Ацетон

Джесси прислонил к стене рюкзак, потянув молнию. Внутри — свёрток с амбалажем от ингаляторов, украденный из аптеки, пустые блистеры с выдавленными таблетками и зиплоки с крошкой метамфетамина. Качество продукта оставляло желать лучшего, но суть была не в его чистоте и пригодности к употреблению, а в возможности сравнить. Учиться. Делать лучше. На полу, среди тряпок, стоял старый штатив с подставкой под колбы. Он начал раскладывать стекло по порядку: пробирки, мензурки, воронки, пипетки. Всё, чего не хватало в наборе юного химика — школьное, сворованное по штуке за неделю. Уайт взорвался бы от ярости, узнав, что, пользуясь доверием, Джесси крадёт лаборантское оборудование исподтишка… И всё же иррациональная часть мозга отчаянно верила — он тоже когда-то так начинал: с пустого гаража и мечты, упакованной в пару стеклянных колб. А значит, мог понять и простить. Наверное. В любом случае, он надеялся, что успеет вернуть стекляшки на место прежде, чем тот заметит. С того самого момента, как идея «варить самому» пустила корни, жизнь Джесси крутанулась, сдвинулась, и день ото дня сдвигалась всё сильнее. Точку невозврата отследить было сложно. Может, это случилось, когда он стоял в аптеке, сунув под толстовку две пачки ингаляторов. Или чуть позже — свалившись в гараже на спину и вдруг наблюдая, как солнечные лучи ложатся на стеклянную воронку, поблескивая, точно лезвие. А может — в тот самый момент, когда впервые произнёс про себя: «Я могу. Один. Без него». Так или иначе, в этот понедельник он проснулся без тянущей боли в груди, пришёл на занятия без опозданий и спокойно учился на дополнительных занятиях с Уайтом. А в эту среду — уже начал разнюхивать. Осторожно. Он вернулся на допы с тем лицом, с каким вор входил в чужой дом. Улыбка — натянутая, в глазах — хищно-отстранённый интерес, на парте — аккуратно выложенная тетрадь. Страницы пахли чернилами и страхом ошибиться. Сказать не то, выдать себя. Но страх же и подталкивал вперёд, как хороший катализатор. — Мистер Уайт, — начал, стоило оказаться вдвоём за ширмой лабораторного стола, — а если, ну… гипотетически, этанол перегнать по-другому, без дрожжей — это вообще возможно? Уайт даже не поднял головы. — Ты имеешь в виду без ферментации? — Типа того. Через какие-нибудь там… химикаты. Что бы там ни было между ним и Уайтом — боль, секс, страх, поцелуи, сцена в ванной, запах губ, впоследствии разбивших его на осколки, — всё отступило на второй план, потому что мозг был занят другим: дозировки, схемы, термины. Джесси всё чаще забывал смотреть на чужие руки, как раньше, и больше не ловил взгляды. Не ждал похвалы. Не искал тех микродвижений, от которых сжимался живот. Он знал, они никуда не делись, но также с кристальной ясностью понимал — в химии не было места слабости. Так ему сказали однажды. — Возможно, — наконец сказал Уайт, откладывая пробирку и поправив манжеты рубашки. Сегодня, на удивление, на нём не было свитера. — Но потребуются более агрессивные условия. — Я слышал, типа, бывают схемы без органики. Через восстановление. Или я чё-то путаю? Он всё чаще говорил «типа», «если не путаю», «где-то читал». Неуверенность была лучшей защитой. Уайт, в отличие от других, не рвался учить, если видел, что ученик настроен всерьёз — он предпочитал испытывать. Давать крошки, не хлеб. И эти крошки Джесси теперь собирал, как охотник. — Восстановление эфедрина, — ответил Уайт после короткой паузы. — Классическая редукция с использованием йода и красного фосфора. Интонация была обманчиво спокойной, но взгляд скользнул чуть выше линии глаз. Задумался о чём-то?.. «Догадывается?». Джесси склонился над тетрадью, разыгрывая невинную сосредоточенность. Начал писать, будто бы делал пометки по теме урока: бессмысленные стрелки, символы, выдуманные аббревиатуры. Йод, красный фосфор, просто соединить — не значило получить результат. Каждому веществу нужна была среда, растворитель, который удержал бы реакцию. Растворитель… Уставившись в угол тетради, он начал перебирать в голове всевозможные варианты. Ацетон — слишком летуч. Эфир — легко воспламеняется, особенно при плохой вентиляции. Бензол — вообще яд. Тогда, что, толуол? Хлороформ? Спирт? Каждый вариант вёл в тупик либо по доступности, либо по безопасности, либо — по обоим критериями сразу. Он прикусил губу, задумчиво чертя на полях «MePh» и ставя знак вопроса. Вдруг, как вспышка из глубин памяти, на периферии всплыло слово, услышанное накануне. Пацаны-баскетболисты обсуждали мазь для суставов с диметилсульфоксидом в составе. Он отлично проникал в кожу. — Мистер Уайт, я правильно помню, что этот, как его… диметилсульфоксид, который в мазях — это растворитель? Уайт молча отсоединил зажим от штатива. Металл стукнул по пластику. — Один из наиболее универсальных, да. Но в медицинской практике используются крайне осторожно. Ты сказал, в мазях? — на фоне звякнуло стекло. — Проницаемость через кожный барьер и клеточные мембраны — это не шутка. В паре с веществами, которые не предназначены для прямого попадания в кровоток, например, с пестицидами, промышленными реагентами и остатками тяжёлых металлов, диметилсульфоксид опасен. Скажем так, он не различает, что можно транспортировать, а что нельзя. — Значит, перчатки… — Перчатки. Очки. Проветривание. И мозги. Желательно в активном режиме, — Уайт наконец поднял взгляд, слегка хмурясь. — Ты, что, собрался с ним работать? — Не, просто интересно, — интонация не выдала триумфальной дрожи, как и лицо. Улыбка была всё той же, лениво-растянутой, почти дерзкой. Он опустил глаза в тетрадь, пару раз постучал ручкой и добавил: — Я ж не идиот. Уайт хмыкнул. — Обнадёживает. Щёлкнув выключателем паяльной лампы, тот подвинул поднос с реактивами ближе к себе и начал методично проверять метки на пробирках — лицо вновь обрело хрестоматийную отстранённость. А Джесси продолжил сидеть, глядя в тетрадь. Ручка бездумно скользила по тетради. Где достать ДМСО? Продавали ли его в аптеках? Стоило ли ему ехать в клинику ортопедии, будто собирая заказ для деда, у которого артрит — якобы тот не выносил ни один обезболивающий крем, кроме какого-то, в котором был «такой диметил… сульфоксид, или как он там»? И следом добавить: «Вы не знаете, продаётся ли он отдельно?»… — А йод тоже опасен? — спросил через время. — Физически неопасен. Кстати, ты знал, что йод — один из главных маркёров, по которому ищут кустарных синтетиков? Пытаясь нивелировать удар, Джесси усмехнулся. Мысли метались: то ли кивнуть, то ли отрицать, то ли сыграть на дурака. — Типа… я думал, он просто антисептик. Йод, зелёнка, вся фигня. Звучит как-то… несправедливо по отношению к химикам, — протянул. — Где ж они тогда берут его в больших количествах, чтоб не нарваться на копов? Типа, из йодированной соли? Уайт приподнял брови, наконец поднимая взгляд от пробирок. На лице промелькнула та редкая, почти забытая тень — весёлое снисхождение. Как будто он вдруг вспомнил, что перед ним сидит не преступник, а всё ещё ученик. Всё ещё Джесси. — Йод из соли, — повторил, сдерживая смех. — Пинкман, поверь: ни один уважающий себя химик не станет заниматься такой ерундой. Чтобы добыть йод из соли, пришлось бы сначала переработать десятки килограммов продукта. А потом вываривать, выпаривать, фильтровать. И всё ради пары граммов. «Ну ясно». Джесси качнулся на стуле, решив, что, так и быть, закупит йод в супермаркете. Несколько пузырьков здесь, пару там, вопрос времени и настойчивости. Не так уж он и глуп. — Ещё вы упомянули фосфор. Это тот, что на спичечных коробках? — Во-первых, на коробках обычно смесь с диоксидом марганца, во-вторых, эта технология давно устарела, и, в-третьих, я говорил про специфичный, красный фосфор, который не продают. С другой стороны, если ты химик-любитель, вываривающий йод из соли, — в голосе скользнула ирония, — можно извлечь его, скажем, из туристических спичек. Продолжая раскачиваться, Джесси хмыкнул, делая вид, что тоже позабавлен ситуаций. Тем временем в голове уже родился план: спортивный магазин, отдел с палатками, котелками и баллонами для горелок. Он представил, как берёт сразу десять упаковок. Кассир косится, но в ответ получает лишь: «Готовлюсь к зомби-апокалипсису, братан». — Как-то мы обсуждали, что большинство редукций запускаются только при плавном нагреве. Это касается и фосфора, да? — Естественно. Среди прочих, ему также нужен теплоноситель, но не открытое пламя. Водяная баня, например. В лаборатории что-то цокнуло: пробирки на металлическом лотке дрогнули, отозвавшись тонким, едва слышным звоном. Может, сквозняк. Может, мимолётный толчок извне — от реакции между людьми, застывшими по разные стороны стола. — Скажи, Пинкман, — вдруг прозвучало обманчиво мягко, — зачем тебе всё это? Джесси глубоко вдохнул. Он уже знал всё, что нужно: все компоненты, температурные режимы и мелкие детали, отличающие импровизацию от настоящего процесса. В этом и была вся суть: не просить, а вытянуть, не спрашивать напрямую, но провоцировать. А Уайт?.. Да что Уайт. Отдаляться от него уже вошло в привычку. Как и врать прямо в глаза, не отводя взгляда. Он съехал ниже на стуле, приняв самый безразличный вид из всех, который мог бы изобразить. — Да хорош вам, мистер Уайт, — сказал примирительно. — Мне внатуре интересно, как там чё работает, и не больше. Вы ж знаете, я даже колбу нагреть нормально не могу. — Я понял. Ты случайно вышел на восстановление эфедрина и просто так, из праздного интереса, расспрашиваешь про температурные режимы реакции, — он холодно усмехнулся, резко поправляя очки, и вдруг выпрямился во весь рост, чтобы на тяжёлом выдохе громко сказать: — Схема синтеза метамфетамина, Пинкман. Шаг за шагом, в твоём исполнении. Бровь дрогнула сама собой. Уайту осталось всего ничего, один шаг, чтобы разговор сложился в простое «Пинкман варит» и последующие — «Пинкман, я тебя вытащу». А вытаскивать придётся. Стоит начать варить мет по-настоящему, что-нибудь обязательно пойдёт наперекосяк: смесь взорвётся, колбы треснут, кто-нибудь нагрянет невовремя и обязательно потом сдаст. Когда это случится — а оно случится — Джесси не хотел, чтобы Уайт стоял рядом. Не хотел втягивать в своё дерьмо вновь, как тогда, с отцом — и вообще, мать его, не хотел быть спасённым. Изо всех сил натягивая на лицо нечто сродни возмущения, он фыркнул. — О, серьёзно… Прям схема? Я слышал, мет делают чуть ли не из таблеток от простуды, а вы говорите так, будто я лабораторию дома открыл, — закатил глаза и подался вперёд. — Не, правда. Я просто хочу знать, как это делают, чтоб понять, какую дрянь лизал на тусе. Вот и всё. Это ж не преступление — понимать, да? — Не преступление. — Именно. Мне казалось, вы порадуетесь, что я типа, серьёзно к делу подхожу. А вы… на допрос поставили, — он замолчал; потом легко, нарочито беззаботно пожал плечами. — Короче, если я вас как-то этим напряг, то извините. Серьёзно. Могу вообще всё забыть. Вернёмся к домашке, — и широко усмехнулся, пытаясь разрядить атмосферу. Мол, всё нормально. Забудем. Забудем этот разговор, как забывают сон, от которого просыпаешься в холодном поту. Всё было не всерьёз. Но, скрестив руки на груди, Уайт замолчал. Ни слова. Ни жеста. Лишь взгляд — пронизывающий, как рентген, очевидно, выискивающий правду за фасадом наигранной беззаботности; взгляд, которым срезают маски, как кожицу с яблока, по кругу, не прерываясь. И тогда Джесси понял: не сработало. Он переусердствовал. Пропустил момент, когда можно было, отсмеявшись, остаться хотя бы безобидным идиотом. Теперь он был умным идиотом. Опасным. Паника пошла по спине тонкой струйкой. Надо было отвлечь — любой ценой. Не дать копать глубже, не дать добраться до сути. Разбить по касательной тревожную ось, вокруг которой начал вращаться Уайт. Но как? Он не знал. Не знал — и потому пошёл ва-банк. С надеждой, что ветер подхватит, Джесси поднялся с места. Лениво, будто просто разминал затёкшие ноги — не глядя прямо, чтобы не выдать дрожь в зрачках, и не ускоряя шаг, чтобы не показать, как колотится сердце. «Главное, чтобы Уайт перестал думать о мете», повторял про себя, как мантру, обходя лабораторный стол по кругу. А когда приблизился уже непозволительно близко, выдохнул на ухо: — Мистер Уайт, а может, нахер домашку?.. Прошла ведь почти неделя. Тёплый воздух слов затёк под воротник. Джесси больше не двигался, замерев в точке, где их тела ещё не касались. — Вы ж помните, — прошептал на грани слышимости, — как было в тот раз. Он не назвал, когда. Не указал, где. Не озвучил, что именно. Не нужно было — в этом голосе было достаточно: там была ванная, обжигающий холодом пол, начищенный кафель, чужая рука у затылка и их кровавое отражение в зеркале, от которого невозможно было оторваться. Всё это прозвучало — без единого слова. Джесси сделал ещё шаг, не отходя, а переступая ближе. Лишь скользнув взглядом по изгибу челюсти и поджатым губам, было несложно заметить, как Уайт напряжён: в каждой черте — самодисциплина, наложенная, как шрам, поверх слегка обветренной кожи. Тем не менее, именно на этом лице он однажды видел желание. И теперь пытался вытащить его снова, в прикосновениях пряча: «не копай глубже», «не анализируй разговор», «не надо». — Мы можем заняться… чем-то другим, — голос сорвался в шёпот, коснулся шейной впадины и растворился. — Пинкман, — почти прорычал Уайт. — Ты серьёзно думаешь, это сработает? Внутри, между сердцем и диафрагмой, что-то мелко затрепетало, как мотылёк, случайно залетевший в замкнутое пространство. Паника и возбуждение. Ужас и предвкушение. Джесси знал, что выглядит, как собака, просящая ласку после удара, и что только что превратил себя в инструмент, в ловушку, в мягкое подбрюшье слабости. Но также знал, что он ещё нигде — никогда — и ни с кем не был настолько собой. — А почему нет? И медленно встал на колени. Как будто просто присел у лабораторного стола, что-то уронив и собираясь поднять. Но не поднял. Пальцы легли на край брюк — чуть выше колена Уайта, одновременно ища опоры и двигаясь вдоль шва. На миг стало стыдно: не от самого жеста, а от того, насколько естественным он сам вдруг стал. Говорил как манипулятор, но глаза были честными. Соблазнял, но не прятался. Использовал, но себя — в первую очередь. Он жертвенно вскинул голову, ища глазами чужой взгляд. — Я не знаю, что вы сейчас думаете. И, наверное, не хочу знать, — провёл большими пальцами по бокам бёдер. — Но если видите во мне угрозу, — голос дрогнул, — позвольте быть ей до конца. Всё, чего Джесси хотел, — чтобы в этот момент Уайт перестал думать о синтезе, о фосфоре, о йоде и дозировках. Перестал разбирать ситуацию, как уравнение. А просто смотрел. На него. Только на него. Он провёл пальцами по линии ремня — почти невесомо, — проверяя, сколько ещё сможет сказать телом вместо слов. Уайт по-прежнему не двигался. И пусть ни один мускул на лице не дрогнул, тело выдавало его с головой: заметное напряжение мышц, жёсткий стержень позвоночника, стиснутая челюсть, от которой заходили скулы. Однако он до сих пор открыто не сопротивлялся. Разрешал?.. Ощущая каскад сердцебиения под кожей, Джесси наклонился ниже, пока лицо не оказалось на уровне живота Уайта. Лоб мягко коснулся рубашки; нос — ткани брюк, там, где та натянулась, обрисовывая изгиб паха, — и с силой втянул воздух. Глоток за глотком. Запоминая и одновременно пытаясь понять, где заканчивается человек, который умеет держать себя в руках, и начинается тот, кто бесповоротно срывается в пропасть. Миллиметр, отделяющий рот от горячей ткани, сократился до прикосновения. Мучительно медленный поцелуй лёг там, где был металл молнии, и язык аккуратно расправил каждую складку ткани — пока, наконец, не нащупал то, что искал. Джесси невидимо ухмыльнулся. Голова качнулась вбок, описывая полуокружность вдоль основания члена, наощупь очерчивая. Послышался вымученный вздох. Уайт облокотился руками на стол позади, задирая голову к потолку. «Молитесь», со сладким злорадством подумал, понимая, что сделает через мгновение. Тогда, в ванной, он не видел почти ничего — только ощущал: кожу, вес, толчки, пальцы у корней волос. Всё было в темноте, в зеркале, в панике. Но сейчас — нет. Сейчас он был решительно настроен запечатлеть то место, где скапливались самоконтроль и желания мистера Уайта десятилетиями. С тем уважением, которое испытывают перед неизведанным, он нашёл пряжку; прикоснулся, как к алтарю, дыша через нос в такт грудной клетке напротив, — и вытянул ремень из шлёвок. Пуговица раскрылась; молния разъехалась в сторону. Из-под ткани проступила кромка белья и полоска незагорелой кожи. Джесси хотел бы продлить этот миг навечно: уязвимый мистер Уайт, с руками, вцепившимися в край стола, натянутыми сухожилиями на шее и неровным дыханием в сторону потолка, намеренно не смотрящий вниз. Но время было не на их стороне — так, преодолевая вес напряжённого тела, вскоре он спустил и брюки, и нижнее бельё одним движением. Обнажённый, Уайт пах иначе. Терпко, насыщенно, пряно. Джесси сделал глубокий вдох, до дна лёгких, фанатично заполняя носоглотку. Он был близко. Так близко, что мог рассмотреть каждую венку, каждый паховый волосок, каждую веснушку. За всю жизнь он видел немало эрекций — мельком, случайно, в раздевалках, на вечеринках, в порно и в зеркале. Свою знал наизусть. Чужие — не задерживал в памяти: все они были лишь вариациями биологии — плоть, сосуды, оттенки возбуждения. Мимолётные телесные факты. Так казалось, по крайней мере. А теперь… Джесси не знал, чего ждал: возможно, большего, или меньшего, тяжёлого, резче очерченного или, наоборот, мягкого, — но член перед ним, подрагивающий в ожидании, оказался пугающе правильным. Именно таким, каким должен был быть для него. Он провёл пальцами по бедру, почти невесомо. Кожа отозвалась под подушечкам пальцев тонкой дрожью. В голове, голосом популярного телеведущего, отчего-то прозвучало торжественное: «Итак, минет?». Ему еле удалось скрыть нервную улыбку, вдавив пальцы в бёдра сильнее. Он никогда раньше не делал этого. Ни разу. Даже не фантазировал — разве что в порывистых, странных снах с безликими незнакомцами. И всё же, сейчас всё было довольно конкретным: кожа, запах и даже напряжённое молчание в комнате. Веки опустились, будто это могло помочь сосредоточиться; тело подалось ближе, пока жар не вспыхнул прямо перед лицом. Джесси бережно обхватил член ладонью, точно держал в руке стеклянную ампулу, склонился навстречу, — «Чувак, с Богом» — и, высунув язык, прошёлся им по венозной дорожке. Сперва ощущения показались странными, как если бы он гладил пульс, обнажённый и вывернутый наружу, а затем — неясно, когда — он и сам стал частью этого пульса. Сумбур мыслей слипся в единственную мысль: это происходит на самом деле. Головка напряглась, вплотную касаясь губ, и Джесси податливо открыл рот. Почти сразу стало тесно. Не в горле — в сознании. Он лизнул ту по кругу, смакуя — и чувствуя, как на вкус отзывается просочившаяся смазка. Солоновато. С лёгкой кислинкой. Затем провел вдоль вены, что тянулась по нижней стороне, не отрывая взгляда от живота Уайта. Кожа там ритмично вздымалась и опадала, как если бы внутри жил зверь, которому не давали вырваться. В сознание вспыхнул риторический вопрос: а хватит ли вообще сил приручить этого зверя? Зажав основание ладонью, пытаясь одновременно и удержать и отмерить то, что готов был взять, он втянул член в рот, хлюпнув слюной. Жадная натура хотела присвоить всё и сразу, но — нет. Сначала лишь пару сантиметров, чтобы привыкнуть к форме, весу и тому, как член ложился на язык. Создавая вакуум, губы сомкнулись крепче. Уайт вздрогнул, отозвавшись неосознанным движением: толчком вперёд, глухим стоном, сорвавшимся с губ, но прикушенным зубами. Джесси едва не подавился. Но, вопреки, рука пуще прежнего вжалась в бёдра, чтобы не дать отпрянуть. Он, чёрт возьми, только вошёл во вкус. Во всех смыслах. Нижняя челюсть расслабилась, позволяя члену скользнуть дальше. Давление на нёбо усилилось, и глотка отозвалась естественным протестом в виде рвотного рефлекса. И всё же — плевать. Сознание накрыло наркотическим удовольствием, сродни введению героина, когда мозг понимал: вместе с лёгкой болью следом неизбежно придёт эйфория. Он втянул в себя всё, невзирая на физиологию и насколько позволяла решимость, обвивая член голодной змеёй: губами, языком, горлом, как мог. Облизал головку, влажную от слюны. Провёл языком по жилке от основания до конца. И снова взял в рот — глубоко. Настолько глубоко, что, пожалуй, сдвинься он ещё немного, головка коснулась бы сердца. От интенсивности темпа колени разъехались в сторону; спина выгнулась, как у кошки. Руки начали сумбурно двигаться по ногам, животу, вверх, вниз, как будто не могли выбрать, за что держаться, а потому хватались за всё сразу. Движения Уайта тоже стали неровными. Дыхание, как и тело, сбилось в неровные толчки, выдавая уже не наблюдателя, но полноправного участника. Джесси усилил хватку, прижав язык к основанию, и задвигался быстрее. Мокро. Смачно. Бесстыдно. Происходящее стало обжигающе правильным. Не потому, что он знал, как надо, — а потому что тело знало. Потому что интуиция, та же, что когда-то учила подбирать пропорции реагентов, сейчас подсказывала точный угол, давление и ритм. Это была химия, только другого порядка — та, что возникает между людьми, когда границы растворяются. Иногда Джесси ошибался. Сбивался: задевал зубами, чересчур сжимал губы, задыхался, вынужденно отстраняясь. Но каждый раз — возвращался. Втягивал, отпускал, снова втягивал: то резко, коротким движением, то растягивая скольжение до предела, то задерживаясь на вдохе, позволяя члену полностью занять рот. Слюна текла свободно, скапливаясь в уголках губ и стекая по подбородку. Каждый вдох через нос приносил новый оттенок запаха, каждый выдох — ощущение контроля. Ни один наркотик не кружил голову так. Ни одна доза. Ни одна ночь. Ни один человек. Сверху послышался низкий стон, и Уайт сжал край стола так, что костяшки побелели, а бёдра насели до упора. Джесси глухо завторил в унисон, прямо с членом во рту, вибрацией в горле ощущая, как дрожит внутри. Он и сам был на грани. Жар внизу живота стал почти невыносимым, расползаясь по венам, а пульс в висках стучал всё громче. Правая рука бессознательно скользнула вниз. Ладонь мягко накрыла промежность и начала поступательные движения, повторяя ритм, который задавался губами. Как в химическом процессе, теперь и здесь всё было синхронно: язык скользил по всей длине Уайта, а пальцы — по контуру собственного возбуждения. Не переходя черту. Пока. — Пинкман… Чужая ладонь легла на затылок, направляя, как учитель — аппликатуру ученика консерватории. Джесси послушался. Раскрыл рот шире; позволил члену проникнуть глубже и встретил первый глубокий толчок, пришедшийся точно по гландам. Затем принял повторный, третий и ещё целую плеяду таких же, с нарастающим ритмом, пока глаза не заслезились от напряжения. Левая рука по-прежнему лежала на бедре Уайта — якорем, связью, ориентиром, за который ещё можно было держаться, не потеряв себя. А правая… уже будто чужая, добралась до ремня, нашарила застёжку и с громким «вжи-ик» расстегнула джинсы. Джесси едва не охнул от облегчения. Рука, словно ведомая самим дьяволом, заскользила вверх-вниз по члену, по-прежнему копируя движения рта. Казалось, как в лаборатории, он был связан с происходящим единой системой трубок: каждое движение отдавалось протяжным эхом внутри, влажность во рту и на пальцах ощущалась одним веществом. Всё смешалось. Он начал двигаться быстрее; реже глотал, бессильный сосредоточиться, но упорнее водил языком. Сосал — то как голодный пёс, то как опытный, извращённый любовник, проживший десятки жизней в этом умении. Щёки втягивались, подбородок блестел от влаги, а горло уже не сопротивлялось. Сопротивление было бесполезно. Рука Уайта сжала затылок сильнее, почти до боли. Джесси сразу понял: сейчас. Он сам углубил движение, позволив члену скользнуть дальше, а рукой сдавил себя с такой силой, что перед глазами заплясали искры. В теле не осталось ничего, кроме импульсов, выстроенных в цепочку: язык — ладонь — горло — член. Не было уже ни воли, ни сознания. Он стал реакцией, не человеком: цепью молекул, собранных в точной последовательности, направленной к неизбежному. Их с Уайтом ритмы совпали, как два вещества, достигших критической температуры, когда было достаточно всего капли — одного толчка — чтобы всё вспыхнуло. Чтобы катарсис, сжатый до предела, наконец разорвал их обоих в клочья. Уайт издал низкий, почти звериный стон; пальцы на затылке сжались до дрожи, и бёдра дернулись вперёд в последнем неконтролируемом толчке. В то же мгновение Джесси почувствовал, как собственное тело достигает предела: жар, копившийся внизу живота, разорвался, как стеклянная колба под избыточным давлением, и волна наслаждения, ослепляющая, стремительная, прокатилась от паха до самых кончиков пальцев, выгибая поясницу в сладкой, почти невыносимой судороге. Сперма обильно заполнила рот и, горячая, потекла через губы, по подбородку, стекая на шею. Это была не просто химия — алхимия. Превращение боли, страха и желания во что-то большее. Джесси бросил взгляд в сторону — всего на мгновение, инстинктивно, как зверь, почуявший движение, — когда дверь лаборатории дрогнула, и в узкой щели мелькнула фигура: Вэл, с широко распахнутыми глазами, полными шока. Лицо, бледное, как мел, исчезло так же быстро, как появилось, сменившись звуком торопливых шагов, удаляющихся по коридору. Сердце пропустило удар. Джесси сглотнул, чувствуя, как вкус Уайта смешивается с горьким привкусом паники. Медленно, почти механически, он отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Джинсы были влажными. В голове пульсировала единственная мысль: «Что теперь?». Он заставил себя подняться. — Ну, мистер Уайт, — сказал хрипло, — это было… познавательно. Уайт наконец повернул голову. Взгляд был тяжёлым, но не злым — скорее, смотрел на Джесси, как на уравнение, которое так и не удалось решить. Он поправил брюки, всё ещё тяжело дыша, и пробормотал: — Пинкман… ты… Джесси не дал ему закончить. Лишь пожал плечами, будто отмахиваясь от чего-то незначительного, и направился к своему месту, стараясь не смотреть на дверь. Вэл ушла, но её взгляд остался на подкорке — заноза, которая будет ныть позже, когда эйфория спадёт. Но пока он чувствовал себя живым. Опасно, безумно, но живым. О метамфетамине Уайт больше не говорил.

☢☢☢

После утреннего обхода с поисковой группой толстовка пропиталась запахом гнилого бурелома и сырой земли. Джесси упёрся носом в костяшки сцепленных пальцев, чтобы не чувствовать болотную вонь. Где-то на заднем плане звучал голос учительницы — деление клеток, мембраны, рибосомы, плевать. Он знал о биологии всё, что было действительно важно. Знал, как сжимается горло от давления. Как вены вздуваются, когда не хватает воздуха. И как мышцы дёргаются, когда страх и возбуждение сливаются в единый поток. Он всё ждал, когда миссис Локвелл скажет: «Особь Д. Пинкман. Самец. Экземпляр тревожный. Склонен к саморазрушению. Периодически проявляет поведенческие аномалии сексуального характера». Но нет. Прошло уже пол-урока — Джесси по-прежнему сидел без дела, не отрывая взгляда от разлинованной страницы. Слова расплылись в нечто аморфное, как клетки под микроскопом на пределе резкости. Или как силуэт, заставший в дверях кабинета химии накануне. Вэл. Имя всплыло в голове неожиданно, будто шёпот прямо в ухо, и рука вздрогнула, машинально выводя на полях неаккуратную спираль. Вчера он так и не написал ей. Точнее, долго смотрел на открытый диалог, не зная, что именно сказать. «Ты всё не так поняла» — слишком жалко. «Это не то, что ты думаешь» — слишком трусливо. А «что думаешь — то и было» казалось уже вызовом. Вздохнув, он уткнулся лбом в сцепленные пальцы, твёрдо решив: после уроков — к Вэл. Во что бы то ни стало. Надо было знать наверняка, успела ли та рассказать о случившимся или… не осмелилась. В голове легко рисовались обе версии. И как Валери, захлопнув дверь, облокачивается о стену, пытаясь отдышаться, как, хватая за руку первого встречного — подругу, преподавателя, охранника, — заговаривает, сбивчиво, испуганно, с тем особым надломом в голосе, от которого сразу понимаешь: что-то произошло. Или, наоборот, — мчится на выход почти бегом и садится в первый попавшийся автобус, надеясь забыть всё, как страшный сон. Любой из этих сценариев был возможен. И в каждом — отголоски необратимых последствий. Ручка выскользнула из руки, упав на пол с глухим стуком. Вздохнув, Джесси наклонился, чтобы поднять её — и в этот момент дверь в класс распахнулась. В проёме застыла фигура директора Харриса, одетого, как по уставу: рубашка натянута под жилетом, брюки со стрелками, галстук в тёмную полоску. Всё в его облике было безупречно, как и положено — за исключением лица. В напряжённой линии рта и морщинах у глаз читалось: ничего хорошего не будет. — Джесси Пинкман, — позвал. — Пожалуйста, пройдите со мной. В кабинет. Класс замолк, и в комнате стало странно тихо, как бывает за секунду до грозы. «Сука, всё-таки рассказала?» — Джесси медленно поднялся с места, стараясь держать лицо. Может, не рассказала. А если рассказала — что именно? Что она вообще могла сказать? Что она видела?.. — Вещи забираю? — спросил, обводя взглядом стол. Послышалось короткое: «Да». Взгляд украдкой уловил движение сбоку: миссис Локвелл, застывшая у доски, по-матерински ему кивнула; в глазах — сочувствие. «Этого еще не хватало» — громко вжикнув молнией, он неохотно двинулся на выход, затылком чувствуя взгляды, догадки и сплетни, брошенные вдогонку. Спина горела, точно на ней проступило клеймо «виновен». Знакомое чувство, подумал — и хлопнул дверью. Коридор начал тянуться бесконечно, как во сне: однотипные двери, тусклый свет, края стен. Шаги Харриса звучали гулко, отмеряя дистанцию; Джесси семенил следом, шаркая кроссовками, стараясь не отставать, и одновременно с этим — собраться. Привести в порядок сумбур мыслей, стучащих по кругу: «только бы не в полицию, только бы не Уайт, только бы не маме». Плана у него не было. Никаких заранее заготовленных фраз, никаких стратегий. Да и был ли смысл? Харрис ненавидел его. Всё началось со «случайного» косяка, найденного в школьном туалете. Дальше — по нарастающей: массовая драка у школьных ворот, где Джесси вроде бы не ударил никого первым, но именно его запомнили все без остатка; сорванные соревнования по баскетболу, потому что он кинул в судью бутылку воды, споря из-за фола, — «чистый фол, мать вашу». Затем шла череда мелких нарушений, но оттого не менее настораживающих с точки зрения администрации школы. Однажды он поджёг мусорку в учительской — «не специально, просто тушил окурок». Закрыл одноклассника в кладовке на перемене и забыл выпустить. Сфотографировал грудь медсестры через приоткрытую дверь, но попался. Снял кабинетную табличку с надписью «история» — и повесил на уборную. Свои поступки он всегда объяснял одинаково: «Просто прикол», но взгляд Харриса из раза в раз становился лишь тяжелее. Уже входя в кабинет, Джесси знал: он был самым жирным досье на стеллаже в углу и самым часто передвигаемым архивом с пометкой на корешке: «Проблема». Дверь закрылась с щелчком. — Садись, Пинкман, — сказал Харрис, усаживаясь сам и указывая на место напротив. — Поговорим. На стене — аккуратно выровненные грамоты, под стеклом — пожелтевшие фото выпускников, кубки, награды. Джесси плюхнулся на кресло, готовясь к худшему. — О чём? — скрестил руки. — Я пока не натворил ничё такого, чтоб прям разговаривать. Харрис приподнял бровь; откинулся на спинку кресла и постучал пальцами по столу. — Речь пойдёт о вчерашнем инциденте в кабинете химии. И о том, что ты собираешься делать дальше. Джесси заставил сидеть себя ровно. Он был бы рад поверить, что Вэл испугалась, растерялась, что промолчала. Но нет: она, пошла, рассказала, и не кому-то — не подруге, не случайной старушке на остановке, — а директору. Харрису. Сразу к верхам, как последняя крыса. Внутри закипело. «Не стучать на своих» было нерушимым кодексом в их тусовке, на уровне инстинкта, как у собак — «не гадить в своей будке». — Не понимаю, о чём вы, — процедил Джесси сквозь зубы, — и понятия не имею, что за инцидент. Надежда умирала последний. Директор по-прежнему мог зацепиться, например, и за кражу оборудования — накануне. Или гипотетически найденный чек на десяток походных спичек — как раз вчера вечером. Но если Харрис знал наверняка… — Хорошо, я поясню. Одна из учениц сообщила, что застала тебя в весьма… компрометирующей ситуации с неким молодым человеком. И пусть с тобой всё понятно, Пинкман, но лицо… партнёра разглядеть не удалость. Вопрос крайне прост: кто это был? На секунду — лишь на секунду — в сознании вспыхнуло облегчение. Не узнали. Значит, Уайт в тот момент стоял так, что свет падал не на лицо. Или камера, если вдруг была, не зацепила. Или — что больше было похоже на чудо — отсутствие привычного свитера сыграло на руку. Рубашка, рукава закатаны, не то тело, не тот силуэт. Всё размылось. Не склеилось. Не сложилось. И всё же радости не было. Без Уайта он остался с директором один на один. Один — с этим знанием, телом, ртом и руками, которые вчера держали чужой член, а сегодня — вцепились в подлокотники кресла, чтобы не выдать дрожь. — Компрометирующая ситуация… это как? Харрис поднял бровь. — Хочешь, чтобы я зачитал письменные показания? …Колени на плитке, расстёгнутые брюки, горло, работающее в ритме, тяжёлое дыхание… — Да, пожалуйста, — выдохнул, решив, что, если уж падать, так не спиной, а лицом вперёд. Хмыкнув, Харрис достал из ящика аккуратно сложенный листок, расправил с педантичной точностью и взглянул на строчки: — «Открытая дверь в кабинет. Джесси Пинкман на коленях. Партнёр стоит у стола. Джинсы и нижнее бельё приспущены. Движения характерные. Голова Пинкмана — в зоне паха. Наблюдались ритмичные поступательные действия. Я вышла сразу», — прочёл без выражения. В кабинете повисла напряжённая тишина. — Красиво написала, — сказал Джесси, не поднимая глаз. — Прям... поэтично. — Пинкман, — Харрис едва не взвыл, — в данный момент ты не в том положении, чтобы иронизировать. — А в каком я, по-вашему, положении? С колен, как написано? — …Говорят, присутствие родителей зачастую развязывает язык нарушителем, — Харрис сжал губы. — Может, и мне вызвать твою мать? «Как низко». — Слушайте… — Джесси усмехнулся, но в голосе уже не было прежнего задора. Только раздражение и тонкая грань отчаяния. — Вы ж не серьёзно поверили этим слухам? Мало ли, кто когда на коленях сидит. Может, я батарейку уронил. Или линзу. Или пыль с пола ртом собирал ртом, потому что уборщицу уволили. А может, это ваще был какой-то левый чувак. Я ж не единственный в толстовке по школе шароёб… шарюсь. — Только не говори, что решил сыграть в игру «меня там не было, я ничего не знаю, — директор устало скривился. — Подумать только. После всего, что на тебе уже висит? После того, что видели? — А что видели? — он подался вперёд. — Тень на стене? Силуэт? Голову в районе ширинки? Да, жёстко, согласен, только всё это — догадки. Видео есть? Отпечатки? Да нихрена. Только трёп какой-то дуры и безосновательные выводы. — Валери Вудсон — уважаемая ученица, — отрезал Харрис. — И если ты продолжаешь упорствовать, вместо того чтобы взять на себя ответственность за то, что видел человек с безупречной репутацией… — Репутацией, — Джесси встал. — У меня тоже есть репутация, мистер Харрис. И вы знаете, какая. Так что не стройте из себя хрен знает что: вы с самого начала хотели поверить в худшее. — Я хотел бы понять, с кем ты был. Неужели тебе настолько плевать на своего… партнёра, что ты даже не попытаешься внятно прикрыть его, смягчив дальнейшее наказание? Мы же всё равно узнаем, что за ученик это был. Так вот оно что. Вот, к чему всё вело. Джесси замер, рассмеявшись почти беззвучно. Назвать Уайта? Ни за что. Он скорее уйдёт из школы, чем выдаст его. — Короче, имени ждёте? — сказал, глядя прямо. — Так вот: его не будет. Ну, типа, если Валери не знает, то откуда знать мне? Меня ж там не было, верно? Харрис долго молчал. В глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. — Ты довольно проблемный, Пинкман, — произнёс холодно спустя паузу. — Особенно учитывая всё, что у тебя происходит. Мистер Пинкман пропал, это тяжело, понимаю. Но то, что ты творишь… переходит все границы. Я не закрою на это глаза. Не в этот раз. Упоминание об отце было как удар под дых. Джесси стиснул зубы, стараясь не показать, как сильно это задело, но пальцы больно вцепились в молнию толстовки. — И что? — спросил с вызовом. — Что вы теперь сделаете? В угол поставите? Вновь открывая ящик стола, директор покачал головой. Он достал папку, положил перед собой, но не открыл. Просто постучал по обложке пальцами. — Ты отчислен, Пинкман. Мы не можем позволить, чтобы подобное происходило. А особенно — повторялось. Ты и раньше доставлял проблем, но это… это уже слишком. Джесси замер. Отчислен? — С хера ли?! — вырвалось громче, чем он хотел. — Отчислен? Да за что?! За то, что кто-то что-то увидел и, возможно, не так понял? Ни фактов, ни доказательств! — резко шагнул вперёд. Лицо пылало от смеси унижения, злости и паники. — Имени второго вы не знаете, никто не пострадал, никакой жалобы — ни-че-го. Всё, что у вас есть — фантазия отличницы! Харрис не шелохнулся. — Этого достаточно, чтобы создать небезопасную атмосферу в образовательной среде. Мы должны думать не только о тебе, Пинкман, но и о других учениках. О тех, кто чувствует себя незащищённо, когда в школе происходят… непристойности. И кроме того, это не единичная выходка, — наконец, открыл ту самую папку. — Администрация приняла решение. — Но… — Можешь подать апелляцию, — выразительно сказал, не поднимая глаз и продолжая перебирать бумаги. — У тебя будет возможность оспорить данное решение. Три недели, в среднем. — То есть без суда, без следствия, просто так — пошёл вон, да? — Тебе не восемь лет, Пинкман, — покачал головой. — Случившееся — не более, чем закономерность. Логичный итог цепочки твоих поступков. Ты нарушал правила, игнорировал предупреждения, провоцировал, врал, подставлял других. Теперь, когда дело дошло до повторного инцидента, школа не может просто игнорировать ситуацию. Или делать вид, что ты — сбившийся с пути подросток. Ты сделал выбор. Мы — лишь фиксируем его последствия. — У меня сраный отец пропал. Мать срывается. Я хожу в поисковые группы до рассвета — но вы, конечно, решаете, что вот это — мой главный грех?.. Харрис ничего не ответил, и вдруг Джесси понял: неважно, что он скажет. Его отчисляют не за конкретный проступок, а просто за то, что он — Пинкман. Точка. Внутри медленно развернулась чернеющая, как нефть, ярость. В её центре — единственное слово, расправившее щупальца по горлу, груди и позвоночнику: «плевать». Плевать на школу, на Харриса, на аттестат, на правила, которые он не мог соблюдать. Но Уайт будет в ярости. Или может, тоже почувствует облегчение от того, что Джесси больше не будет путаться под ногами?.. Ноги донесли горящее злобой тело до порога. Щёлкнула ручка. — Спасибо за поддержку, мистер Харрис. Знаете, — бросил Джесси через плечо, не оборачиваясь, — даже если бы я, сука, поджёг здесь кого-то живьём, у вас бы хватило совести сначала разобраться, прежде чем выкидывать из школы, — и вышел, громко хлопнув дверью. Отчислен. Из-за Вэл. Из-за Вэл. Из-за Вэл. «Дура, дура, дура, какая же сука». Он шёл по коридору быстро, почти на автопилоте, не замечая лиц и не слыша шагов за спиной. Кто-то окликнул по имени — может, преподаватель, может, одноклассник, — но не стал поводом остановиться или хотя бы замедлить шаг. Джесси понимал: формально — виноват он сам. Он встал на колени. Он потянул за язычок молнии. Он полез туда, куда, наверное, не стоило. И всё же сейчас было жизненно необходимо кого-нибудь обвинить — и Вэл, в отличие Харриса, была идеальной мишенью. Удобной. Яркой. Слабой. Было легче злиться на неё, чем столкнуться с правдой: он полез на колени не из любви и даже из мести, а чтобы Уайт забыл о мете. То есть — в очередной раз сделал глупость из-за наркотиков. По-пинкмановски. Коридоры гудели от шума перемены: дети кричали через весь этаж, где-то захлопнулась дверь, хлопали шкафчики, шуршали бумажки, мелькали рюкзаки. Всё смешалось в гулкий поток; Джесси шёл против него, как сквозь водоворот, ловя глазами одну-единственную фигуру. Худощавая, с джинсовкой, будто сбежала с репетиции гаражной группы. Тёмные волосы, чуть растрёпанные. Татуировка-бабочка на пояснице. Валери. Она стояла у перил, опираясь на локоть, как ни в чём не бывало. Рядом — две подруги, хихикающие над экраном телефона. Лёгкая ухмылка, задорный прищур. Но стоило взгляду случайно пересечься с Джесси, улыбка тотчас сползла с лица. Она поняла. Уже всё поняла, до того, как он подошёл, оттесняя подруг плечом. — Пинкман, чё ты… — начала одна из девушек, но Джесси даже не повернул головы. Пронёсся мимо, будто той вообще не существовало. — Вэл, — прорычал, хватая за запястье. — Поговорить надо. Сейчас. — Э-э! Отвали, — Валери попыталась выдернуть руку, но хватка была слишком крепкой. — Джесси, охренел? Пусти, ну! В голосе — злость, сквозь слова — тревога. Джесси молча протащил девушку сквозь коридор, игнорируя крики позади — «Ты чё творишь?!», «Алё-ё», «Остановись!» — и пинком открыл ближайшую дверь. Кладовка между кабинетами. Внутри — запах тряпок, влажной пыли, хлорки и тишины. Он втолкнул Валери внутрь, сам ввалился следом и захлопнул дверь. На секунду — пауза. Только их дыхание. Вэл попятилась. — Совсем ебанулся, да? — шумно втянула воздух, потирая запястье. — Хочешь, чтоб я и за это тебя сдала? — За это? — глаза бегали, ища, за что бы зацепиться, лишь бы вытеснить из груди желание ударить наотмашь. И с кровью. — А за то, что уже сдала, совесть не давит? — Нет, — вскинула подбородок. — Потому что ты, блядь, в школьной лаборатории… Ты вообще видел себя? Да ты на коленях стоял, Джесс! В школе! С кем?! Думал, никто не заметит? Он отвернулся, прошёлся по тесной кладовке, шлёпая кроссовками по линолеуму, как загнанное животное. Резко провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть эмоции, а потом яростно ударил кулаком в шкаф с швабрами — жестко, вслепую, так, что тот дрогнул. — Ты… — развернулся обратно. — Ты серьёзно, позоришь меня за это? Я стоял на коленях? Да, блядь. Стоял. Но это точно не твоё дело, — вздохнул со злым рёвом. — А знаешь, что твоё дело? То, что меня отчислили, Вэл. Всё. Я больше здесь не учусь. И это — на твоей совести. Валери хрипло рассмеялась, срываясь на фальцет. — Кто кому полез сосать в школьной лабе? Я? Или ты? Так что не переводи стрелки!.. Джесси шагнул ближе; резче, чем собирался, и — потребовался всего миг — поднял руку. Пальцы сжались на джинсовом воротнике, плечи сдвинулись, прижав тонкое тело к стене. Не сильно. Не так, чтобы навредить, — но достаточно, чтобы Валери почувствовала: он на пределе. Едва сдерживается. — Ты пошла к Харрису, — выдохнул сквозь зубы. — Ты всё раздула. Просто хотела, чтобы это был не кто-то, там, в кабинете, а ты, да? — Отъебись, — ногти оставили красные борозды на коже. Во взгляде полыхало всё: злость, стыд, задетое самолюбие и ревность. Чистая, сырая, острая. — Ты… — сорвалась, не сразу найдя нужных слов, и выругалась вполголоса. — Я видела, как ты на меня смотришь. Всё это время. Ты делал то шаг вперёд, то назад. Вёл себя так, будто хочешь, но не можешь. Я думала — просто боишься. Или не уверен. А потом я вижу это, и оказывается, — посмотрела прямо, — что Пинкман — педик. Валери метнула это, как нож, без изящества, без паузы, в лоб — но попала. Педик. Слово не было новым. Оно звучало на улицах, на переменах, от старших, в шутках, в драках, в оскорблениях, на заборах маркером. Всю жизнь — где-то рядом. Но всегда о других. Никогда — о нём. Кровь ударила в виски. — Вчера. Ты следила за мной? — ударил кулаком по стене за затылком. — Отвечай. — Не переоценивай себя, — девушка охнула, цепляясь за кислород. — Мы с ребятами часто тусим в лабе после уроков. Из-за ваших с Уайтом допов кабинет почти всегда открыт, вот мы и… используем его. Храним травку, иногда курим, потому что вентиляция хорошая. Никто не шарился за тобой, ясно? — вытянула голову так, чтобы было удобнее отвечать. — Я просто зашла за своим стаффом, а там ты… на коленях, с этим… кем бы он ни был. Кстати, кто это был? Уолтер-младший, да? Неслабо ты этого инвалида присадил, получается… Не Уолтер Уайт. И всё равно — близко. — Чё? — он не успел даже осмыслить, как уже сделал шаг — тело само двинулось на звук, как на выстрел. Половицы под ногами жалобно скрипнули. — Чё ты сказала? — Я спросила, кто это был, — повторила Валери с нажимом. — Уолтер-младший? Что логично. Он втрескался в тебя по уши, а ты решил воспользоваться моментом. Ну и нормально. Ты же любишь, когда тобой восхищаются, да? Когда в рот смотрят, — и усмехнулась. Не весело, не зло. Грязно. Как будто имела право. Но она не имела. — Знаешь, Вэл, — сказал Джесси почти шёпотом, — я сейчас и так на волоске. Под следствием. Один шаг — я в тюрьме. Как думаешь, мне есть что терять? Если я прямо сейчас тебя задушу, это как-то ухудшит моё положение?.. — Да чё я сказала?.. Зелёные глаза расширились, и впервые в них появилась настоящая паника. Валери тотчас попыталась оттолкнуть руку, но Джесси крепче сжал запястья, подтянув над головой. Наклонился ближе. Лицо застыло всего в нескольких сантиметрах от щеки, по которой начала расползаться тушь. — Я могу это сделать, — тихо продолжил, но старался быть вкрадчивее: так, чтобы каждое слово вибрировало до костей. — Прямо тут. В этой вонючей кладовке. Никто не услышит. А когда тебя найдут, знаешь что? Мне будет похер. Вэл задрожала. — Джесси… пожалуйста… — выдавила сквозь всхлип. — Прости… Я не хотела… Я просто… не знала, что так будет… я испугалась, окей? Я не думала, что тебя реально отчислят, я… Казалось, она говорила без надежды быть услышанной, а просто чтобы выговориться; унять нарастающий страх. Слова путались, спотыкались, ломались на полуслове. Слёзы катились по щекам, скапливаясь у подбородка. Джесси смотрел на происходящее, не моргая. Внутри что-то менялось: бешенство, которое бушевало минуту назад, начало медленно оседать, как пыль после взрыва. Остались только отвращение, усталость… и слабое, едва заметное чувство жалости. К ней. К себе. Ко всему. Он убрал руку. Не резко — скорее машинально, будто только сейчас осознал, что по-прежнему держал; и отступил. — Испугалась, — повторил хрипло. — Ну конечно. Валери вытерла лицо рукавом, вздрагивая. Она выглядела уже не злобной, не язвительной, не той, с кем они мерялись колкостями за соседними партами, а просто… сломанной. — Забей, — сказал, развернувшись к двери. — Забудь, этого — не было. И если хочешь себе добра… прикуси язык. Он вышел из кладовки, толкнув дверь плечом. Свет из коридора ударил в глаза резче, чем ожидалось, и на секунду всё вокруг потеряло резкость: шум, свет, силуэты, лестничные пролёты. Перед лицом оказались подруги Валери — обе с одинаково округлёнными глазами и прижатыми ко рту руками, будто только что услышали выстрел. Одна из них что-то хотела сказать — кажется, по имени, кажется, на «Джесси», — но он уже махнул рукой. — Не сейчас, — и прошёл мимо. Ноги двигались сами. Люди, что попадались на пути, были размыты, как в тоннеле. Пара старшеклассников что-то обсуждали, хохоча — мимо. Учитель математики шел с кипой бумаг — мимо. Вахтёрша поздоровалась по привычке — он не ответил. Джесси Пинкман выпал из этой системы, всё. В ней не осталось ни одной ячейки, куда можно было бы вписаться: ни в класс, ни в кабинет Харриса, ни к доске… ни в лабораторию Уайта. Так, отчисление отняло не просто парту и расписание. Оно выдернуло последнюю, хрупкую ниточку, связывающую его с Уайтом, и разрезало пополам. Школа была их общим — легальным — пространством. Официальным поводом. Убежищем, где под видом «допов» они могли встретиться, перекинуться парой слов у раковины, мимоходом коснуться пальцами пробирки и не вызвать подозрений. Без школы ничего этого не осталось. Ни случайных взглядов в коридоре. Ни обсуждений формул, превращающихся во что-то большее. Ни возможности быть рядом — хоть и на расстоянии вытянутой руки. «Как теперь быть?» — подумал, открывая свой шкафчик. Петли заскрипели. Пальцы на автомате начали выгребать всё подряд: мятую пачку сигарет, зажигалку с облупленным логотипом, потрёпанные тетради с каракулями, где химические схемы соседствовали с бессмысленными рисунками. Пара ручек, одна с треснутым корпусом, другая — пустая. Он даже не помнил, когда последний раз писал что-либо ещё, помимо химии… Молча сгрёб всё в рюкзак — не выбирая, не сортируя, — и захлопнул дверцу с такой силой, что металл отозвался гулким хлопком, прокатившимся эхом по коридору. Уайт не придёт к нему домой — это было слишком рискованно. А Джесси не мог просто взять и заявиться к нему в ответ. Постучать в дверь и сказать… что? «Эй, мистер Уайт, меня выгнали, но я всё ещё хочу учить с вами химию»? Или, может, «Я всё ещё хочу того, что было вчера»? И тогда, в ванной; и тогда, у раковины во время мытья посуды.. Он скривился, как от удара, и сжал зубы, будто мог перекусить собственный стыд. Голова Уайта, откинутая назад. Сжатые пальцы на краю стола. Приглушённый, едва сорвавшийся стон. Тепло кожи, вкус, давление. «Соберись», — мысленно рявкнул на себя. Но правда была в том, что он не знал, как теперь жить без этого. Уайт был якорем; точкой, вокруг которой вращалась вся его жизнь. Даже когда они ссорились. Даже когда Уайт смотрел в глаза с холодным разочарованием. А теперь?.. Джесси вышел из школы, задушливо глядя по сторонам. Прошёл мимо спортплощадки, мимо скамейки, где курил на переменах, мимо стены, на которой недавно оставил надпись «FUCK SCHOOL». Можно было поехать домой, в свой гараж, к пробиркам, зиплокам с крошкой мета. Можно было, наконец, начать варить, как он и планировал. Но… Он достал телефон, открыл список контактов и застыл, уставившись на строку: «Мистер Уайт». Теперь его имя казалось чужим, как будто принадлежало не человеку, а секретному файлу, доступ к которому отобрали. Палец завис над кнопкой вызова. Позвонить? Написать? Сказать, что его отчислили, что Вэл всё сдала, что он теперь никому не нужен и не знает, куда себя девать? Или просто… исчезнуть. Как отец. Как те, кого потом вспоминают шёпотом: «…когда-то здесь учился». Он сжал телефон до хруста пластика, — экран мигнул, будто от боли, — и в следующий миг убрал устройство обратно в карман. Если Уайт захочет его найти, он найдёт, решил. А если нет… что ж. Он справится, как и до этого. Вопреки. Ведь даже когда выхода не было, и оставалось только идти — босиком, по битому, с разбитыми руками и затёртым сердцем, — Джесси всё равно находил в себе силы на ещё один шаг вперёд. Он справлялся, даже когда отец смотрел «сквозь», как на пустое место. Справлялся, когда мать бросала в лицо: «ты позор семьи». Справлялся, когда друзей сдувало, как пыль, стоило начаться дерьму. И справлялся, когда били. Когда обманывали и когда никто не подставлял плечо, он всегда вытаскивал себя сам: на кулаках, на упрямстве, на последнем ошмётке нерва. Так что да, он справится. И сейчас — тоже. В конце концов, прежде чем выпустить партию на улицу, каждый варщик непременно делает первую затяжку сам — вечером он поступит так же. Возьмёт собственные, возможно, неидеальные кристаллы, снимет маску, поднесёт щёпоть к носу и, с тостом: «За науку», сделает глубокий вдох. Вдохнёт до самой середины себя. И, может, тогда, в этом химическом затмении, ледяном жаре и звенящей тишине, его, наконец, отпустит.