую от затяжной зимы землю. — Сокджин не ходил? — протянул Чонгук. — Может возьмём его с собой? Я бы посмотрел, как на нём смотрится что-то помимо больничного халата. Вот только едва ли Сокджин позволит заковать себя во фрак. Он, пожалуй, даже на бал заявился бы в своём неизменном халате, настолько белоснежном и идеально выглаженном, словно его работа не предполагала в себе возню с трупами, кровью и вываленными в грязи селянами. — Я всё равно не понимаю надобности в нашем присутствии, — Чимин кожей ощущал, как Чонгук закатил глаза. — Если верхушка опасается, что будет совершено нападение, то полиция и государственные стражи вполне справятся без нас. Слетевший с губ Намджуна вздох не отдавал усталостью от нужды повторять одно и то же, как и не отдавал обречённостью от всей ситуации в целом, тот повис неопределённой мешаниной эмоций, и почему-то скрёбся тревожностью на краю сознания. — Лет двадцать назад кучка сектантов наняла убийцу, чтобы избавиться от избранной, — он опёрся о кафедру, сжимая тёмное дерево пальцами, и какое-то время молча смотрел на пустующие ряды скамей, словно сдерживая неминуемо пустившийся по радужке калейдоскоп воспоминаний. — С тех пор не только архиепископы, но и правительственная верхушка стали куда осторожнее, чем были до этого. Не удивительно, что вы ничего не слышали, они хорошо позаботились, чтобы об их… промахе не прознали. Позор подходил в разы лучше, и, пожалуй, именно оно и таилось в той короткой заминке, не позволенное сорваться с языка. Взгляд быстро скользнул по лицу Чонгука, считывая чужую привычную усмешку, в которой угадывалась неприкрытая ненависть и к старейшинам кланов, и к архиепископам, и к самой Маго. Мысль об их промахе явно веселила его достаточно сильно, чтобы сбросить былую скуку и подавить злость. Затем вернулся к Намджуну, к горечи, сидевшей в надломленном уголке рта; в голове нечётким отражением на стекле мелькнул их разговор девятилетней давности, когда Намджун впервые привёл его в церковь, в раз выложил все подводные камни пятнадцатилетнему ребёнку. Когда придёт твоя очередь, смотри не облажайся, как я. Наверное, в душе он до сих корил себя за то, что не смог спасти ту омегу. Даже если спасение означало погибель. Намджун сдавил пальцами переносицу, сбросил с лица отголоски прошлого, отчётливо тревожащие его и по сей день, и вернулся к делу, снова облачаясь в серьёзность: — В этот раз избранницей Магохальмони стала Кан Сунмин. Ты ведь знаком с ней, Чимин? Он кивнул. Это вполне объясняло возбуждённую толпу около доски объявлений. Сунмин была дочерью главы их деревни, и Чимин познакомился с ней совершенно случайно, ещё до того, как в этой деревне оказался сам. Он тогда ускользнул в лес, чтобы навестить найденного им волчонка, больше похожего на маленького беззащитного щенка; стащил из кухни еду (он не был уверен в его способности с лёгкостью жевать сырое мясо, поэтому отварил как умел, порезался, измельчая его на маленькие кусочки), за что потом получил выговор, из аптечки — исцеляющую мазь и бинты. Стянул со своей кровати одеяло — совсем новое, тайком принесённое господином О, — взамен старому и потрёпанному, измазанному в грязи. А в наскоро сооружённом укрытии из древесных балок и камней, Чимин обнаружил светловолосую девочку, с виду свою ровесницу. Которая помогала ухаживать за тогда ещё безымянным волчонком и еду приносила куда вкуснее того, что на скорую руку мог приготовить Чимин, да ещё и в тайне от священников, сестёр и других ребятишек приюта при церкви. А затем, у кромки леса, где он дожидался Сунмин, его поймал Намджун, в те дни лишь пугающий незнакомец. Не стал отчитывать или угрожать, что выдаст его секрет, только предложил забрать волка домой, чтобы дети прекратили подвергать свои жизни опасности, суясь в опасный лес. Им больше не приходилось прятаться и сбегать из дома, объединяющий их секрет ночевал в тёплом, наполненном семейным уютом доме Намджуна, и знакомство, так и не переросшее в дружбу, угасло, как сбитая дуновением ветра свеча. Осознание того, что после бала её ждёт лишь плотная тьма забытия, блеснуло в голове яркой вспышкой гнева, и затухло так же быстро, как и появилось — всё же ему не под силу повлиять на давно предначертанный сценарий. Не под силу отменить жестокость по отношению к омегам, ровно так же, как и не под силу от этой сущности избавиться. — Придётся переодеться, чтобы не вызывать волнение среди гостей, — недовольно пробормотал Чонгук. — Не то подумают ещё, что им грозит опасность, а паника из ничего — последнее с чем хотелось бы иметь дело. Пусть считают, что мы пришли на бал веселиться. В этом Чимин был с ним согласен: мириться со взглядами из-под вороха роскошных масок и вееров пополам с унизительными перешёптываниями не было никакого желания. Вечер и без этого мелькал перед глазами испытанием для его терпения. Намджун прошёлся по мелким деталям, выдал Чимину увесистый мешочек, звенящий монетами, и наказал выбрать самый красивый наряд, какой только можно отыскать в деревне и не стесняться потратить хоть все деньги, при этом прекрасно зная, как сильно Чимин терпеть не мог выделяться в толпе. На долю секунды он даже позавидовал чужому задору, жаль, что тот не был заразным — ему не помешала хотя бы частичка такого же воодушевления, способная рассосать тот грузный комок раздражения и дискомфорта от нужды находиться в окружении сотни людей. И скрылся за дверьми церкви, на короткое мгновение впуская в тишину гул просыпающейся на улочках жизни, наверняка избегая слушать дальнейшие возмущения. Чимин задержался, чтобы поделиться своей находкой, нехотя вытаскивая ту из кармана рясы. Чонгук повертел клочок ткани в руках, разглядывая его до того пристально, что казалось он вот-вот займётся пламенем. Тревога лёгкой щекоткой огладила позвонки: глаза у альфы, как и он сам, были пропитаны магией, видели то, чего не могли даже маги, и эта медлительность означала, что с кровью что-то не так. Помимо того, что та явно была на одежде, сорванной с трупа мёртвой омеги. Он протянул ткань и, тяжело вздохнув, заключил: — Похоже, бедняжку загрызли дьявольские волки, — Чимин не умел заглядывать в чужую душу, а зрение у него было обычное, человеческое, но и без этого уловить недосказанность не составило труда. Чонгук определённо что-то скрывал. — Хочешь, я сам схожу к матери? — спросил альфа, кивая в сторону зажатого в кулаке Чимина клочка девичьей юбки. — Нет, я справлюсь. Чимин не любил быть вестником дурных новостей, чьей-то гибели, будь то ребёнок, по детской глупости ослушавшийся родителей и сбежавший в лес навстречу смерти, или любимый питомец, которому не посчастливилось наткнуться на кровожадного лесного хищника. Его не снедала скорбь по ушедшей душе при виде захлёбывающейся в слезах матери и сдерживающего в сжатых кулаках свои чувства отца. Лишь стягивалась в узел в желудке вязкая вина от того, что смерть животных вызывала раздирающую рёбра грусть, в то время как человеческая — гулкое ничего. Всё же в обоих случаях в смерти были повинны люди. Чимин постучал в обветшавшую от времени дверь и осмотрелся, ожидая ответа. Дом пропавшей — погибшей — девушки стоял на самом краю деревни, слева от навесного моста, что вёл в затянутый туманом лес, словно само приглашение в объятья смерти. Тут и там из стен топорщились камни, подёрнутые трещинами от старости. Маленькое окно у двери затянуло льдом, а собачья будка, засыпанная снегом, пустовала. Этот дом ничем не отличался от десятка таких же, тянувшихся вдоль замёрзшей реки: старые каменные строения, крыши которых протекали во время осенних дождей, а потрескавшиеся оконные рамы и щели в стенах не спасали от промозглого зимнего ветра. Терпеливо ожидая, пока ему откроют дверь, Чимин успел замёрзнуть, а полы рясы налились тяжестью от растаявшего на ней снега. Возможно, хозяева отправились на рыночную площадь за покупками и свежими новостями, и сейчас толпились около доски объявлений вместе с остальными зеваками. Он ещё раз постучал, постоял с минуту, а затем развернулся, чтобы уйти, но за спиной в дверном проёме выросла фигура женщины. Чимин старался не смотреть на опухшее от слёз и осунувшееся от горя лицо, когда словами, подобно раскалённым кинжалам, добивал скорбящую мать. Она прижала клочок одежды дочери к груди и рыдала, пока не скрылась в доме, бросив вымученную благодарность, которая ощущалась ледяной пощёчиной. В груди плескалась мешанина из раздражения, уныния и дробящей кости усталости. Хотелось поскорее всё это с себя смыть и забыться сном до самого вечера, пока домой не заглянет Намджун, а Чимин не сдержится и спросит о том самом бале прямо посреди ужина, не только взбредая старые раны своим любопытством, но и вполне возможно пугая Сухён. Чимин потянул на себя дверную ручку — в лицо тут же пахнуло теплом от пышущего жаром камина, в котором мерно потрескивали дрова. Рядом на коврике посапывала гончая, сбежавшая домой, стоило им закончить с поисками в лесу. Из кухни показалась Сухён в измазанном мукой фартуке и мягкой улыбкой на губах. — Я приготовила сахарное печенье, можешь мокнуть его в остатки клубничного джема, — сказала она, когда Чимин стащил с себя грузные ботинки и прошёл на кухню. — Вода ещё не нагрелась, перекуси пока. Он устало кивнул, растеряв в жаре кухни и доброте женщины последние силы. — Ты снова сама таскала воду? — впрочем, всколыхнувшееся волнение этих сил добавляло. — Конечно же нет, я попросила сына госпожи Ан. Он всегда не против заработать лишнюю копейку. Насупленная, с упёртыми в бока руками и огромным животом, Сухён смотрелась до покалывания в щеках комично, и почему-то не спешила в который раз указать на тот факт, что это «снова» было всего один раз, к тому же за пару лет до беременности. Что, впрочем, не мешало ни ему, ни Намджуну вспоминать о том случае до сих пор. К сожалению, из-за работы, чьё количество могло смело посоревноваться с высотой заснеженных сугробов в тех местах, до которых никому не было дела и те возвышались полноценной горой, они порой не успевали сами принести домой воду из ближайшей реки для ванны или стоящего посреди улицы колодца для питья, поэтому приходилось просить мальчишку семьи Ан. Тот был сильным, высоким и совсем не выглядящим, как пятнадцатилетний подросток, а ещё добрым и заботливым, и влюблённым в готовку Сухён не меньше, чем в саму Сухён. Над чем она любила смеяться, вводя Намджуна в замешательство. Сухён подала имбирный чай, продолжая возиться у кухонного стола, и только сейчас Чимин заметил, что она готовит что-то ещё. В её движениях угадывалось напряжение, а закушенная губа подсказывала, что ей не терпится спросить о том, как прошли поиски. Но она молчала, не отрываясь от нарезки овощей, — судя по всему, для какого-то супа, — а у Чимина желания об этом говорить не нашлось. — Это правда, что Маго собирается забрать себе Сунмин-и? — об этом говорить не хотелось тоже. Но Сухён знала Сунмин куда лучше его, будучи её учительницей до беременности, и Чимин посчитал, что избегать о ней разговора было бы неправильно. — Мне дядюшка Ким сказал. Дядюшка Ким — их сосед — был из тех мужчин, которые любили почесать языком не меньше, чем их жёны. По молодости он обменял способность ходить у одного из заблудших в лесу духов на потерявшегося среди деревьев и тумана собственного ребёнка, и с тех пор не вставал с коляски. Чимин не знал зачем духу понадобились его ноги, но поступок достойный и в деревне его считали кем-то вроде героя. В те дни, когда Чимин уставший возвращался из церкви или обхода леса в поисках очередного потерянного глупца, а дядюшка Ким задерживал его с бессмысленными разговорами, он мечтал, чтобы вместо ног дух отобрал у него язык. — Правда, — подтвердил Чимин, отпивая первый глоток и чувствуя, как вместе с согревающимися внутренностями по телу растекалось расслабление. Поскорее бы забраться в горячую ванну, чтобы расслабились ещё и ноющие мышцы. — Намджун-хён сказал, что на пятничном балу мы будем её охранять. — Неужели Сунмин-и грозит опасность? — Сухён обернулась к нему в испуге; надрезанная луковица запахом разъедала глаза. — Нет, это всего лишь формальность. По крайней мере, в это хотелось верить. Всё то время, что Сухён сокрушалась о жестокой судьбе не только Сунмин, но и каждой омеги, которой не посчастливилось стать избранной Маго, Чимин согревал горло чаем и не мог отвести взгляд от её живота, в котором росла новая жизнь. Две жизни. Принадлежавшие, судя по изменившемуся запаху Сухён, словам врача и напряжённому лицу Сокджина, осмотревшего её после, двум крошечным омегам. На языке вертелся разговор, покалывал дискомфортом, но Чимин трусил его начинать хотя бы от того, что ему не хотелось тревожить её ещё и собственными страхами и опасениями. К тому же, нет никакой гарантии, что в их венах наравне с кровью потечёт магия. И они уж точно не возненавидят свою омежью сущность с такой же силой, как сам Чимин. Потому что у них уже есть то, чего никогда не было у него — любящие родители, готовые ради своих детей на всё. Слуха коснулся ласковый голос Сухён, сбрасывая пелену с мыслей и глаз. Чимин запил начатое печенье чаем и отправился вымывать усталость из костей.***
Намджун опаздывал. Они с Чонгуком встретились у дверей церкви в положенное время — с наступившими сумерками. Начало бала припадало на девять вечера, дорога к замку, что возвышался над столицей, занимала три часа в трясущейся на каждой неровности повозке. В итоге у них оставалось ещё около часа на приготовления, но Намджун упорно отказывался появляться. Находиться наедине с отчего-то воодушевлённым Чонгуком, то и дело упрямо пытающимся вытащить из него хоть слово, было сродни пытки. Чимин терпеть не мог, когда он надевал эту вымученную маску жизнерадостности, смысла в которой не было вовсе, учитывая как отвратительно от него разило множеством смешавшихся в одну мрачную кляксу негативных эмоций. Ещё год назад та была его настоящим лицом, а не попыткой доказать окружающим и самому себе, что с ним всё в порядке, а жизнь не раздробилась на «до» и «после» всего за один вечер. Хуже было и то, что к бесконечной болтовне добавлялся раздирающий кости холод. Чимин переступал с ноги на ногу, кутался в зимний плащ, пряча покрасневшие щёки и нос в мягком меху, надеясь согреть продрогшие конечности, но никакого спасения от холода это не приносило. Голос в голове подсказывал уйти домой и оставить Намджуна разбираться со всем самому. Жаль, что Чонгук совершенно не разделял его негодования и явно не собирался уходить, как бы долго ни пришлось ждать. Да и Чимин, как бы сильно не злился, никогда бы не позволил растворившейся в промёрзшем теле мысли обратиться действием. Не по отношению к Намджуну. Выдыхая в промозглый воздух последние остатки терпения, Чимин пожалел, что не стал настаивать на том, чтобы взять гончую с собой. Тогда можно было послать её за Намджуном и та обязательно смогла бы вытащить его из дома силой. Явился он спустя сорок минут от назначенного времени — разодетый так, словно бал устраивали в его честь, что совершенно не вязалось с растянувшейся на лице вине. Чимин показательно насупился, невесомо пнул его локтем в рёбра, вовремя себя одёргивая, но оттаял, как только за ними приехала роскошная карета вместо дряхлой повозки. Рот у Чонгука не затыкался всю дорогу, и где-то на половине пути Чимин словил себя на мысли, что ужасно хочет выбросить его в окно. Он принялся рассказывать о прихожанине — чем нарушал правила церкви, — который прибежал каяться за то, что проиграл в карты все с трудом накопленные деньги. Чонгук не упоминал имени, но живя в тесной деревушке, где знаешь о жителях больше, чем положено, было нетрудно догадаться о его личности. Интересно, подозревали ли прихожане о том, что священник, которому они доверили свои самые сокровенные секреты и грехи, с такой лёгкостью их разбалтывал? Из окна однообразной мрачной лентой тянулся лес, и это утомляло не меньше болтовни Чонгука, которую Намджун почему-то не спешил пресечь, по крайней мере, ту часть, что касалась личной жизни прихожан. А затем и вовсе втянулся сам, но благо, тогда же затихли и ненужные сплетни. Только когда за стеклом показался залитый светом уличных фонарей город, Чимин выглянул в окно, чтобы получше рассмотреть наполненные людьми улицы даже в поздний час. Возможно, кто-то из этих держащихся под руку, смеющихся женщин и постукивающих тростями по мощеной дороге мужчин спешил на бал. А улицы наверняка забились ужасной мешаниной запахов, от альфьих и омежьих феромонов до дорогих духов, и эта мысль осела ещё большим нежеланием присутствовать на балу. Дома в столице возвышались двухэтажными строениями, плотно подпирающими друг друга, словно оставить меж стенами чуть пространства знаменовало неминуемое обрушение. Едва ли не в каждом здании располагался небольшой магазинчик, принадлежащий семье, живущей сверху. Из их окон струился свет, будто заманивая выпить чашечку чая в уютном кафе, скрываясь от холода; купить жене букет цветов по пути домой; или забежать за вкусной выпечкой к ужину — Чимину казалось он чувствовал запах свежеиспечённого хлеба даже с расстояния удаляющейся кареты. Чонгук наконец замолчал и теперь не отрывал взгляд от покрытых снегом улиц столицы, наваливался на стекло всем телом в попытках рассмотреть абсолютно всё, и в этом тоже читалась притворность. Порой Чимин задавался вопросом сколько времени ему потребуется, чтобы стать прежним собой. И случится ли это вовсе. Намджун молчал, уронил подбородок на грудь и за закрытыми глазами казалось, что он спал, но Чимин буквально слышал, как у него в голове с протяжным скрипом двигались шестерёнки. Он пытался не обращать на альфу внимания, гнал вернувшуюся с новой силой тревогу подальше, стараясь сосредоточиться на виде из окна, который совсем скоро сменился на заснеженное поле с вытоптанной дорожкой к верху холма. Восторг Чонгука, пусть и не совсем искренний, похоже, слабой искоркой перетёк к нему, иначе как ещё объяснить приятный трепет в душе при виде возвышающегося над столицей замка? С высокими башнями, широкими витражными окнами, тянувшимися вверх колоннам, он вызывал восхищение своей утончённой красотой и элегантностью. Вороны, восседающие на черепичной крыше и белых статуях, вызывали рой мурашек по коже — знак приближающейся гибели. И если бы не ряд блестящих в свете луны карет, шум воодушевлённых голосов и шорох дорогих одежд, Чимин принялся бы обвинять кучера, что тот привёз их в раскрытую пасть зла, где тьма отравляла некогда величественные стены. Пожалуй, так оно и было, думал Чимин, входя в вестибюль. Все те омеги, в честь которых устраивались празднества на протяжении девяти веков, проводили в этих стенах последние вечера, прощались с собственными жизнями во благо человечества. И будучи окружёнными веселящимися людьми с будущим впереди, с завтра, что обязательно наступит, с теми, кто воспевает чужую смерть, забываясь в бесчисленных бокалах шампанского, тарелках разнообразных яств и танцах, наверняка проклинали выпавшую им судьбу, отбрасывая веру. Сколько из них проводили часы перед балом оплакивая самих себя в шёлковые подушки? Злились на столь короткое время, отведённое на прощание с близкими? Мечтали убежать; надеялись, что вот-вот появится смельчак, что спасёт от неминуемого конца? Дворецкий — долговязый и тощий старик — указал им на бальную залу, которая пряталась за пролётом каменных ступеней, что огибали бронзовую статую Маго, держащую в руках канделябры с горящими свечами. Здесь Маго была изображена в качестве величественной молодой женщины — матерью всего живого. На расписных окнах их деревенской церкви она представлялась в таком же виде, но на различных рисунках и скульптурах её запечатлели в образе статного мужчины, альфы, объясняя это решение тем, что к этому располагали условия ритуала — избранными становились только омеги. Парни и девушки в равней степени. Впрочем, даже в привычном образе, будучи женщиной, едва ли хоть кто-то воспринимал её в качестве омеги. В любом сценарии Маго представлялась людям лишь альфой. В огромные окна бальной залы, неприкрытые тяжёлыми бордовыми занавесками, заглядывал лунный свет. Сливался со светом тысячи свечей, подрагивающих на отлитых золотом люстрах, что мягко оглаживал белые стены, поддерживаемые округлыми колоннами. В дальнем углу залы оркестр развлекал собравшуюся публику приятной мелодией. Людей оказалось куда больше, чем Чимин представлял — похоже, на праздник пришли поглазеть едва ли не все жители столицы. Чонгук пробирался сквозь толпу уверенно и совсем без труда, не стесняясь отпихивать стоящих на его пути незнакомцев в масках. Остановился он у полнящихся едой столов, накрытых золотой скатертью. — Веселись и ни о чём не переживай, — посоветовал ему Чонгук удивительно серьёзным тоном, словно всё это время следил за тем, как напрягалось тело Чимина, стоило ему невольно задеть чьё-то плечо и как облегчённо он выдохнул, когда толпа поредела у столов. — Наша верхушка всего лишь кучка консервативных стариков, которые скоро от малейшего дуновения ветра будут в страхе дрожать. Не стоит воспринимать их паранойю всерьёз. Чимин кивнул, решая в любом случае оставаться настороже, раз Чонгук отказывался принимать ситуацию всерьёз, а Намджун моментально оказался втянут в разговор с незнакомым альфой, от которого разило терпким, оседающим горечью на языке феромоном. Тяжело вздохнув, омега наполнил бокал искрящимся безалкогольным напитком, стараясь держаться от толпы и случайных прикосновений подальше, и принялся осматривать зал, чтобы не упустить ни одного подозрительного гостя. Девушек было куда больше, нежели парней, они заполняли пространство пышными юбками и мягким смехом, и Чимин не мог подавить осадок, разъедающей кислотой лежащий на языке, от мысли, что каждая из находящихся здесь омег могла оказаться на месте Сунмин, родись с магией в крови. Вполне возможно, кто-то из них действительно имел предрасположенность к магии и являлся потенциальной избранницей или избранником, и сейчас молча ликовал, избежав ужасной участи. Или давился злостью от того, что выбрали не его. Самым смешным и нелепым было то, что местами в и без того пропахший феромонами воздух просачивалась едкая зависть от альф, считавших, что омеги не заслуживают чести быть выбранными Магохальмони. Пожалуй, именно из-за подобных Маго изображали в качестве мужчины-альфы, чтобы те хоть как-то могли успокаивать своё задетое эго. И Чимин ликовал тоже, пусть страх, давящий рёбра, никуда не делся. Сухён стала ему матерью, сестрой и самым близким человеком, подарив то семейное тепло, любовь и заботу, которой он был напрочь лишён в неизменно холодных стенах приюта. Она никогда и близко не стояла рядом с опасностью попасть в лапы Маго, а теперь ему вдруг приходилось бороться со страхом, что ещё нерождённые омеги унаследуют от своего отца способности. Или лишь одна из них, возможность чего никак нельзя было исключать. Чимин и представить не мог, как себя чувствовал Намджун от внезапно появившейся над его семьёй мишенью. В случае, если дети родятся с магией, Сокджин советовал держать это в секрете, но Маго была связана со всеми, в ком плещется море или всего её капля, а потому затея воспринималась лишь отчаянной попыткой укрыться от неизбежного. — Чего нахмурился? — спросил вернувшийся Намджун, держа в одной руке засыпанное пудрой пирожное, а во второй — надпитый бокал шампанского, и, не дав ему ответить, с мягкой улыбкой продолжил: — То есть, у тебя всегда хмурый вид, но сейчас особенно. А ещё ты слишком громко думаешь. — И о чём я думаю? — Жалеешь, что не можешь изменить порядок вещей, — протянул он, ни капли не сомневаясь в собственной правоте. И не зря. Чимину порой казалось, что Намджун знал его лучше, чем он сам. — Любая из этих омег может оказаться следующей, а это всё равно, что находиться в комнате полной трупов. Только эти пахнут дорогими духами вместо зловоний разложения. Чимин хотел возразить — ему ведь плевать на судьбы незнакомых людей, — но не стал. Намджун был прав, и омега отчётливо понимал в чём именно. Он действительно жалел, что не способен всё изменить. Или, на худой конец, иметь подсказку, лист с очередностью божественного выбора, чтобы быть готовым, когда придёт время расставаться с близкими людьми. Пускай ещё ничего не предрешено. Альфа словно и не ждал от него ответа, видел свою правоту в его поджатых губах, не скрытых маской, и напряжённо сжимающих бокал пальцах, закованных в плотную ткань бархатных перчаток. Омега отпил напиток, повернулся к Намджуну всем телом, наблюдая за ним поверх бокала. У альфы на лице глубокого цвета синяя маска, в мочке правого уха поблёскивала кобальтовая серёжка, слишком маленькая, чтобы заметить ту с расстояния. На приталенном кафтане цвета индиго расплывались белоснежные узоры, а длинные пальцы, оплетающие ножку бокала, не были скрыты перчатками. Чимин редко видел его в чём-то, что не было церковным одеянием — порой Намджун не снимал то до тех пор пока не ложился спать, — а в столь роскошном наряде и вовсе никогда. Вот только на фоне остальных гостей он выделялся совсем не дорогой одеждой, а ровной спиной, исходящей от него силой, которую могли почувствовать и обычные люди, не владеющие магией, и приятным, пропитанным свежестью морозного утра феромоном, благодаря которому Чимин всё ещё не задохнулся. — Намджун-хён, — позвал Чимин, — ты никогда не рассматривал возможность, что твои дети тоже могут оказаться в этой зале лет через пятнадцать-двадцать? Альфа на его вопрос дёрнул плечом, словно это движение могло отогнать уже сказанные слова и запихать те обратно Чимину в глотку, и глядя на стиснутую челюсть и потемневшие глаза, Чимин и сам понадеялся, что оно возымеет подобный эффект. — Думал. — И тебе не страшно? — Страшно, — он помолчал. — Это прозвучит непривычно, но если подобное случится, я не стану мириться с судьбой. Потому что я не слеп и прекрасно знаю, что стоит за красивой сказкой, рассказанной архиепископами. Губы тронула улыбка. Намджун сейчас казался самими собой, а не тщательно выверенным для общественности образом. Иногда Чимин, стоило чужой маске сорваться, ловил себя на мысли, что это Чонгук рос рядом с Намджуном, жил в его доме и стал семьёй, а не он, а затем вспоминал, что в какой-то степени так и было. Чонгук ведь в их церкви едва с раннего детства, когда Чимин оказался в ней по чистой случайности и чужой доброте каких-то девять лет назад. — Собрался сбежать? — Или погибнуть в бою за право быть родителем, а не пускать своих детей на корм самопровозглашённому Богу. Его слова утонули в рёве тромбона, знаменовавшем начало бала и всё внимание гостей заняла Кан Сунмин, спускающаяся по лестнице без какого-либо отражения страха на лице. Чимин оценил, как вовремя пришлось её появление, иначе им всем не поздоровилось бы, услышь кто-нибудь слова альфы — обязательно убежал бы жаловаться на богохульство. — Благодарю всех вас, что собрались здесь в мою честь, — начала Сунмин, расположившись в центре бальной залы. — Я не в силах описать ту радость, что испытываю, будучи избранной нашим Богом. Прошу вас, дорогие гости, разделить это счастье со мной в столь прекрасный вечер. Она кивнула оркестру, указывая продолжать и в следующее мгновение люди пустились в пляс, словно только этого и ждали на протяжении последних минут. Чимин хотел было пробраться сквозь танцующую толпу к Сунмин, сам не зная зачем, но изумрудный жилет, стягивающий рёбра, давил на лёгкие в необъяснимой вине, и ему было невмоготу от этого чувства избавиться. Слева от него неловко опустилась рука Намджуна, так и не решившись коснуться, и ноги у Чимина пустили корни в начищенный до блеска паркет. — Не стоит, Чимин, — голос его проходился иглами по телу, а проницательный взгляд, вспарывающий черепную коробку и вытаскивая из неё каждую и без того лежащую на поверхности мысль, холодил кожу. Он был чрезвычайно серьёзен и это пугало куда сильнее возможного нападения. — Только хуже сделаешь. Себе или ей? подрагивало на языке, но Чимин не позволил словам лечь на голос. Потому что Намджун прав. Пустые разговоры, воспоминания о прошлом и размышления о том, что могло быть, сделают только хуже. Он ведь не уверен сколько правды в словах Сунмин, вдруг она действительно счастлива в своём отчаянии. Вдруг всё происходящее казалось ужасным и жестоким лишь ему, а все эти омеги на самом деле чувствовали себя особенными, гордились своей участью, прозябая в неведении? Им ведь так и не открыли глаза на отвратительную, гниющую правду. А Чимин попросту забылся, отчего-то наложив собственные мысли и эмоции на чужие. Атмосфера вдруг переменилась, воздух между ними сгустился, лежал тяжёлым облаком. Напряжение Чонгука, снова оказавшегося рядом и забившего ноздри жжённым сахаром, — омега лишь сейчас заметил, что того не было здесь во время их с Намджуном разговора, — было почти осязаемым, он смотрел в сторону, глазами выискал что-то в толпе, и от этого тревожно скреблось под рёбрами. Вполне возможно, что где-то там, среди веселящихся людей скрывался убийца. — Что-то не так? Он посмотрел на Чимина, улыбнулся, превращаясь в привычного раздражающего Чонгука. — Всё в порядке, — он поставил своё блюдце на стол. Чимин скосил на то глаза, отмечая кусок яблочного пирога. — Я отойду ненадолго, а ты пока развлекайся. — Куда это ты? — присоединился Намджун, обеспокоенно вглядываясь в чужое лицо. — Увидел кое-кого знакомого, — размыто пояснил тот, — я скоро вернусь. И скрылся в потоке танцующих гостей. Чимин не стал его останавливать, только понадеялся, что он не пошёл грубить кому-нибудь из архиепископов, которые словно стервятники наблюдали за праздником с внутренних балконов. Песня сменилась, наполняя зал живостью мелодии, и, к разочарованию Чимина, внимание с десятка девушек-омег и парней-альф стянулось к нему. У него не было желания танцевать, а уж тем более танцевать в честь чьей-то смерти. И ещё больше не было желания к кому-либо прикасаться. Находись Чонгук рядом, стал бы злорадно прыскать от смеха, глядя на его попытки отвадить настойчивых дам и ещё более настойчивых альф, не желавших принимать отказ. — И почему такой сногсшибательный омега скучает один? Ладонь, пусть и скрытая тканью, с лёгкостью скользнула в чужую до того, как Чимин успел её одёрнуть, а затем перчатки коснулись губы. Отвращение исказило черты неконтролируемо, и это впервые за вечер, когда Чимин порадовался маске, расползающейся по коже неприятным зудом. Он нехотя скользнул по лицу незнакомца в слабой попытке сменить неприязнь любопытством, облик того был смазан серебряной маской, верх которой задевали кончики волос. Их цвет отчего-то напоминал о детстве и той единственной книге в тёмном, твёрдом переплёте, подаренную одним священником и спрятанную подальше от жестоких рук приютских детей, и от этого позвонки неприятно лизнул давно позабытый страх. Поэтому Чимин поспешил отвлечься, пробегаясь взглядом по фигуре мужчины, отмечая его алый камзол и того же цвета треуголку на голове, украшенную перьями. Чимин не видел его лица, но в голосе отчётливо слышалась улыбка, неуловимая хитрость. — Позвольте пригласить Вас на танец, — незнакомец поднял глаза к Чимину. — Если Ваш спутник не против. — Извините, я не танцую, — ответная улыбка вышла натянутой, совсем не искренней, но едва ли его это волновало — все усилия ушли на то, чтобы мягко вытащить руку из чужой, а не вырвать, словно в страхе заразиться неизвестной болезнью. Незнакомец не выглядел оскорблённым или — если уж на то пошло — удивлённым его отказом, лишь слабо кивнул и снова скрылся в бесконечном потоке танцующих гостей, оставляя Чимина давиться недоумением. Он повернул голову, столкнулся глазами с Намджуном, и увидел в них отражение той же догадки, что и в собственных. Мужчина был бетой. Альфы и омеги, принимающие специальные настойки, чтобы скрыть запах, обычно едва уловимо пахли травами, особенно, если делали это на протяжении долгого времени, но на незнакомца даже не наползла вся та вереница феромонов, пропитавшая воздух. Чимин знал этот запах слишком отчётливо, чтобы ошибиться, а этот мужчина отчётливо пах пустотой. Был той самой редкостью, единицей из множества тысяч, которую большинство считают за природную деформацию, если не мифом. Был тем, чем предпочёл бы быть Чимин, а не той редкостью, которой являлся сам. — Прекрати. Чимин невольно нахмурился. Порой ему казалось, что Намджун им всем врал и на самом деле умел читать мысли, а ту куклу Вуду на поясе носил то ли для прикрытия, то ли для пущего устрашения. — Я даже не… — Я знаю тебя не первый день, Чимин, — прервал его альфа. — И прекрасно вижу, когда ты снова начинаешь загонять себя в самоуничтожение. — Со мной всё в порядке. Намджун уже было открыл рот, чтобы его слова парировать, разбить это притворное «в порядке», но подошедший к ним мужчина перетянул внимание на себя, спасая их от неуместного сейчас спора. Оставляя Чимина в одиночестве. Время текло в оживлённом ритме музыкальных инструментов, терялось в шорохе дамских юбок, и со следующим взглядом на карманные часы, Чимин обнаружил, что вот-вот пробьёт полночь. Намджун продолжать болтать со всеми желающими, своей внезапной популярностью грозясь затмить виновницу торжества, но не исключено, что внезапной та казалась одному лишь Чимину, непонимающему зачем тратить подобный вечер на разговоры со священником, когда для этого отведены специальные дни. Он снова беспокойно взглянул на подрагивающую на двенадцати стрелку. Внутри пекло непонятное чувство, тянуло в болезненном спазме. Чонгук не возвращался на протяжении пары часов, что можно было бы списать на то, что тот, кого он увидел в толпе, оказался не просто знакомым, но чувство неправильности подсказывало: здесь что-то не так. — Хён, — опирающаяся о стол, с трудом дышащая девушка не была Намджуном. Платье у неё было оранжевое, тёмное, словно она вся затянута в ржавчину. — С Вами всё в порядке? Девушка не выглядела так, будто она в порядке. Будто она устала от танцев — тоже. Чимин предпринял попытку позвать её ещё раз, а когда она не откликнулась, легко коснулся укрытого тканью плеча, разворачивая лицом к себе. Бледность девичьего лица пугала, она рвано хватала ртом воздух, растрачивая дыхание широкими мазками, отчего в голове звенела мысль, что ей стало плохо от слишком туго затянутого корсета — такое довольно часто случалось с дамами, когда те пытались казаться куда стройнее, чем есть на самом деле. Словно альф, которых те пытались привлечь, интересовало что-то кроме тугой... Чимин одёрнул себя, понадеялся, что в голос проскользнуло достаточно беспокойства, пусть девушку это явно мало волновало. — Идёмте, Вам нужен свежий воздух. Он взял её под руку, игнорируя подкатившую к горлу тошноту и налёт отвращения на коже, чтобы вывести на один из балконов — промозглая зимняя ночь поможет ей прийти в себя. А потом он отведёт её в дамскую комнату и выловит из толпы Намджуна, чтобы тот помог бедняжке ослабить завязки. С былой любовью Сухён к подобным одеяниям у него был внушительный опыт. Но стоило им двинуться вдоль столов к балконной двери, как девушка совсем ослабла и Чимину пришлось поймать ту в свои объятья. И тогда, рассматривая её лицо, он заметил ранку на шее — маленький след от клыков, налитый кровью по краям. Догадка забрезжила в голове брошенным на водную гладь камнем. И если она верна, то призрачный убийца избранницы Маго — меньшее из бед. Нужно срочно отыскать Намджуна и Чонгука, доложить об увиденном, но сначала — убедиться, что девушке в его руках больше ничего не угрожает. На пути к ступеням ему встретился тот самый бета, что звал его на танец, и вызвался помочь. Чимин не возражал, желая поскорее избавиться от неприятного ощущения плотно прилегающего к нему тела, аккуратно передал девушку в его руки, соврав об обмороке из-за туго завязанного корсета, и поспешил на поиски Намджуна. Чимин никогда не боялся крови, в детстве у него редко заживали коленки, а тело собирало ссадины, чужие побои и мелкие порезы как трофей. На его глазах умирали люди — незнакомцы, жители деревни, такие же священники, как и он, кто-то погибал в муках, а кто-то — быстро и безболезненно. В конце концов, он сам приносил смерть. И до этого момента думал, что та ему привычна. Являлась его второй сущностью, такой же ненавистной, как и первая. Кровь была повсюду: она витала в воздухе — Чимин вдыхал её металлический запах с такой силой, что сводило лёгкие; она смазанными пятнами ложилась на стены, стекала с белоснежных колонн к паркету, не оставляя ни одной чистой поверхности; струилась из человеческих тел, отчего создавалось впечатление, что ей нет конца. Крики заполнили каждый уголок бальной залы, до того оглушительные, пронизанные болью, что Чимин с трудом слышал собственные мысли. Он должен найти Намджуна. Подошвы туфель скользили в крови, Чимин споткнулся, едва не падая, но смог удержать равновесие, даже когда окровавленные ладони в беспорядочном бреду тянулись к нему за помощью. Словно он казался умирающим людям спасителем. Словно он мог сделать хоть что-то в этой кровавой резне, кроме как надеяться, что Намджун ещё жив. — Чимин! Голос Намджуна показался спасительно отрезвляющим, и омега поспешил к нему, пробираясь сквозь тела на полу, испачканные кровью и цепляющиеся в него руки тех, кто вот-вот присоединиться к мертвецам. Альфа опирался о каменную колонну, кровь пачкала его волосы, шею и голые, свободные от перчаток руки, оседала смертельной тяжестью на камзоле. Маска больше не скрывала его лица и Чимин без труда отыскал на нём яркую вспышку гнева. — Какого чёрта здесь происходит? — спросил Намджун, вынимая из внутреннего кармана кинжал. — Понятия не имею, — он осмотрелся, пытаясь отыскать ответы, но нашёл лишь кровь и трупы. Крики затихли. Молчание, заполнившее залу, застряло в глотке тугим комком. — Где Сунмин? — спросил омега, не обнаружив её среди трупов. Если в этой мешанине мёртвых тел и крови можно было кого-то узнать. — Я видел, как она уходила через ту дверь, — альфа указал на распахнутую дверь, за которой подрагивала тьма. — Подумал, она устала веселиться и решила отдохнуть. Но потом в ту же дверь одна за одной стали выходить и другие омеги, — он вынул из кармана перчатки, вытер ими кровь. — Мне показалось это странным, и я пошёл проверить, но не успел их догнать — услышал крики и сразу вернулся. — Вполне возможно, что они в безопасности, — Чимин скользнул взглядом по бальной зале — даже если омеги в опасности, им в любом случае лучше быть подальше от того, во что превратился праздник. — Это вампиры, — мрачно отозвался Намджун после недолгой паузы, уверено озвучивая его догадку. — Только они могли незаметно проникнуть на бал, а затем так же незаметно вскрыть глотки всем гостям. Чимин нахмурился, брови сложились в недовольном изломе. Ему хотелось сбросить вину на кого-то другого, на что угодно, но он видел ранки на девичьей шее, видел взгляд Чонгука, что тревожно осматривал окровавленную ткань, видел резню и понимал — на такое способны только вампиры. У замка не было прямых хозяев, он существовал лишь для ежегодного бала избранниц и других празднований, но даже если им и понадобилось разрешение войти, то притворившись гостями, это не составило никакого труда. Он ведь был начеку, не отводил глаз от танцующих гостей, готовился к любому внезапному нападению. Как им удалось провернуть всё совершенно незаметно? Ещё и Чонгук куда-то исчез. — Намджун-хён, — позвал его, пугающая мысль дробила мозг на кусочки, — нам срочно нужно найти Чонгука. Мне кажется, его увели нарочно. Альфа громко выругался, но не дал Чимину и мгновения удивиться на столь несвойственную реакцию, взяв себя в руки: — Вот я чувствовал, что он не просто так ушёл, — Намджун прошёл к мёртвому оркестру, забрался на подмосток и посмотрел на балконы архиепископов. — Эти старики либо мертвы, либо успели сбежать, — заключил он. — Хорошо, — кивнул Чимин, рассматривая свои ладони, словно в спрятанных под тканью линиях жизни мог найти ответ. — Ты осмотри замок, вдруг здесь остался кто-нибудь живой. А я займусь поисками Чонгука. — Эй, Чимин, — голос Намджуна дрогнул, из него вымылось всё раздражение и уверенность. Чимин поднял к нему глаза, а затем повернулся в ту сторону, куда указывал его палец. Посреди горы трупов стоял испачканный в крови парень, в глазах которого алым наливалась опасность.
