Эпитафия

Шэнь Цинцю снился Ло Бинхэ. Он не видел лица ученика, но чувствовал тепло его тела, затылком ощущал горячее дыхание. Бинхэ обнимал его со спины, прижимаясь тесно, жарко, обвивая руками и ногами. Всё это было так привычно, так правильно, так нужно Шэнь Цинцю сейчас. Он плыл, таял, растворялся в нежности. Ло Бинхэ ослабил объятия, и теперь целовал шею и плечо Шэнь Цинцю, осторожно, почти невесомо. Его терпения никогда не хватало надолго. Скоро эти ласки станут смелее, настойчивее, бесстыднее. И Шэнь Цинцю был совсем не против. Он потянулся погладить ладонь Ло Бинхэ, лежащую на его животе… и проснулся. Он по-прежнему был в пещерах Линси, лежал на каменной приступке, служившей ему кроватью, запутавшийся в толстом тяжёлом одеяле. Реальность обрушилась на Шэнь Цинцю со всей невыносимостью. Он отбросил одеяло, рывком сел и расплакался. Успокоиться после этого долго не удавалось. Шэнь Цинцю начинал тренироваться, но руки и ноги не слушались его; открывал книгу, но строчки расплывались перед глазами; садился в медитацию, и не мог выровнять дыхания, постоянно ощущая комок в горле. Все эти дни он старался не думать о Ло Бинхэ, не надеяться на его вмешательство. Шэнь Цинцю ведь не какая-то там дева в беде! До сих пор он худо-бедно справлялся со своими проблемами сам. Справится и на этот раз, так ведь?.. И всё же ему почти невыносимо хотелось увидеть Ло Бинхэ. Просто взглянуть одним глазком, убедиться, что у него всё в порядке. Хотя бы потому, что именно в этом Шэнь Цинцю очень сомневался, и дело тут было вовсе не в боях на южной границе. Очевидно же, Ло Бинхэ места себе не находит, обнаружив, что учитель исчез без предупреждения! Отослал ли Юэ Цинъюань письмо? И если да, то поверил ли Ло Бинхэ тому, что в нём написано? Не заподозрил ли, что Шэнь Цинцю разозлился на что-то и действительно решил отдохнуть от навязчивого ученика? Они ведь как-то нехорошо расстались в тот день… Вот зачем Шэнь Цинцю ворчал? Всё же было прекрасно. Он вдруг явственно вспомнил Ло Бинхэ, обернувшегося в дверях, глядящего на него с невысказанной обидой. Это воспоминание оказалось таким острым, таким пронзительным, что у Шэнь Цинцю заныло сердце. Надо было заявиться прямо на военный совет и попрощаться как следует. Мало ли кто и что там подумал бы! В следующий раз он непременно обнимет Ло Бинхэ напоследок или хотя бы погладит по голове, даже если предстоит разлучиться на час. Но сколько ни убеждал себя Шэнь Цинцю в том, что следующий раз состоится, сомнения не оставляли его. А потому когда пришёл Юэ Цинъюань, он вздохнул с облегчением и уже не стал отказываться ни от чая, ни от разговоров — только бы отвлечься от мрачных мыслей. Нынче ему казалось, что эти разговоры важнее ритуалов. Потому что начинаться они могли с чего угодно, но сводились всегда к Шэнь Цзю. Казалось, само совместное пребывание Шэнь Цинцю и Юэ Цинъюаня в пещерах Линси — один огромный ритуал поминовения, устроенный в честь этого человека, эпитафия длиной в несколько тысяч строк на его несуществующей могиле. Юэ Цинъюань говорил, а Шэнь Цинцю слушал. Когда-то Система объявила, что сюжетная линия оригинального Шэнь Цинцю восстановлена на сто процентов, но очевидно, что множество её деталей так и остались нераскрытыми. Не то чтобы нынешний Шэнь Цинцю так уж жаждал их знать. Но кто-то ведь должен всё это помнить. И кому-то Юэ Цинъюань должен был излить душу. Глава школы потерял единственного близкого человека и долгие годы даже не осознавал этого. Страшно представить, каково ему сейчас! Юэ Цинъюань не мог даже похоронить Шэнь Цзю. Ему не с кем было разделить своё горе, кроме этого попаданца, который, пусть и невольно, отнял жизнь его названного брата. Что ещё мог сделать попаданец? Только выслушать, терпеливо и дружелюбно. Ведь как только он начинал злиться или хамить, глаза Юэ Цинъюаня загорались безумной надеждой, и слишком уж жестоко было эту надежду поддерживать. Все истории, которые рассказывал Юэ Цинъюань, были одновременно трогательными и жуткими. К примеру, в возрасте десяти лет Шэнь Цзю взял под покровительство мальчика из числа новоприбывших маленьких рабов. Такого за ним прежде не водилось. Паренёк был худеньким и тихим, драться совсем не умел. Шэнь Цзю таскал его с собой по улице, когда просил подаяние, и даже разрешил спать в тёплом углу, который они занимали вдвоём с Юэ Ци. Через несколько дней в мальчишке распознали девочку, сразу перевели в другой барак, отмыли, переодели и вскоре продали. — Девочки долго не задерживались, — вспоминал Юэ Цинъюань. — Большинство из них становилось служанками в богатых домах — не такая уж плохая судьба. А вот мальчики мало кому нужны, так что самым лёгким способом заработать на нас было отправить просить милостыню. — А потом? — спросил Шэнь Цинцю. — Когда мальчики вырастали? — Кто-то не доживал. Кто-то сбегал. Кого-то всё же продавали. Хуже всех было тем, кто попадал на рудники. — А что же вы с Шэнь Цзю? Собирались сбежать? — Собирались… — Юэ Цинъюань вздохнул. — Сбежать было нетрудно, да только мало кто из ребят на это решался. Все уже успели хлебнуть бездомной жизни, а тут была какая-никакая крыша над головой. Но у нас с сяо Цзю были свои причины. Оказалось, что Юэ Ци с юных лет обладал способностями лидера. Он умел предотвратить ссору между мальчишками, подбодрить новичка, осадить слишком уж зарвавшегося наглеца, отговорить замыслившего побег. Со временем хозяева сделали присмотр за остальными ребятами его основной обязанностью, освободив от необходимости собирать подаяние. Он уговаривал хозяев назначить Шэнь Цзю ему в помощники, но те отказали. Более того, после этого разговора они особенно невзлюбили Шэнь Цзю. Покровительство Юэ Ци уже в те времена выходило ему боком! — Похоже, эти люди всерьёз вознамерились оставить меня при себе и даже намекали, что дадут мне свободу, при условии, что я продолжу работать на них. А вот от сяо Цзю они хотели избавиться, полагая, что он дурно на меня влияет, — сообщил Юэ Цинъюань со смешком. — Сяо Цзю нарочно ввязывался в драки, грубил и вечно ходил в синяках, чтобы никто не захотел его купить. Строптивые рабы спросом не пользуются. Мы с ним думали потерпеть до весны, и тогда уже сбежать. Да только всё закончилось осенью. Он замолчал, и Шэнь Цинцю приготовился было слушать душераздирающую историю о расставании и новой встрече Шэнь Цзю и Юэ Ци. Но глава школы вдруг заявил: «Ладно, не будем об этом» и принялся рассказывать, как в бытность свою учеником пика Цинцзин Шэнь Цзю пропал на целую неделю. Наставники уже посчитали, что он сбежал, но вскоре обнаружилось, что юноша спрятался в дальнем углу дровяного сарая и всё это время медитировал. Тогдашний глава пика наказал ученика со всей строгостью, однако в итоге обратил на него внимание и приблизил к себе. — Вот так и получается, что у учеников не формируется понятия правильного и неправильного, — проворчал на это Шэнь Цинцю. — С этим у нас беда, — весело заметил Юэ Цинъюань. Следующая история была о том, как Шэнь Цзю — тогда уже Шэнь Цинцю, недавно ставший главой пика, — получил травму на одной из миссий. Юэ Цинъюань тогда в школе отсутствовал (кажется, уехал на Собрание глав великих школ), а обращаться на Цяньцао Шэнь Цинцю не пожелал, сколько его ни уговаривали. Адепты пика Тысячи трав тайком следили за ним, выжидая момента, когда он потеряет сознание. Обратились даже к Лю Цингэ, но тот драться с раненным товарищем отказался. В конце концов, Шэнь Цинцю поскользнулся и из-за постоянной боли, не сумев удержать равновесие, упал, заодно повредив и руку. Тут адепты Цяньцао накинулись на него, скрутили и успели прижать к лицу губку с одурманивающим составом, после чего Му Цинфан наконец смог его прооперировать. Ситуация была ужасной, но Юэ Цинъюань рассказывал о ней так забавно, что нынешний Шэнь Цинцю покатывался со смеху. Затем глава школы поведал о том, как его шиди поссорился с неким заклинателем из дворца Хуаньхуа, юношей дерзким и дурно воспитанным. Желая проучить наглого юнца, Шэнь Цинцю заявил, что видит на его платье личинку огненного шелкопряда, и в попытках уничтожить опасное существо с помощью напитанных ци ивовых листьев изорвал ему одежду до состояния лохмотьев. Юнец громко возмущался и обещал рассказать обо всём старому хозяину дворца. Неизвестно, выполнил он свою угрозу или нет, но никаких жалоб из Хуаньхуа на главу пика Цинцзин не поступало. Случай был забавный, вот только произошёл он не с оригинальным Шэнь Цинцю, а с нынешним. Тот сам не знал, что на него тогда нашло. Возможно, нападки на школу Цанцюн вывели его из себя. Но в конечном итоге он решил, что избалованному юноше не помешает урок хороших манер от прославленного мастера. Юэ Цинъюань при этом не присутствовал, и неясно было, то ли он забыл, что происшествие случилось уже после искажения ци, изменившего личность главы пика Цинцзин, то ли Непревзойдённый Огурец, сам того не ведая, повторил поступок оригинального злодея, о котором (он совершенно точно помнит!) не читал в «Пути гордого бессмертного демона». Не то чтобы он хотел походить на оригинального Шэнь Цинцю. Но всё же старался более или менее соответствовать образу. Угадал он с какими-то деталями, или они были частью его собственной натуры — как теперь определить? Спустя столько лет уже и не скажешь, что Шэнь Цинцю унаследовал от Шэнь Цзю, что от Шэнь Юаня, а что изобрёл сам уже после переселения в этот мир.

* * *

Чай закончился, а вместе с ним и воодушевление Юэ Цинъюаня. Он молча вертел в руке опустевшую чашку, и Шэнь Цинцю словно протрезвел. Возможно, дело тут вовсе не в долгих поминках, а в том, что они оба тянут время? — Глава школы подготовил следующий ритуал? — строго спросил он. — Да, — ответил Юэ Цинъюань. — Ты же сказал мне без этого не являться. — Ну так чего ж ты ждёшь? Юэ Цинъюань замялся. — Ритуал будет… действительно неприятным. Шэнь Цинцю молча встал и направился в кабинет. Как будто он ожидал иного! Главе школы больше ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. — Раздеваться надо? — Д-да… но штаны можно оставить. Шэнь Цинцю снял и аккуратно сложил пояс и халаты. Он сел на краешек каменного ложа, и взгляд его упал на столик с приготовленными для ритуала принадлежностями. Среди прочего на чистом куске ткани лежал остро заточенный нож. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Должно быть, это отразилось и на лице, потому что Юэ Цинъюань поспешно сказал: — Прости. Мне придётся сделать несколько порезов. Но серьёзных ранений не будет. Несколько порезов. Шэнь Цинцю в ужасе смотрел на сверкающее лезвие и судорожно пытался понять, какой у него выбор. По всему выходило, что никакого. — Сколько? — спросил он мрачно. — Двенадцать, — еле слышно ответил Юэ Цинъюань. Ну что ж, двенадцать это не тысяча, и даже не сотня. — Ладно, — сказал Шэнь Цинцю и опустился на ложе. В конце концов, он участвовал в битвах с монстрами и демонами, пережил четыре смерти, отравление Неисцелимым, проглатывание демоническим змеем и проросшие сквозь кожу побеги цинсы. Переживёт и это. — Лучше будет зафиксировать тебе руки и ноги, чтобы не случилось более существенных травм, — извиняющимся тоном сказал Юэ Цинъюань. — Угу, — согласился Шэнь Цинцю, чувствуя себя жертвой какого-то ужасного развода. На всё это нельзя было соглашаться… и нельзя было не согласиться. Юэ Цинъюань приковал его к каменному столу и начертил на теле знаки печати. В воздухе плыл запах благовоний. Шэнь Цинцю закрыл глаза. Первый порез он выдержал, не издав ни звука. На втором судорожно вдохнул и скрипнул зубами. Почему-то получать раны в бою не было так больно. На четвертом (или пятом?) порезе Шэнь Цинцю уже кричал. Этот ритуал не был пустышкой. Прохладные потоки ци скользили по коже, проникали в тело через порезы, ласково трогали что-то внутри, словно пробуя, проверяя содержимое. Шэнь Цинцю пытался угадать, где его в следующий раз коснётся лезвие, и никогда не угадывал. Боль обрушивалась неожиданно, к ней невозможно было привыкнуть. Один раз он потерял сознание, но от следующего пореза снова пришёл в себя. Ему казалось, он слышит звон Сюаньсу, как будто Юэ Цинъюань вынул из ножен свой меч и использует его вместо ритуального кинжала. Но проверить это Шэнь Цинцю не мог — глаза его застилала алая пелена; он даже не знал, открыты они или закрыты. Шэнь Цинцю не сразу понял, что всё закончилось — казалось, боль переполнила тело, и новой оно всё равно не смогло бы вместить. Он лежал, пытаясь выровнять дыхание, но с каждым выдохом из горла рвался стон. Странно, но у него так и не выходило открыть глаза. Его волокло куда-то в холодную, пропахшую кровью тьму. Звон стих, но его эхо всё ещё билось в голове. Сквозь него прорастали шорохи, шёпоты. «Сяо Цзю…» — звал кто-то издалека, и этот кто-то никак не мог быть Юэ Цинъюанем, потому что голос был детским, перемежался всхлипами и бормотанием. «Сяо Цзю-ю… где ты?» Шэнь Цинцю даже порывался ответить, хоть и не знал, что отвечать. Но не в силах был произвести ни одного членораздельного звука. У него мелькнула ужасающая мысль о том, что он действительно Шэнь Цзю, что во время того давнего искажения ци его душа успела слетать в отпуск длиной в две земных ветви и с неизбежностью вернуться обратно, что где-то в глубинах его сознания хранится запечатанный сосуд с воспоминаниями, который ни в коем случае нельзя открывать. А потом и эту мысль поглотила тьма.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------

Не вошедшее * * * * * ЮЦЮ: Я просил хозяев назначить сяо Цзю мне в помощники, но они отказались. ШЦЦ: Ты просто хотел ему помочь или от него правда была бы польза? ЮЦЮ: Конечно, я хотел ему помочь. Но от него была бы польза! Сяо Цзю не раз говорил, что я слишком мягкий, и многие этим пользуются. ШЦЦ: … ЮЦЮ: Мы даже придумывали с ним, что в особенно сложных случаях он может наорать на вредного мальчишку или даже побить его, а я потом посочувствую. Тогда тот охотнее будет слушать мои советы. ШЦЦ (про себя): Ого! Злой полицейский и добрый полицейский! ШЦЦ (вслух): А школой вы так же управляли? ЮЦЮ: Ну… * * * * * ЮЦЮ: Сяо Цзю нарочно ввязывался в драки, грубил и вечно ходил в синяках, чтобы никто не захотел его купить. Строптивые рабы спросом не пользуются. Хотя он уже тогда был очень красивым... ШЦЦ (про себя): Не знаю, не знаю... в манге, которую читала моя мэймэй, такой раб был бы нарасхват. ЮЦЮ: ... ШЦЦ: Прямо горячий пирожок! ЮЦЮ: Ты проголодался? ШЦЦ: Я, что, вслух это сказал? * * * * * ЮЦЮ: Из-за того, что сяо Цзю голодал в детстве, его всегда угнетала эта зависимость от пищи. Он как можно скорее старался сформировать золотое ядро и обучиться инедии. Когда он стал главой, то запретил готовить лакомства на пике Цинцзин и сильно ограничил рацион, чтобы не создавать соблазнов для себя и других адептов. ШЦЦ (про себя): О нет! Это ж как выглядело со стороны — глава пика запретил всем вкусняшки, а сам трескал их в одиночку? (вслух) Надо будет обязательно снять этот запрет! Я-то думал, что это многовековая традиция, а-а-а! ЮЦЮ: Да ты не беспокойся, твои ученики выучились стряпать сами. А кто зарабатывает деньги на миссиях, покупает лакомства в Шуанху. Отличная мотивация для проявления активности.