Втроем дружить нельзя

Сердце стучит где-то под рёбрами, а шум в ушах почти заглушает чужой голос. Екатеринбург стоит в дверном проеме собственной квартиры, а напротив – Челябинск, почти кричит, пытается ему что-то объяснить, что-то доказать… – Хватит! – грубо прерывает его Костя. – Я не хочу видеть ни тебя, ни Аню. Уходи! Юра тут же осекается. Сухие губы всё ещё шепчут что-то, брови хмурятся, но руки с дверной ручки он так и не убирает и, кажется, наконец приходит в себя, отвечает с новой порцией негодования, обиды и какой-то странной злости. – Хватит прогонять меня. Объясни, почему “дружить втроём нельзя”? Костя не успевает подумать, взвесить собственный ответ, подобрать слова. – Да потому что я не дружить хочу! – вырывается вдруг помимо его воли. Уралов тяжело переводит дыхание. Осознание приходит только сейчас. В глазах напротив застывает странное выражение. Злость испаряется без следа, оставляя после себя обиду и непонимание. – Хочешь что?... – глупо повторяет Юра, распахивая свои большие черные глаза. – Неужели ты так ничего и не понял за все эти годы… – весь запал пропадает, как будто печь, горевшую где-то в груди, огромную, промышленную, каких была целая уйма у Юры, вдруг залили водой. Всю, без остатка. Странное опустошение накрывает с головой, и он наконец чувствует, как чужие пальцы соскальзывают с ручки. Екатеринбург захлопывает за собой дверь, пока на это есть силы. Пока Юра не высказал ему всё, что думает, пока не ударил, пока он сам, Костя, не попытался обнять его, как требовало что-то, болезненно сжимающеся где-то под рёбрами. Он оседает на пол, облокачиваясь на дверь, и впивается в собственные волосы руками. Он знал, что когда-нибудь испортит всё. Знал, что сделает это сам, и всегда боялся своих иррациональных и глупых желаний. Он разрушил всё собственными руками, и винить в этом некого… *** — Константин! – рявкает на него Михаил Юрьевич, и Костя чуть отодвигает старую трубку от уха. – Где отчёты за месяц!? Страна и так в экономической яме! Я ещё в 1991 сказал, что в это десятилетие нам придется несладко, и в ответ на это ты решил, что Челябинским заводам работать вовсе не обязательно?! Да!? “Всё действительно настолько плохо в стране, или это опять Петербург обкурился по самое не балуй, и теперь Михаил Юрьевич ходит на нервах?” – мельком проносится в голове, а этот самый Михаил продолжает орать на него. – Инфляция страшнейшая, ты знаешь, что… – Михаил Юрьевич… я понял. – прерывает его Екатеринбург, уже потирая голову. – Я напишу ему, чтобы не упразднял работу заводов. – Да ты меня вообще слышишь?! Мне твоё напишу… – кажется, он отодвигает трубку от лица и, выплюнув пару ругательств, возвращается к разговору. – На скорый поезд, и поживее! Екатеринбург уже открывает рот, чтобы мягко донести Москве, что звание столицы не даёт ему право орать на всех, но в трубке уже слышатся гудки, и он в раздражении возвращает её на место. С той их последней встречи прошёл месяц. Челябинск не подавал ровно никаких вестей. Приходили только письма от Ани, на которые он отвечал сухо и односложно, кажется, поэтому она и приехала к нему в один из дней. Потому что “Кость, точно все хорошо? И Юра как будто на меня обиделся, и ты. Вы не заболели?”. Екатеринбург отделался от неё большим количеством работы и почти не чувствовал себя виноватым, когда отправил подругу в тот же день домой. А теперь ему предстоит явиться после всего этого к Юре… к Юре, который слишком часто всплывал в его голове перед сном, к Юре, который каждый раз обнимал его при встрече в угоду своей феноменальной тактильности, к Юре, которого он прогнал, попутно признавшись в своей ориентации. Дорога проходит мучительно. Он взял с собой какие-то документы и даже книгу, но всю недолгую поездку просидел, бессмысленно перебирая листы бумаги и глядя в окно. Пейзаж не радовал. Снег ещё не успел растаять в лучах весеннего солнца и валялся серой массой, а все деревья у железной дороги были какими-то нескладными, погнутыми, уродливыми. За всю дорогу от платформы до чужого дома он чуть не прокусил себе губу. Контролировать это оказалось почти невозможно, и, когда на языке заиграл вкус крови, он бросил эту затею окончательно. И вот потрепанная, но массивная на вид дверь, знакомая лестничная клетка. Костя запоздало думает, что нужно было купить хотя бы водки, но, помедлив еще минуту, все же звонит. Шаги за дверью тихие и, как показалось, почти невесомые. Костя задерживает дыхание, когда знакомая дверь приоткрывается. – Костя… – как-то растерянно смотрит на него Юра. Ему явно нехорошо. Тёмные синяки под глазами стали ещё заметнее, лицо похудело, побледнело, теперь глаза на нем выделялись ещё более явно. Да и сам Юра как-то иссох, сливаясь с серостью за окном… – Меня Михаил Юрьевич отправил. – чеканит он и шагает навстречу. – А, ну да, конечно. – поджимает губы Челябинск и отступает, пропуская Екатеринбург в квартиру. Тот идет на кухню, где они столько раз сидели, распивая все, от чая до водки, где смеялись, разговаривали, а Юра и пел… Садится на шаткий табурет, взглядом предлагая Юре сесть напротив. – Что, даже куртку не снимешь? Настолько занят? – с каким-то ожесточением вперемешку с сарказмом спрашивает Татищев. Екатеринбург кивает, соглашаясь, и стаскивает её с себя. Возвращается в коридор, вешает её на отведенный ему крючок, который до сих пор оставался пустым, как будто ждал своего обладателя. После чего возвращается на кухню. Юра уже сидит напротив его места с сигаретой в зубах. Костя игнорирует это, приступая к разбору статистики, нормы каждого завода и… – Юра, ты вообще меня слушаешь? – старается сохранять спокойствие Екатеринбург. Челябинск дымит прямо на кухне, не открывая окно, и даже не старается смотреть в документы. – Как бы ты ко мне теперь не относился, я всё ещё… – О как ты заговорил. – поднял брови Юра все с тем же наигранным спокойствием. – “Как бы ты ко мне не относился”. А откуда ты знаешь, как я к тебе отношусь? Ты спросил у меня? Попытался разобраться? Нет? Кажется нет. Ты просто хлопнул дверью у меня перед носом, послав далеко и надолго. – он вынимает сигарету изо рта и тушит её о стопку бумаг на столе. – Ты что делаешь? – поднимает брови Костя, наблюдая, как пепел осыпается на график производительности. – А что делаешь ты? Почему не думаешь ни о ком, кроме себя? – Юра поднимается с места, и Екатеринбург ловит в его глазах только обиду. – Ты не думал, что ты важен для меня? Что я буду переживать? А Аня? – от упоминания Перьми Костя чуть не ударяет по столу. Конечно, Аня, куда без неё. – Пусть даже тебе нравится Аня. – хмурится Юра. – Ты мой друг, Костян. Мой лучший друг, и с твоей стороны бросать нас с Аней – подло, мерзко и… – он не договаривает. Костя уверен, что пожалеет. В конце концов, он жалеет о каждом поступке, который совершил не подумав, но сейчас не до этого. Он обнимает Юру, мягко прижимая к себе. Изрядно похудевшее тело в его хватке не сопротивляется и кажется необычно холодным. Он утыкается ему в макушку, вдыхая примесь табака, какого-то шампуня с еловым запахом. Голова отключается окончательно от осознания, что Юра рядом и не сопротивляется, не бьёт его, не выставляет за дверь, остаётся рядом, только тихо шепчет: – Ебать ты теплый… – чужие руки ложатся ему на грудь. Очевидно, Юра пытается их согреть, зажав между их телами, а у Екатеринбурга этот жест вызывает желание ткнуться в эти руки губами, согреть собственным дыханием, мягко поцеловать тонкое запястье. Но нельзя. Конечно же нельзя. Он и так позволяет себе слишком много, прижимаясь к Юре, поддавшись какому-то порыву. Екатеринбург чувствует, как тело в его руках напрягается: – Кость, я… я должен знать. Тебе нравится Аня? Да? Скажи, кто тебе нравится… Костя почти смеётся, заглушая свой голос в чужих волосах. Конечно, что ещё Юра мог предположить. – Не ударишь меня? – шепчет он, зная, что если удар последует, он не будет сопротивляться и стерпит. – Тебя нет, Катюш. – уверенно отвечает Юра. – Ты. – он, помимо собственной воли, сжимает Юру сильнее, ждёт сопротивления, криков. Вдыхает родной запах, наслаждаясь им, кто знает, может быть, в последний раз. – Я что? – выныривает из объятия Юра, и Екатеринбург в разочаровании поджимает губы, готовится к худшему. – Ты нравишься. – смысла врать нет. Он распахнул дверцы шкафа с сотней скелетов в нём ещё месяц назад, когда прогнал Юру. А теперь всего лишь перестал загораживать его, отошёл в сторону, открыв Юре глаза на всё происходящее. Наблюдать за его лицом было бы смешно, если бы изнутри не распирало жгучее беспокойство, почти физически ощутимая потеря. Как будто чужие пальцы сантиметр за сантиметром ускользали из его рук. Сначала что-то похожее на страх отражается на лице Юры, потом недоумение, какой-то странный смешок и снова нахмуренные брови. И всё это с такой быстротой, что Костя даже пугается. – И ты это… не шутишь? – хмурится Юра, поджимая губы и стискивая кулаки. – Нет. – тяжело выдыхает Екатеринбург. – Не шучу. Пусть ударит, накричит, оскорбит, выгонит. Пусть сделает хоть что-то, только бы не видеть этого каменного лица, застывшей маски. – И как давно? – не своим голосом хрипит Челябинск. – Двести лет, не меньше… — сокрушенно вздыхает Уралов. – Двести лет… – заторможенно повторяет Юра. – Выходит ты из «этих», – он смотрит с непониманием. Костя вглядывается в его лицо, но не видит отвращения или разочарования. Екатеринбург не отвечает, только кивает. Юра хватается за голову, оседает на шаткий табурет, дерёт на себе волосы с такой силой, что, кажется, сейчас вырвет с корнем. Он опускает голову, упираясь острыми локтями в колени, и сидит, не произнося ни звука. Костя не знает, куда ему деться, что делать? Он просто вглядывается в чужой силуэт, стоит всё так же, прикованный правдой к полу. Сколько прошло времени, он не знает, но Челябинск наконец-то начинает говорить. – Я… – слышится приглушенный шёпот. – Я люблю вас одинаково, просто… Аня девушка. Это как бы… ну, знаешь, я… как-то рассказал о вас брату, когда мы ещё мелкие были, и он… Он сказал, что втроём дружить нельзя и кого-то придётся выбрать. А потом сразу же сказал, что парней выбирать нельзя. Он… здорово меня отругал за тот букет цветов тебе. Я… выбрал тогда её. И это… это, как оказалось, не помогло мне избавиться от… этого. Костя боится уточнять, чего “этого”, и просто слушает дальше. – А теперь всё гораздо сложнее… я не… совсем ничего не понимаю, Катюш… – как-то смазанно водит он по лицу руками. – Совсем ничего… — Юра… – сипло шепчет Костя. – Ну а вдруг… – Уралов видит, как Челябинск содрогается на табурете. – Вдруг я… тоже «этот»? – он наконец поднимает глаза, смотрит на Костю с каким-то странным просящим выражением… С кухни они в тот вечер уходят не скоро. Костя всё же идет за водкой, и, после того, как бутылка прилично пустеет, а план для Челябинска на следующий месяц вроде как составлен, разговор утекает совсем в другое русло. – А вот ты мне скажи, – чуть громче, чем надо, обращается к собеседнику порозовевший Челябинск. – Как вот оно всё у них? Екатеринбург хмурится в ответ. – Ну у «этих». – видит непонимание в чужом лице Юра. – Голубых. – Это геи, Юра. А не “эти”, – чуть нараспев, но все же довольно серьёзно поправляет его Костя. – Ой, да похуй, – хихикает Юра. Алкоголь в крови явно снимает с него лишние заботы. – Ну, так что? – Как и у всех. Обычно. – Эй, не… – пьяно щурится и грозит ему пальцем Юра. Костя переводит взгляд на почти пустую бутылку, а потом обратно на товарища. – Не может быть так же, раз они в задницу еб… – Костя жестом останавливает это грубое выражение. – Это единственное отличие. Всё остальное как обычно. – Да ладно! – таращит глаза Юра, в голове всплывает образ добродушного усача, и Костя, совершенно не думая (как обычно с Юрой), отвечает: – Крутите барабан! Юра почти минуту сидит с непониманием и отвисшей челюстью и только потом начинает валиться со стула от смеха, задыхаясь. Косте смешно только от одного его вида, и он тоже начинает глупо и совершенно для себя нехарактерно хихикать, пытаясь поднять Юру на ноги. В итоге оба остаются на полу, бутылка кочует вслед за ними, и вся тусовка сосредотачивается на кухонном полу. – Прям совсем как обычно? Это значит, они и живут вместе? Ты скажи, Кость, и обнимаются? А кто из них цветы дарит? А нужно цветы дарить? И как они по-твоему решают, кто сверху, а кто снизу? А ты думаешь, за такое не накажут? А если они в разных городах – кто к кому переезжает? А спят тоже в одной постели? А кто кого во сне обнимает? – в недоумении смотрит на него Юра. Костя встряхивает головой. – Ничего не запомнил, но – да. – Что да? – Всё можно, всё по-настоящему, всё как обычно, всё нормально. Юра многозначительно кивает, как будто ему действительно ответили на все вопросы. – А ты, это, Катюш… – тянет он. – Сегодня останешься? Время уже одиннадцать. И может это… ну… того? – поднимает брови Юра. – Да. – отвечает Костя, совершенно не понимая, на что соглашается. Ему просто хочется сказать Юре “да”. – Что, прямо совсем да? А если вдруг нет? А вот семейное насилие у них есть? Вот если один избивает другого, это как пацанская драка или как насилие? А кто из них жена? – Никто, блин, не жена. – туго соображает Костя. – Оба мужики. Челябинск усиленно переваривает информацию. – Конечно, тебе хорошо говорить, ты сильнее. – наконец заключает он, делая вывод из ему одному понятных доводов. – Ты что, думаешь, я тебя ударю? – с распахнутыми глазами подползает нему Костя, хватая чужое лицо в свои руки. – Сдурел? – Хер тебя знает. Вот только я тебе не жена. – гордо заявляет он и пытается отвернуться. – Конечно нет. - оскорбленно отвечает Уралов. – И я тебе тоже. – Ну так да? – Ага. – снова бездумно соглашается Костя и почти выпадает из реальности, когда его губ касаются чужие, Юрины губы. Неуверенно, пробуя на вкус, совсем легко, аккуратно, боязливо. Чужой язык вскользь касается его нижней губы, обжигая вкусом водки, и Костя тянется ближе, но Юра отстранятся, минуту вглядывается в его глаза, нахмурившись. Потом переводит взгляд на губы и снова тянется навстречу. Целует увереннее, а Косте даже в голову не приходит всё это остановить. В скрюченной позе на полу Юра чуть не падает, больно прикусив чужую губу, и оба поднимаются на ноги. Екатеринбург хмурится, качает головой и подхватывает Юру на руки. – Ебнемся, Костян. – пытается предупредить его Челябинск, но Екатеринбург доносит его до кровати без серьёзных повреждений, исключая мизинец на ноге, которым Юра вписался в раскрытую дверь спальни. Кладёт его на постель и валится рядом. Юра больше не тянется целоваться, а Костя боится настаивать. Зато тот, кажется, в двойной дозе хочет объятий, поэтому лезет чуть ли не на самого Костю. Остаётся на груди, обвивает его руками и ногами, напоминает Косте коалу. – Юр… – сиплым шёпотом зовёт его Костя, обнимая в ответ, целуя в спутанные волосы. *** Весеннее солнце пробивается сквозь штору, но просыпается Юра не от лучей, а от ясного ощущения, что за ним кто-то наблюдает. Мозг приходит в себя далеко не сразу, когда он видит прямо перед своим лицом Костю. – Ой, Катюш, а как это мы с тобой… - хватается за голову Челябинск. – Ай… блядство. – ноет он. Голова почти раскалывается от боли. – Никогда больше не буду пить. – шепчет он сквозь стиснутые зубы. Оба поднимаются с огромным трудом и рассредотачиваются по квартире. Юра идёт в душ, а Костя шатается в поисках таблеток. Наконец и один и другой достигают успеха, и Юра вываливается из ванной в полотенце, а Костя уже закидывается чем-то. Екатеринбург намеренно отворачивается от полуголого Юры, и оба меняются. – Ну, теперь хоть немного чувствую себя человеком. – прямо в полотенце на бёдрах валится на диван Екатеринбург. – Ты город, Костян, а не человек. Что же это нас с одной бутылки-то унесло? – стонет Челябинск и валится рядом. – А ты помнишь, что было вчера? – останавливается он глазами на чужом торсе, где всё ещё блестят капельки воды. В отличии от Уралова, Юра не стесняется задержаться взглядом на его торсе, облизнуть губы и встряхнуть мокрой головой, забрызгав его каплями с темных волос. – Честно говоря, да. – тяжело вздыхает Уралов. – Извини, Юр, я… – Да, нет, нет. Просто я так и не понял, как определяется жена. Екатеринбург делает закономерный вывод – опьянение Юру так и не отпустило. Как по-другому объяснить этот спокойный тон, он не знал. Костя остолбенело смотрит на него. Оправдание вчерашнему поведению Юры найти не сложно, хрен знает, в каком состоянии они вчера поцеловались. Но что он несёт сейчас? Как будто уже совершенно определился со всем и вся и уже рассуждает, какие занавески повесить в общую кухню. Но Костя всё же отвечает. – Нету там жены. Просто нет её там. Мужчина – муж. Прости, их там двое. Но это не у нас, это за границей, да и то не везде… – Юра переваривает информацию долго, но всё же быстрее, чем вчера. – Мне нужно подумать. – наконец заключает он. На счёт чего именно, не уточняет, видимо, обо всём и сразу. Поэтому Екатеринбург воспринимает это как намёк на свой отъезд и не собирается обременять Юру своим присутствием. Прощание выходит крайне неловким. Юра тянется обнять, но, передумав, просто хлопает его по плечу, машет рукой и обещает заняться планом, который теперь валяется где-то на кухне. Дверь закрывается, но уже не с тем безвозвратным и холодным стуком, нет, совсем нет. Теперь в этом тихом щелчке ключа Костя слышит надежду. *** Юра не подаёт никаких вестей день, неделю, месяц и больше. Прямо как в прошлый раз. Костя не злится на него. На что Екатеринбург вообще рассчитывал? Ориентацию нельзя изменить по щелчку пальца, за одну пьяную ночь, если тебе ещё в детстве внушили, что “хорошо”, а что “плохо”. Костя вздыхает, захлопывает очередную папку. Сосредоточиться в последнее время стоит невероятных усилий. Звонок в дверь отвлекает, и Костя раздражается. Глупо, иррационально радражается. Сейчас никого не хочется видеть, ну, или почти никого. Екатеринбург поднимается с места, проходя прихожую, и, распахнув дверь, замирает. Юра. Челябинск. Стягивает маску, смущается, протягивает букет цветов, кусает губы, отводит глаза. – Юра… – глупо шепчет Костя. – Ты это… пускать меня будешь? – всё ещё не поднимает глаза Челябинск. – Да, конечно, проходи. Татищев шагает вперёд, скидывает ботинки, сбрасывает небольшой рюкзак в угол прихожей, всё ещё не понимает, куда девать цветы. – Это тебе. – таких пылающих щек Костя не видел у него уже несколько десятилетий. – Спасибо, Юр. – забирает он букет, но тоже не понимает, как действовать. Что сказать? Что сделать? А можно ли вообще что-то делать? – В общем, я подумал. – снова не смотрит в лицо. – Я попробую. Просто попробую. С тобой. – резко вскидывает он голову, вглядываясь в чужие янтарные глаза. Костя расплывается в глупой улыбке. – И где же проходят границы дозволенного? – вскидывает он брови, но в глазах уже играет какое-то лукавое выражение вперемешку со жгучим интересом. – Пока не знаю. Но я решил, что остановлюсь, когда мне перестанет нравиться. Ты… не против? Костя не находит слов и только резко и отрывисто качает головой из стороны в сторону. – Я ведь могу уйти. Вообще в любой момент. Ты понимаешь, Катюш? – подходит он ближе. – Понимаю. – машинально отвечает Костя, облизывая нижнюю губу. Сейчас совершенно не важно, что может произойти через несколько минут. Сейчас значение имеет только Юра, который, кажется, трезв, но всё ещё всерьёз говорит ему о том, чтобы “попробовать”. Значение имеет только то, что он успеет прежде, чем Челябинск поймёт, что ему не нравится. Значение имеет только честный и прямой взгляд, устремлённый в его лицо. – Ну так… – он не успевает договорить. Юра подходит вплотную, засовывает руки в его карманы, тянет на себя. Стоит вплотную, не решаясь, дышит тяжело, прерывисто. – Юр, если ты не хочешь, заставлять себя нельзя ни в коем случае! – шепчет ему Костя, противореча собственным желаниям. – Да ты не понимаешь! – подходит Юра ещё ближе, хотя мгновение назад казалось, уже некуда.. – Хочу я! – кажется, это хриплое признание даётся ему тяжело. Он больше не медлит, поднимает голову, ещё секунду смотрит в глаза и целует. Совсем не так, как на кухне. Уверенно, жадно. Костя обнимает его за талию, отвечает на поцелуй. Хочется перетрогать его всего. С ног до головы, ближе, ещё ближе. Костя глухо стонет в поцелуй. Страшно подумать, что может сделать с ним Юра, раз от обычного поцелуя возбуждение внизу живота завязывается узлом уже сейчас. Тело откликается на столь долгожданную ласку, и в голове сразу же возникает вопрос: насколько далеко Юра готов зайти? Екатеринбург на пробу проводит руками по чужим ягодицам и слышит прерывистый вздох. – Ох блядь… – на секунду отрывается от него Юра, и уже сам тянется к Косте. Касается плеч, сильных рук, переходит на спину, прикусывает чужую губу. – Юра… – задыхается Костя, пытаясь отодвинуть собственные бёдра от Челябинска. – Куда ты? – замечает это Юра. – Ты… не хочешь меня? Большие чёрные глаза смотрят разочарованно, просяще, почти жалобно. А эта неуверенная пауза едва не заставляет взвыть в голос. Как он вообще мог такое предположить?! – О боже… – выдыхает Костя, хоть и не рассчитывает на помощь свыше. – Конечно же нет. – В смысле, нет? – Юра понимает его совсем не так, брови трогательно изгибаются, сам он пытается отступить. – Я… – В смысле, хочу. – Юрины руки спадают с его плеч. Их как будто в один момент пронзает тысяча игл, а по спине бежит холод. Уралова почти охватывает паника от этого жалобного выражения на чужом лице, от этого кратковременного побега. Сердце ухает куда-то вниз, а потом колотится с двойной силой. Он снова шагает навстречу, аккуратно, совсем нежно касается чужой талии, притягивает к себе так, чтобы Юра прижался вплотную, не оставляя ни сантиметра между ними. Так, чтобы Юра почувствовал. – Видишь? – его член упирается в тонкое бедро, и Костя заглядывает в застывшие удивлением глаза. – Я всего лишь не хочу тебя пугать. Это слишком резко, слишком… Юра обхватывает его поперек живота, утыкается носом в шею. – Где там твоя пидорская спальня? – шепчет он, сжимая кольцо рук. Костя немеет от удивления лишь на минуту, а в следующую уже подхватывает его на руки и шагает к собственной спальне. – А покружить сможешь? – хватается за его шею Юра, как-то хитро улыбаясь. Костя, вместо ответа, подпрыгивает с ним на руках. – Еб твою мать, Костян, ты что жрёшь? Мутант недо… – Юра оказывается на кровати, прижатый чужим телом сверху, и замолкает. Екатеринбург сейчас выглядит угрожающе, закрывая широкими плечами весь обзор, но Юра не допускает и мысли о том, чтобы отползти. Костя больше не сдерживается, не старается спасти Юру от себя, если ему будет неприятно, он остановится, сам так сказал. Теперь широкие ладони скользят по выпирающим ребрам, поэтому сейчас он, не стесняясь, стаскивает чужую футболку через верх и целует оголенную шею, чуть покусывая. Юра хрипит под ним (и Костя всё же думает, что сигареты – зло), что-то шепчет, почти судорожно закапывается в чужие волосы. Костя не чувствует сопротивления и спускается дорожкой поцелуев ниже. Тонкие ключицы под бледной кожей, вздымающаяся грудь, твёрдые соски, Костя вскользь проводит по ним языком. – О боже, блядь… – хнычет Юра и сводит ноги, тянет чужие волосы с ещё большей силой. Костя спускается ниже – рёбра под горячими губами, впалый живот, чужие штаны. Екатеринбург уже тянется к ним, но его останавливают чужие руки. – Снимай. – шепчет Юра, хватаясь за края его футболки, и тянет наверх. Костя не сопротивляется. Секунда, и Челябинск замирает. Спешно облизывает собственные губы и поднимается, тянет Екатеринбург на кровать. Костя послушно укладывается на спину и чувствует, как тонкие, слегка прохладные пальцы бегают по груди, животу, плечам, рукам. Юра всегда, всегда и безусловно считал Екатеринбург красивым. Раньше это осознание отзывалось завистью и каким-то странным, тягучим чувством в груди, которое он раз за разом душил. Теперь оно сменилось восхищением. – Почему всё это достается девушкам? – произносит Юра с глухими, рычащими нотками в голосе, седлая Костю, и, прижимаясь ближе, целует в сгиб шеи. Голова кружится только от осознания, что Юра полуголый и так близко. А когда к этому осознанию добавляются ощущения, крышу сносит окончательно. Екатеринбург сжимает его в своих объятиях, заставляя полностью лечь на себя, и даже через несколько слоев одежды чувствует, что Юра тоже возбужден. Тот не отстраняется, сжимает руки на чужих ногах, переходит поцелуями на губы. Костя отвечает и тянется руками к его штанам. – И что это значит? – отстраняется Юра тяжело дыша, когда его одежда летит куда-то в сторону. – Что? – переводит дыхание Костя, снова силится поцеловать его в уголок губ. – Кто сверху? – чуть краснеет Юра. – Как хочешь. – выдыхает он и ждет его реакцию. Пусть он хоть тысячу раз сменит свою привычную позицию верхнего, лишь бы Юра не испугался его сегодня. На чужом лице не отражается почти ничего. Но щеки стремительно краснеют, переходя к своему рекордному по насыщенности оттенку. Юра закусывает нижнюю губу, снова как-то странно изгибает брови и закрывает лицо руками. – Похуй. Давай ты. – Я све… – Да! – раздраженно, как показалось сначала, но скорее всё же стыдливо обрывает его Юра и валится на него, пряча лицо в сгибе чужой шеи. – Юр, ты уверен? – пытается достучаться до него Костя. Юра может не знать, на что соглашается, а остановиться потом будет в тысячу раз сложнее, чем сейчас. – Заебал. – коротко отвечает ему Юра и кусает в шею. И Костя сдаётся. Больше не пытается отговорить его, предупредить. Он рывком переворачивает Юру на постели, нависает сверху, чувствует, как ловкие пальцы стягивают его брюки. Снова целует его и снимает последний элемент одежды. Юра прикрывает глаза, снова пытается отвернуться, смущается. Костя возвращает его лицо, берёт его в собственные руки. – Юр… не стесняйся меня, пожалуйста. – добавляет он после недолгой паузы с мольбой и видит решительный взгляд и кивок. Руки скользят к ягодицам, и он мягко их разводит. – Скажи, если будет больно. – целует он Юру в опухшие губы и, пошарившись в тумбочке, выдавливает смазку на пальцы. – Расслабься, Юрочка… – снова отвлекает его Костя и мягко целует в шею. Тугие мышцы поддаются с трудом, и Юра глухо стонет, уткнувшись ему в шею, покусывает кожу, шепча что-то неразборчивое. Екатеринбург старается действовать предельно медленно, аккуратно, нежно, бережно. И это имеет эффект. Юра расслабляется, поддаётся на прикосновения, льнёт ближе, касается всего, до чего может дотянуться. Костя сильнее разводит пальцы, целуя бледное бедро, представляя, как же ярко на молочной коже будет светиться темный засос. – Катюш, обожаю... тебя... обожаю.– хрипит Юра. Костя аккуратно разводит его ноги, ещё раз целует в краешек губ и, наконец, входит. Глаза закрываются сами собой, а из груди вырывается какой-то жалкий звук, то ли стон, то ли хрип. Но он тут же распахивает их, чтобы посмотреть на Юру. Как он? Каково ему? – Юр… – прекращает движения Екатеринбург. – Как ты? Юра жмурится, сжимая простыни, но кивает. Больно. Юра молчит, но Екатеринбург видит, чувствует. Уралов наклоняется к нему, даёт время привыкнуть, мелко целует в лоб, щёки, нос, челюсть. И только когда Юра тянется навстречу, начинает медленно двигаться, не спуская с него глаз. – Чем тебя, блядь, кормят? – хрипит Юра. Ещё одно движение, и Екатеринбург слышит его прерывистый стон. Челябинск снова краснеет, и Костя почти видит, как он ищет, где бы спрятаться от всепоглощающего чувства стыда. – Милый Юрочка… – улыбается Екатеринбург. В голову приходит непрошенная мысль: он не разговаривает во время секса, вернее… раньше не разговаривал. Не было потребности, не хотелось ничего шептать, успокаивать партнёра. Сейчас, глядя на Юру, кончить можно только от его вида, и держать всё это в себе кажется невозможным. Костя ускоряется, шепчет что-то такое же неразборчивое, слепо утыкается губами куда попало. Юра царапается, тихо стонет, закусывая нижнюю губу, прогибаясь в спине до глухого хруста, хнычет, отзываясь на нежные движения, подаётся бёдрами вперед. Костя концентрируется на его лице, внимательно наблюдает за его реакцией и касается чужого члена. Юра снова жмурится, но теперь явно не от боли, и снова с силой закусывает губу, издает стон. Костя начинает двигать рукой в такт своим движениям. – Блядь, Кать-Катюша... – елозит по простыням Челябинск, стараясь коснуться больше, глубже. Костя делает еще пару движений, и Юра кончает, расслабляясь на кровати. Екатеринбург кусает его в шею, до красных отметин сжимает бёдрами бока, толкается еще пару раз и валится следом, тяжело дыша. В голове блаженная пустота. Никаких мыслей, только глупые потребности – прижать к себе, забрать себе, спрятать, ощутить. Он подползает к Челябинску, мягко прижимается со спины. Рукой пододвигает его еще ближе, не давая отстраниться, хотя Юра и не пытается. Водит носом за ухом, по загривку, ерошит тёмные пряди, целует в затылок, ощущает рядом разгоряченное, потное тело и улыбается. – И всё остальное как у всех? – глухо шепчет Юра. Что-то в груди разливается горячим, тягучим счастьем. –Да. – подтверждает Костя твёрдо и уверенно. — Будешь меня целовать утром? – бегает по его запястью пальцами Юра. – Каждый день. – Не расскажешь Уфе? – Ни за что. – так же уверенно отвечает Костя, и Юра расслабляется в его руках. – А отчёты за меня будешь делать? – мечтательно улыбается Челябинск. – Только за дополнительную плату, – прикусывает Екатеринбург мочку чужого уха, и, Юра громко фыркнув, легко пинает его куда-то в ноги.