Эпитафия

— Знаешь, чего я тебе ещё не прощу? — спросил Шэнь Цинцю. Разговаривать с Юэ Цинъюанем он был вообще не настроен. Но раз уж тот притащился и не желал уходить, то почему бы не высказать ему всё наконец. Юэ Цинъюань, сгорбившись, сидел над остывающей чашкой чая и молчал. Такая же полная чашка стояла перед Шэнь Цинцю. Тот демонстративно не замечал её — принимать что-то от главы школы он отказывался. За прошедшие часы злость Шэнь Цинцю поутихла, превратившись во взвешенный рациональный протест, в справедливое возмущение. По окончании ритуала, оставшись в одиночестве, он кричал и ругался. Швырял предметы — к сожалению, в его распоряжении оказались только подушки и одеяло; бросать книги Шэнь Цинцю не решился. Он даже плакал — от тоски, безысходности и унижения, а ещё оттого, что извлечь секс-игрушку получилось отнюдь не сразу. Потом Шэнь Цинцю вспомнил, что на нём нет вервия бессмертных. Он попытался сломать решётку, и для пробы послал в неё небольшой заряд духовной энергии. Его отбросило рикошетом и ударило о каменную стену. Страшно подумать, что было бы, если бы он долбанул в полную силу! Изучить защиту на решётке толком ему не удалось, потому что установлена она была извне. Тот, кто создал эту камеру, отлично всё рассчитал. Талисман-послание сквозь прутья решётки пролететь не смог. Ни бумаги, ни письменных принадлежностей у Шэнь Цинцю, конечно же, не было. Скрепя сердце, он вырвал страницу из книги о приключениях отважного воина (уже прочитанную, разумеется) и начертил на ней несколько символов собственной кровью. Поначалу он хотел послать талисман Ло Бинхэ, а если эксперимент окажется удачным, составить более осмысленное сообщение. Но если Бинхэ получит книжную страницу с кровавыми надписями, то он чего только себе не надумает и каких только дров не наломает в попытках отыскать учителя! Так что Шэнь Цинцю решил адресовать пробное послание Нин Инъин. Она бы наверняка сочла это чьей-то плохой шуткой и просто выбросила бы испачканный листок. Вот только этот листок так и не преодолел защитный барьер решётки, и был заброшен в дальний угол пещеры. В оставшееся время Шэнь Цинцю успел обдумать с полдюжины вариантов плана освобождения, включающих поджёг, потоп и пробивание туннеля в толще камня. Приступить к реализации какого-либо из них он не успел, потому что явился Юэ Цинъюань. Явился с виноватым видом, и поначалу пытался то пощупать пульс, то предложить еду, то напоить чаем. Шэнь Цинцю сожалел о том потоке угроз и ругательств, который обрушил на главу школы накануне, но притворяться, что всё в порядке, не собирался. — Знаешь, чего я тебе ещё не прощу? — спросил он. — Твой драгоценный Шэнь Цзю столько лет издевался над Ло Бинхэ, а ты и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ребёнку. Если бы у него был веер, то он закрыл бы его со щелчком. Увы, веера не было. Юэ Цинъюань сжимал обеими ладонями чашку с чаем, но отпить не решался. — Мне плевать на его мотивы. Может, это была и не ненависть. Может, он так развлекался. Или считал, что воспитывает в нём стойкость. Может, он считал, что Ло Бинхэ похож на него самого. Или на его дорогого Ци-гэ. А потому вымещал на ученике свой гнев, который почему-то не решался адресовать главе школы. Юэ Цинъюань выпрямился и с испугом посмотрел на Шэнь Цинцю. — Мне всё равно, — продолжил тот. — Важно то, что глава школы, обладая властью, связями… да мало ли у тебя возможностей, — не сделал ничего, чтобы защитить ученика, за которого нёс ответственность. «Может, ты не будешь его наказывать, за ним ведь не числится серьёзных проступков», — вот всё, на что ты был способен! Юэ Цинъюань поставил чашку и, кажется, хотел что-то сказать, но промолчал. Шэнь Цинцю даже терпеливо подождал, давая ему собраться с мыслями. Но Юэ Цинъюань только снова опустил голову. — А дальше глава школы сказал вот что: «Разве ты не запираешь его в дровяном сарае всякий раз после того, как подвесишь и изобьёшь». Это, по-твоему, наказание? Это пытка! Скажи, тебе было хоть немного жаль его? Шэнь Цинцю склонился к Юэ Цинъюаню, заглядывая ему в лицо. Тот вскинулся, отшатнулся и наконец ответил: — Понимаю, я виноват перед Ло Бинхэ. Мой долг как главы школы — заботиться о благополучии учеников, а я пренебрёг им… по личным причинам. К тому же, как выяснилось, я был в числе тех, кто лишил его семьи… — И собираешься отнять у него самого дорогого ему человека, — подытожил Шэнь Цинцю. — И ни по одному пункту не сожалеешь. Юэ Цинъюань только сжал зубы. Шэнь Цинцю уже начал думать, что ругаться с главой школы — скучное дело, когда тот снова заговорил: — Не знаю, сожалею ли я. Должен был бы, но не могу. Использовать власть или связи против сяо Цзю? — Юэ Цинъюань усмехнулся и покачал головой. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Во всём мире только мы двое были друг у друга. Я выучился вести себя праведно и благородно, защищать интересы школы, нести ответственность за товарищей. Но на деле единственным моим желанием было пожертвовать всем этим ради сяо Цзю, отдать это всё ради того, чтобы сделать его хоть немного счастливее. Всё моё благородство — лишь видимость. На деле я как был, так и остался бездомным оборванцем. Звучало столь же страшно, сколь и высокопарно. И совершенно бесполезно. Можно сколько угодно желать бросить мир к ногам человека. Но чаще всего ему нужно лишь ласковое слово или миска каши. — Но отчего же ты тогда не сделал для него самой малости — не рассказал о причине, по которой не смог вернуться за ним? — спросил Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань помрачнел. — Это выглядело бы так, будто я ищу оправдания для себя. Будто я ищу сочувствия, тогда как пострадавшая сторона — сяо Цзю. Будто я стараюсь переложить на него часть ответственности. Я подумал, что лучше уж пусть он винит меня. Может, так ему станет легче. Что за идиотский ход мыслей?! Шэнь Цинцю вскочил на ноги от возмущения, но взял себя в руки и лишь произнёс: — Близкие люди на то и даны нам, чтобы делить с ними не только радость, но и страхи, и сомнения. Юэ Цинъюань ничего не ответил, а Шэнь Цинцю принялся расхаживать по комнате, рассуждая: — Близкий человек — это не тот, кто станет потакать тебе во всём, а тот, кто остановит и предостережёт от ошибки. Кто скажет неприятную правду, когда другие молчат, не желая ссориться. Я ведь не говорил, что ты должен был враждовать с Шэнь Цзю и настраивать против него других. Но, возможно, ты был единственным, к кому он прислушался бы. Я уверен, что ты сумел бы найти нужные слова. Возможно, именно этого Шэнь Цзю и хотел?.. Но Юэ Цинъюань покачал головой. — Не думаю, что был для него таким человеком. — Для чего ж ты тогда желаешь вернуть его?! — не выдержал Шэнь Цинцю. — Я просто хочу, чтобы он жил, — сказал Юэ Цинъюань. — Одиноким и несчастливым? Опять взвалил бы на себя все тяготы управления пиком, не ладил бы с товарищами, да ещё и должен был придумать, как отвадить Ло Бинхэ? А глава школы молча смотрел бы на него с виноватым видом? — Теперь всё будет иначе, — возразил Юэ Цинъюань. — Да уж конечно, — со смешком сказал Шэнь Цинцю. — Про своё заточение в этих пещерах ты решил поведать мне только потому что был на волосок от смерти. Ну, ещё потому, что я выглядел милым и покладистым. Окажись здесь Шэнь Цзю, ты снова засунешь язык в задницу и будешь молчать. «Ох, зря я так…» — подумал он тут же. Уж больно ошарашенным выглядел его собеседник. — Иногда мне кажется, что ты и есть он, — едва слышно проговорил Юэ Цинъюань. — Может, ты действительно потерял память и придумал себе иную жизнь… — Нет уж, — оборвал его Шэнь Цинцю. Ему ничуть не льстило сравнение с оригинальным антагонистом. Он не хотел ни становиться, ни притворяться этим человеком, даже ради призрачной возможности вернуть себе свободу. Шэнь Цинцю продолжал ходить по комнате, а Юэ Цинъюань сидел, не опираясь на спинку стула, прямой, как стрела. Совсем не похожий на бездомного оборванца. — Знаешь, когда-то давно, в детстве, мне порой казалось, что сяо Цзю слишком недоверчив, слишком строго судит о людях, — произнёс он с горечью. — Я считал, что нужно быть великодушнее. Но именно эти мои попытки играть в великодушие и привели нас к большим бедам. Как я мог давать ему советы? Кто сказал, что именно я знаю, как правильно? Ведь сяо Цзю всегда был умнее и проницательнее. Шэнь Цинцю остановился. Его боевой настрой пропал. Попросту говоря, он сдулся, как оно всегда и бывало, когда спор шёл в реальности, а не в интернете. А теперь ещё и жалость шевельнулась в его сердце, как ни сопротивлялся он этому чувству. Глава школы всегда выглядел сильным и здравомыслящим человеком. Как же, должно быть, измучило его чувство вины, если он заговорил подобным образом! — Юэ Цинъюань, я много лет тебя знаю, — мягко сказал Шэнь Цинцю. — Знаю, как доброго человека и хорошего товарища. Как ответственного главу школы и мудрого политика. Все эти качества действительно есть в тебе, и они вовсе не бесполезны. Конечно, ты совершал ошибки. Кто их не совершает? И ты ужасно поступил со мной… Тут он замолчал, окончательно запутавшись в своих мыслях и чувствах. И вдруг его пронзило странной догадкой. Мало того, что последний ритуал изгнания выглядел так, будто был взят из какой-то шарталанской книжонки. Но ведь и предыдущие тоже не казались как следует продуманными — настолько, что поначалу Шэнь Цинцю вынужден был сам поправлять начертания печатей. Что если всё это — одна большая ошибка? — Послушай… — начал он, — я ведь подозревал, что ты долго планировал это всё. Комната с решеткой, то, как ты заманил меня сюда, даже эти книги, чтобы я со скуки не разбил себе голову об стену. Но книги просто оказались здесь случайно? — Они были в кабинете. Я решил перенести их сюда, когда сидел с тобой, пока ты был без сознания, — признался Юэ Цинъюань. Шэнь Цинцю опустился на каменную приступку и засмеялся, закрыв лицо руками. — Я-то думал, ты провёл расследование и нашёл какое-то важное свидетельство того, что я не настоящий Шэнь Цинцю, просто не говоришь мне. Но на деле никакого свидетельства не было? У тебя ведь не было ничего, кроме подозрений? — Разве я утверждал иное? — удивился Юэ Цинъюань. — Меня разозлило то, как легко ты отказываешься от поста главы пика. Тогда мысль о том, что в теле Цинцю обитает чужая душа, показалась мне не такой уж глупой. Вот я и позвал тебя сюда, где мы могли бы поговорить без свидетелей. Но и тогда я всерьёз не ожидал, что это подозрение подтвердится. — Получается, что моё нынешнее положение — это результат спонтанного и необдуманного решения? — Как видишь. Выходит, что ты не так уж хорошо меня знаешь, — сказал Юэ Цинъюань с какой-то нерадостной кривой улыбочкой. — Ты переоценил мои мудрость и благородство. А уж доброту тем более. Шэнь Цинцю уронил голову на руки и чуть не застонал от досады. Выходит, что он сам подставился, а Юэ Цинъюань был поражён его признанием и действовал под влиянием порыва. Между тем глава школы продолжал рассуждать о своём: — Ты спрашивал, было ли мне жаль Ло Бинхэ. В какой-то мере было. Но, возможно, мне вообще неведомо то глубокое чувство сострадания, на какое способен ты. Шэнь Цинцю удивлённо поднял голову. Вообще-то он не считал себя талантом по части эмпатии и эмоционального интеллекта. Напротив, как показали события последних лет, у него с этим проблемы. — По-моему, тут не требуется особо тонкой душевной организации. Да и воображения тоже, — проворчал он. — Тебе ведь самому пришлось вынести много бед и лишений. Разве видя человека в подобной ситуации, ты не принимаешь близко к сердцу его несчастья? — Боюсь, всё ровно наоборот, — со смешком ответил Юэ Цинъюань. — Бед и лишений я видел так много, что совсем разучился принимать их близко к сердцу. Когда из года в год наблюдаешь, как люди вокруг терпят голод, побои и унижение, единственное чувство, для которого остаётся место в душе — облегчение от того, что это происходит не с тобой. Ничего нового он, пожалуй, не сказал. Но Шэнь Цинцю слова главы школы показались по-настоящему страшными. — Да, наверное… не мне судить, — пробормотал он. — Может, потому сяо Цзю и шёл со своими печалями к тем женщинам, а не ко мне. Чем такой человек, как я, мог ему помочь? Юэ Цинъюань помолчал, словно ожидая осуждения в свой адрес, но, не услышав его, продолжил: — Школа Цанцюн мало что изменила. Конечно, здесь не приходилось страдать от голода и холода. Но совершенствование порой требует от наставников беспощадности к ученикам, иначе успехов им не добиться. Шэнь Цинцю вспомнил пятна крови, въевшиеся в камень, и стены пещеры, исполосованные мечом. Неужели учитель Юэ Цинъюаня не нашёл иного выхода, кроме как запереть ученика на целый год в одиночестве? Дрогнуло ли хоть что-то в его душе, когда этот ученик кричал и умолял выпустить его? Что сам Шэнь Цинцю сделал бы в таком случае? Впрочем… известно, что он сделал. Ему ли обвинять здешних наставников в бесчувственности и жестокости! Шэнь Цинцю тяжко вздохнул и спрятал руки в рукава. — Вижу, что ты не согласен, — сказал Юэ Цинъюань. — Но мне и правда не приходило в голову, что можно иначе. Он улыбнулся со странной мечтательностью. — Когда я узнал, что глава пика Цинцзин перестал наказывать учеников, то решил, что ничего толкового из них не вырастет. — Я не перестал их наказывать, — возразил Шэнь Цинцю. — Они у меня то и дело бегали вокруг пика или вне очереди дежурили на кухне. Но от таких наказаний хотя бы есть польза! А побои никого лучше не сделают. Юэ Цинъюань засмеялся. — Я, что, нарушил какие-то традиции? — Можно сказать и так. Но я посчитал, что раз уж сяо Цзю желает установить новые порядки на своём пике, то так тому и быть. — Ну спасибо, — буркнул Шэнь Цинцю. — Только годы спустя я понял, как ошибался насчёт твоих методов. На последнем собрании Союза бессмертных ни один из адептов пика Цинцзин не погиб, а три из них заняли место на золотой доске победителей. Три? Шэнь Цинцю следовало бы раньше поинтересоваться, кто оставшиеся двое! — Впоследствии я часто имел дело с шичжи Нин и шичжи Мином. Оказалось, что уровень совершенствования у обоих весьма неплох для их возраста. Но главное — они прекрасно справлялись с делами пика. — Юэ Цинъюань чуть помедлил и добавил: — Возможно, сяо Цзю не смог бы воспитать их так же хорошо. Вот это комплимент! Нин Инъин и Мин Фань, которых знал Шэнь Цинцю, разительно отличались от персонажей оригинального романа, и определённо в лучшую сторону. Но слышать подобное признание от главы школы было особенно лестно. Шэнь Цинцю ведь правда гордился своими учениками. Ха, похоже, его опыт доказывает, что детей стоит оставить в покое и не портить? — Но ты всё равно не остановишься? — спросил он. Юэ Цинъюань только молча покачал головой. — Ну так не тяни из меня душу, это так не сработает, — разозлился Шэнь Цинцю. — Как подготовишься к очередному ритуалу, так и приходи. Только будь любезен, возьми его из достойного доверия источника, а не из книжки, купленной на рынке. Пока Юэ Цинъюань собирал чайные принадлежности, Шэнь Цинцю молчал. Ему хотелось поскорее избавиться от общества этого человека, который вызывал в нём столько противоречивых чувств. Пока тот обвязывал его вервием бессмертных, он не произнёс ни слова. И только когда глава школы уже опустил решётку, Шэнь Цинцю всё же окликнул его. — Юэ Цинъюань, я сожалею о том, что наговорил тебе вчера. Я не собираюсь мстить тебе и, тем более, убивать тебя. И, — он сделал над собой усилие и всё-таки сказал: — я не ненавижу тебя. Но я очень зол. — Понимаю… — тихо проговорил Юэ Цинъюань, опустив голову. Шэнь Цинцю подошёл к решётке и схватился за прутья. — И ещё вот что. Я собираюсь выйти отсюда и жить эту жизнь дальше. Потому что другого Шэнь Цинцю в этом мире нет. Юэ Цинъюань так и не взглянул на него на прощание. Шэнь Цинцю стоял у решётки, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, с ужасом и тоской предчувствуя подступающую тишину.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------

Не вошедшее при монтаже (на этот раз в примечание всё не влезает) * * * * * ЮЦЮ: Раз уж я не благородный и не праведный по своей природе, то незачем и стараться... ШЦЦ: Глава школы, нет никаких благородных и праведных от природы людей. Все мы играем свои роли и справляемся лучше или хуже. Все мы порой разрывается между долгом и желанием. ЮЦЮ: Но ты в конечном итоге выбрал желание? ШЦЦ: Может и так. Хотя мне кажется, что мои долг и желания просто совпали. Мне повезло, ха-ха! * * * * * ЮЦЮ: Возможно, мне вообще неведомо то глубокое чувство сострадания, на какое способен ты. Даже по отношению к сяо Цзю я не сумел проявить сочувствие и поддержку. Может, потому он и искал утешения у тех женщин… ШЦЦ: (про себя) Эй, думаешь, у девушек из ивовых беседок лёгкая жизнь? Как будто им не приходится терпеть насилие и унижение! Вот только у этих несчастных женщин нашлась капля тепла для Шэнь Цзю, а у его названного брата, достигшего благополучия — отчего-то нет. ЮЦЮ: …возможно, я боялся расспрашивать его о том, что он пережил в эти годы. Боялся не вынести того, что узнаю… ШЦЦ: (про себя) Глава школы, вы сами себе противоречите. Уж определитесь, есть у вас эмпатия или нет. * * * * * ЮЦЮ: Может, ты действительно потерял память и придумал себе иную жизнь… Может, выяснится, что сяо Цзю всегда был здесь… ШЦЦ: Угу, было бы удобно. ЮЦЮ: Т__Т ШЦЦ: Не, а прикинь, и правда окажется, что он это я, и он типа всё вспомнит. Вот уж он тебе выскажет за всё хорошее! ЮЦЮ: … ШЦЦ: За анальную пробку в особенности. ЮЦЮ: О_о ШЦЦ: Он ее тебе собственноручно в задницу ввинтит. Без смазки. ЮЦЮ: О_О ШЦЦ: Хм, похоже, ты только рад будешь. * * * * * ШЦЦ: Так где ты откопал этот ритуал? ЮЦЮ: Ну… источник и правда был не очень надёжным. Но нужно ведь испытать все возможности! Вдруг сработало бы! ШЦЦ: Я смотрю, вы с Шэнь Цзю два сапога пара. Если уж ты решил провести этот трешовый ритуал чисто на всякий случай, то и с него сталось бы подсунуть Ло Бинхэ книжонку в духе «Как сформировать золотое ядро за десять дней» из серии «Даосы из великих школ скрывают это от вас». Просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.