Обращеныш, который меня ненавидит

Николай проснулся, как от кошмара: резко, в затылке пульс стучал так, словно под подушкой - включённый сабвуфер. Он вывернулся из одеяла, перекатился на край кровати, нашарил телефон, рванул на себя, выдергивая провод зарядки вместе с блочком из розетки. Половина четвертого утра, на экране - длинная вереница уведомлений, которые он смахивает и откладывает телефон обратно на постель. В комнате не слишком темно, Николай видит свой силуэт в стеклянных дверцах шкафа, стоящего у стены, и белое облако одеяла за своей спиной. Он перестал нормально спать: то не мог уснуть, то просыпался под утро, как сейчас. И хотелось бы, чтобы виноваты были кошмары, но кошмаров ему не снилось, снилось приятное, счастливое и всякий раз, когда он осознавал, что это сон, его брала такая тоска, что он просыпался и не мог больше заснуть. Николай вновь взял телефон, покрутил в руках, позалипал в видео, отложил и снова уставился в темноту. В это время, в самый темный час перед рассветом, он чувствовал себя уязвимей всего. Зачем так терпит, зачем так борется? Вот, руку протяни и забери все, что хочешь... Он набирает номер, его нет в списке контактов, но Мухич когда-то прислал в сообщении, гудков много, пять или шесть, кажется, что не ответит никто. - Слушаю. - На том конце голос совсем не сонный. Николай переворачивается лицом в подушку, перекусывает наволочку острыми зубами, почему ему так плохо, так давит в груди, хотя почти две сотни лет прошло? Обращенный, преданный, говорит, что ненавидит, только ложь это. - Спишь? - Николай ставит телефон на громкую, ложится рядом щекой на матрац, глаза закрывает. - Нет, - на той стороне нет вопросов, почему Николай звонит ему посреди ночи. В телефоне тихо, словно Яков и сам в постели, интересно, он для него тоже неизвестный номер или записан, и как записан? - А что делаешь? - Николай не знает, что еще спросить, он звонит, потому что иначе ночь вывернула бы его наизнанку, сожрала, как нечисть в Диканьке, когда он затаился за тонкой меловой линией. - Читаю. - Что-нибудь на французском, эпохи Регентства? - Яков усмехается на это в динамике. - Не так пафосно. Я читаю «Жизнь взаймы» Ремарка. - Никогда не читал. Про что она? - В трубке сначала тишина, далекий шелест страниц, словно книгу закрывают, а затем ответ. - Она про женщину по имени Лилиан, в юности она пережила Вторую мировую, а затем у нее диагностировали болезнь легких. - Туберкулез? - Да. Она жила в пансионте высоко в Альпах, где воздух, как считалось, чище и такие больные живут дольше, но больничная обстановка и предписания угнетали ее. Однажды туда приезжает гонщик по имени Клерфэ, навестить своего тоже больного коллегу. - И она уезжает с ним? - Да, сбегает прочь, оставив наверху все, что ее тяготило, жаль, что болезнь там она оставить не могла. - У них с Клерфэ был роман? - Не сразу, он просто вез ее, хотя у них и была одна ночь, но по прибытии в Париж она поселилась отдельно, а он и вовсе скоро уехал. Лилиан жила как в последний раз, ведь до следующей зимы шанса дожить у нее практически не было. И когда Клерфэ встретил ее вновь, он был от нее без ума, она была отчаянна и жадна до жизни и оттого прекрасна. Она ничего не откладывала на потом, потому что потом у нее не было, не было времени сомневаться, решаться. Раскаиваться ей уже не пришлось бы. Яков замолчал. Николай понял, что упирается в ребро телефона носом, ловит слова, закрыв глаза. Слушает его, как раньше, когда тот рассказывал ему байки, сидя за столом на постоялом дворе. - А что бы ты сделал, если бы знал, что времени нет ни на что? - внезапный вопрос заставляет Николая вздрогнуть, и ему бы солгать, но он не в силах. - Я бы... попросил тебя приехать, прямо сейчас, пока рассвет не наступил, - он пожалеет об этих словах? - Почему не попросишь? - В трубке слова и тишина, словно Яков отходит или не дышит совсем, и не будет дышать, пока ответ не получит. - Потому что, в отличии от Лилиан, у меня есть вечность. - Чтобы мучать меня? -Тебя. - Он опускает голос до шепота, но знает, что Яков все равно слышит. - И себя. - Это невыносимо! - Тогда зачем ты ответил на мой звонок? - Потому что иначе было бы еще невыносимей. - Голос Якова звенит, но он глушит его, отвлекается на другую тему. - У тебя длинные волосы сейчас? - А? - он трогает концы, тянет к плечу, - Да. - Пришлешь мне фотографию? - Нет. Зачем? - Тебе идут короткие, но я скучаю по тем, что были. - Хватит. Расскажи, чем книга кончится. - Клерфэ разобьется в гонке и умрет, Лилиан вернется в пансионат и умрет там. - И счастья нет, получается? - Оно было, просто закончилось. - А есть хорошие истории? - У Ремарка они все хорошие. Персонажи находят радость даже в самые темные дни, и есть книги, где никто не умер. Хочешь, расскажу тебе «Тени в раю»? - Хочу. - Но не сейчас. Позвони еще, - Яков говорит, и опять тишина и нет дыхания. - Так ты моя Шехерезада? - Николай усмехается, и в груди тревожность вдруг превращается во что-то другое. Так же тянет, так же давит, но уже не больно, тепло. - Если захочешь. - Я бы мог погуглить это все. - И в чем счастье? - Яков почти повторяет его слова с той же интонацией. Николай улыбается, все так же с закрытыми глазами. - Ладно, я позвоню тебе еще. Но приехать не попрошу. - Упрямая нотка в голосе. - Сейчас не попросишь. Но у Шехерезады была 1001 ночь, а я знаю очень много книг. - Не будет такого. - Будет. Николай распахиват глаза, жмет на отбой, промахивается раз, но заканчивает разговор. Он переворачивается на другой бок, подтягивает колени к груди. В ушах бьется это «будет», «будет», «будет» - в крови, в пульсе, в сердце. Ведь правда будет, через тысячу дней или тысячу лет, но будет.